Текст книги "Воин Двенадцати Городов (СИ)"

Автор книги: Владлен Багрянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 12 страниц)

Глава 17. Битва Народов

Рассвет над высохшим соленым озером выдался тревожным и багровым, словно небо уже напиталось кровью, которой только предстояло пролиться. Когда первые лучи солнца разрезали ночной холод, Закарбаал закончил расстановку своих сил. Карфагенский полководец выстроил армию широкой, смертоносной дугой.

Ларс Апунас и его италийская когорта заняли место на правом крыле центра, плечом к плечу с лучшей тяжелой пехотой Карфагена. Слева от них возвышалась монолитная стена ливийских копейщиков – ветеранов, закованных в бронзовые анатомические кирасы и вооруженных длинными копьями, напоминающими греческие сариссы. Справа выстроились суровые иберийские наемники в белых льняных туниках с пурпурной каймой; они опирались на тяжелые овальные щиты-скутумы, а их руки привычно сжимали изогнутые, смертоносные фалькаты.

Закарбаал не стал прятать свои козыри. Впереди пехотного строя, словно бастионы живой крепости, выстроились три десятка боевых слонов – их бивни были окованы железом, а на спинах высились деревянные башенки с лучниками. Карфагенские боевые колесницы и легкая нумидийская конница расположились на флангах, готовые в любой момент сомкнуть клещи или отразить обходной маневр врага.

Спустя час ожидания горизонт на юге начал темнеть. Сначала появился низкий, вибрирующий гул, от которого мелкие камешки на солончаке начали подпрыгивать. Затем выросла гигантская стена красной пыли, из которой постепенно вынырнула армия гарамантов и их союзников.

Зрелище было первобытным и пугающим. Впереди, сверкая бронзовой чешуей панцирей, катилась лавина тяжелых гарамантских колесниц, каждая из которых была запряжена четверкой диких, взмыленных коней. За ними, заполняя всю долину, шло море пехоты. Ларс щурился от солнца, разглядывая врага: там были дикие насамоны, облаченные лишь в набедренные повязки и звериные шкуры, пещерные троглодиты, вооруженные кривыми ножами и легкими дротиками, и рослые, угольно-черные эфиопы с луками из рога. Это была дикая, необузданная сила самой Африки, решившая сожрать чужаков с севера.

Гул усилился. Гарамантские колесницы перешли на рысь, затем на галоп, постепенно набирая чудовищную скорость. Земля содрогнулась.

– Сомкнуть щиты! – рявкнул Ларс, и его голос потонул в реве надвигающейся бури. Три с половиной сотни италийских щитов с глухим стуком сдвинулись в единую стену.

Волна колесниц накатилась на карфагенские порядки. Закарбаал отдал приказ, и погонщики слонов погнали своих серых гигантов прямо навстречу колесницам. Раздался оглушительный треск дерева, ржание паникующих лошадей и трубный рев слонов. Живые бастионы Карфагена пробили бреши в атакующем строю гарамантов: кони в ужасе шарахались от запаха и вида слонов, колесницы переворачивались, сминая друг друга в кровавую кашу.

Но десятки экипажей всё же прорвались сквозь слоновий заслон и обрушились на пехоту.

Одна из колесниц, разбрызгивая пену с конских морд, влетела прямо в стык между италийцами Ларса и иберами. Околеванное бронзой дышло с хрустом пробило щит крайнего самнита, отбросив его на несколько шагов назад. Италийцы дрогнули, но строй не рассыпался. Вибий с ревом метнул свой тяжелый пилум, пробив грудь одному из скакунов. Колесница накренилась и рухнула на бок в облаке пыли.

Ларс перепрыгнул через бьющегося в агонии коня и оказался лицом к лицу с выпавшим из повозки гарамантским воином. На враге был чешуйчатый доспех из вываренной кожи пустынных рептилий, а шлем украшал плюмаж из страусиных перьев. Лицо гараманта, темное, с резкими, хищными чертами и татуировками на щеках, исказилось от ярости.

«Нет, – мелькнула спокойная, отстраненная мысль в голове Ларса, пока он парировал удар бронзового топора своим гладиусом. – Ничуть не похожи на этрусков. Прав был я, а не жрецы».

Коротким, выверенным движением Ларс вогнал клинок под подбородок врага, обрывая его боевой клич.

Колесничная атака захлебнулась. Часть экипажей была разбита о стену щитов и слонов, уцелевшие с трудом развернули коней и поспешно отступили за спины своей пехоты. Италийцы Ларса, как и иберы с ливийцами, устояли, быстро добивая раненых врагов и восстанавливая порушенный строй.

Но передышки не последовало. Пыль рассеялась, и на карфагенскую линию тяжелым, размеренным шагом двинулась вражеская тяжелая пехота. Это была элита царства Гарамы – рослые, широкоплечие воины, закованные в бронзовые нагрудники. Они несли огромные, прямоугольные щиты, обтянутые толстой бегемотовой кожей, которую с трудом брало железо, а в руках сжимали длинные, усаженные железными шипами копья и тяжелые секиры. В отличие от кричащих дикарей, они шли в пугающем, дисциплинированном молчании.

Раздался лязг металла о металл – две тяжелые пехотные линии сшиблись с такой силой, что хруст ломающихся костей и древков копий эхом разнесся по долине. Ларс принял на щит удар тяжелой секиры, от которого его рука онемела до самого плеча. Битва превратилась в безжалостную, тесную мясорубку. Воздух наполнился запахом распоротых внутренностей, пота и железа. Маний, хрипло ругаясь на латыни, работал копьем словно машиной, Вибий орудовал трофейной фалькатой, оставляя за собой просеку из разрубленных тел.

Солнце неумолимо ползло к зениту. Приближался полдень, превращая поле боя в раскаленную духовку. Соленая пыль забивалась в горло, кровь заливала глаза, а руки наливались свинцом от непрерывных ударов. И карфагеняне, и гараманты стояли насмерть, увязая в кровавой грязи, которую сами же и создали. До конца битвы было еще мучительно далеко, и исход этого дня скрывался за густой завесой пыли и смерти.

* * * * *

Солнце в зените превратило поле битвы у соленого озера в пылающий ад. В тот момент, когда казалось, что обе армии намертво увязли в кровавом равновесии, над грохотом металла и криками умирающих взвился пронзительный, полный невыносимой боли трубный рев.

Один из карфагенских боевых слонов, гигантский самец с обломанным левым бивнем, обезумел. Его толстая шкура была утыкана десятками вражеских дротиков, а погонщик, пронзенный стрелой в шею, безжизненным кулем свисал с шеи животного, запутавшись в ремнях. Ослепленный болью и паникой, неуправляемый левиафан резко развернулся. Не разбирая дороги, он понесся прямо на ряды собственной армии, сминая ливийских копейщиков и втаптывая в кровавую грязь и своих, и чужих.

В монолитном карфагенском строю образовалась страшная, зияющая брешь.

Гараманты мгновенно увидели эту возможность. Их предводители взревели, и в пролом, словно вода в прорванную плотину, хлынула отборная вражеская тяжелая пехота. Они не стали тратить время на расширение бреши, а ударили узким, смертоносным клином прямо в сердце карфагенской армии – туда, где на небольшом возвышении располагалась ставка главнокомандующего.

Закарбаал, до этого момента хладнокровно руководивший сражением и отправлявший резервы на угрожаемые участки, оказался в эпицентре схватки. Его окружал Священный Отряд – элита карфагенской аристократии в сияющих белых доспехах, – но натиск гарамантов был чудовищен. Вражеские воины, рослые, свирепые, рубили тяжелыми секирами наотмашь, прорубаясь к генералу. Закарбаалу пришлось обнажить свой широкий меч и лично отбиваться от наседающих дикарей, шаг за шагом отступая под их бешеным напором.

Ларс Апунас, чей отряд сдерживал фронтальный натиск правее прорыва, мгновенно оценил ситуацию. Если Закарбаал падет, вместе с ним рухнут и все тщательно выстроенные планы этруска. Потерять такого влиятельного и перспективного союзника, с которым он только-только нашел общий язык, было бы катастрофой.

Но своим наемникам он прокричал совершенно другое.

– Когорта, слушай мою команду! – рявкнул Ларс, перекрывая шум битвы, и указал окровавленным гладиусом на прорвавшихся гарамантов. – Если эти ублюдки прикончат генерала, нам никто не заплатит наше серебро! За мной!

– За серебро и выпивку! – радостно взревел рыжебородый Вибий, разваливая щитом лицо замешкавшемуся врагу. Маний поддержал его боевым кличем легионов, и три с половиной сотни италийских варваров, как единый стальной механизм, оторвались от своего участка фронта и ударили во фланг прорвавшемуся вражескому клину.

Удар тяжеловооруженных кампанцев и самнитов был сокрушителен. Они вломились в ряды гарамантов, сминая их щитами и безжалостно работая короткими мечами в тесноте. Ловушка захлопнулась. Гарамантская элита оказалась зажата между остатками Священного Отряда и свирепыми варварами Ларса.

Этруск, работая клинком с холодной расчетливостью мясника, прорубился в самый центр схватки, туда, где отбивался Закарбаал. Прямо на карфагенского полководца, занося тяжелую бронзовую секиру, пер огромный гарамантский вождь в доспехах из крокодиловой кожи. Ларс ударил сбоку. Он принял скользящий удар секиры на умбон своего щита, нырнул под широкую руку вождя и вогнал ему гладиус глубоко под мышку, туда, где не было брони. Гигант хрипнул, выронил оружие и рухнул к ногам Закарбаала.

В пылу битвы, тяжело дыша и утирая заливавший глаза пот, Закарбаал не произнес ни слова. Он лишь встретился взглядом с Ларсом и коротко, с глубокой признательностью кивнул. Этруск понял его без слов: долг жизни был выкован в крови.

Смерть вождя и уничтожение прорвавшегося авангарда сломили дух гарамантов. В битве наметился явный, неотвратимый перелом. Вражеские ряды дрогнули, попятились, а затем начали медленно откатываться назад, оставляя на песке сотни убитых. Карфагенская армия, воодушевленная успехом, приготовилась к решающему броску, чтобы превратить отступление врага в паническое бегство и полное уничтожение.

Но Африка решила иначе.

Небо на юге внезапно потемнело, приобретя зловещий, грязно-лиловый оттенок. Ветер, до этого обжигающий, но терпимый, превратился в ревущего демона. На поле боя с ужасающей скоростью обрушился хамсин – великая песчаная буря.

Стена плотного, колючего песка накрыла сражающихся, мгновенно сводя видимость к длине вытянутой руки. Песок забивался в глаза, нос и горло, дышать стало невозможно. Битва прекратилась сама собой – люди бросали оружие и падали на землю, закрывая лица плащами и щитами, пытаясь спастись от удушья. В этом ревущем хаосе, под прикрытием слепой стихии, армия гарамантов сумела оторваться от карфагенян и раствориться в бескрайней пустыне, спасенная богами песков от окончательного разгрома.

Глава 18. Пейзаж после битвы

Несколько дней спустя Великая песчаная буря казалась лишь дурным сном, но ее скрипучее дыхание все еще чувствовалось на зубах и в складках одежды. Карфагенская армия, изрядно потрепанная, покрытая коркой из пота и пыли, но не сломленная и сохранившая боевой порядок, осторожно продвигалась на юг. Закарбаал вел свои войска вглубь вражеской территории не для нового сражения, а чтобы закрепить за собой поле боя и убедиться, что угроза миновала.

К полудню на горизонте показалось облако пыли. Это возвращались высланные вперед разъезды нумидийской легкой конницы. В центре пыльного облака скакало несколько всадников в незнакомых одеяниях – послы гарамантов.

Закарбаал приказал разбить походный шатер прямо на иссушенной земле, чтобы принять прибывших. Как опытный политик и военный, он предпочел выслушать стороны по очереди. Сначала в шатер, где присутствовал Ларс и другие старшие офицеры, вошел командир разведчиков.

Склонив голову, покрытую слоем рыжей пыли, разведчик доложил с плохо скрываемым торжеством:

– Мой генерал, великой армии пустыни больше нет. Буря и ваши мечи сделали свое дело. После отступления от соленого озера и гибели их верховного вождя – того самого, которого зарубил этот северянин, – среди дикарей началась грызня. Вражеский альянс распался в первый же день. Эфиопы, троглодиты и гетулы забрали своих уцелевших воинов и разбежались по своим норам, проклиная гарамантов. О продолжении их похода на север не может быть и речи. Оставшиеся отряды Гарамы поспешно отступают к своим глубоким оазисам.

Закарбаал удовлетворенно кивнул и жестом приказал ввести послов.

Вошедшие гараманты ничуть не походили на побежденных дикарей, молящих о пощаде. Высокие, закутанные в синие ткани, скрывающие лица до самых глаз, они вели себя с ледяной, вызывающей надменностью. Это была классическая хорошая мина при плохой игре. Их предводитель заговорил на ломаном пунийском, его голос звучал высокомерно и сухо:

– Владыки Гарамы приветствуют генерала Карфагена. Мы пришли предложить мир, ибо пролито достаточно крови. Наш поход на север был вызван лишь одной причиной: ваши алчные таможенники и патрули перекрыли наши древние торговые пути, лишив нас законного серебра. Слухи о том, что мы шли завоевывать Новый Город – наглая ложь, распущенная вашими же врагами, чтобы стравить нас. Мы готовы повернуть колесницы назад и забыть об этой досадной стычке, при условии, что торговые пути к побережью будут заново открыты для наших караванов.

Ларс, стоявший в тени за спиной Закарбаала, едва заметно усмехнулся. Досадная стычка. Орда в несколько десятков тысяч копий, боевые колесницы и мобилизация всей пустыни – и все это ради «открытия торговых путей». Наглость гарамантов вызывала невольное уважение.

Закарбаал, чье лицо оставалось непроницаемым, как бронзовая маска, выдержал паузу. Он прекрасно понимал, что его армия измотана, слоны ранены, а вода на исходе. Гнаться за гарамантами вглубь Великого Песчаного Моря было бы самоубийством.

– Ваше предложение разумно, – холодно и веско ответил карфагенский полководец. – Окончательное решение о границах и торговых пошлинах примет Совет Ста Четырех в Карт-Хадаште. Но я не вижу причин, по которым мы не могли бы заключить предварительный мир прямо сейчас и остановить кровопролитие.

Когда формальности были улажены и надменные послы пустыни, получив гарантии перемирия, покинули шатер, Закарбаал тяжело опустился на походный стул. Железный генерал вдруг показался очень уставшим стариком. Он потер покрасневшие от песка глаза и процедил сквозь зубы:

– Пусть думают, что обманули нас. Пусть возвращаются в свои пески. Но рано или поздно, когда Карфаген не будет отвлечен войнами в Сицилии и Ливии, мы соберем такую армию, от которой не спасет ни одна буря. Мы придем на юг и растопчем их оазисы в пыль. Никто не смеет угрожать Новому Городу и уходить безнаказанным.

Ларс Апунас молчал, глядя на пунийца. Но в голове этруска, подобно ударам кузнечного молота, билась совершенно иная мысль. Он вспомнил своих кампанцев, марсов и умбров. Сброд варваров-наемников, которые только что выдержали удар африканских колесниц, перенесли невыносимый зной и не дрогнули.

«А что, если Карфаген не успеет этого сделать? – холодно подумал Ларс, переводя взгляд на выход из шатра, за которым палило чужое солнце. – Что, если однажды это сделают мои наследники?»

В эти тяжелые дни, пропитанные кровью и потом, он окончательно понял одну простую истину: италийцы могут сражаться в Африке ничуть не хуже, чем аборигены. У них достаточно ярости, стали и дисциплины, чтобы покорить эти земли. Африка не была неприступной крепостью для северян. Тем более что сами пунийцы – высокомерные владыки Карфагена – тоже не были здесь аборигенами. Они были точно такими же пришельцами из-за моря, торговцами из далекой азиатской Финикии, просто приплывшими сюда на пару веков раньше. Если одни чужаки смогли выстроить здесь империю, что мешает другим чужакам, с более острыми мечами, однажды прийти и забрать ее?..

Снаружи протяжно и хрипло запели медные трубы. Приказы были отданы. Карфагенская армия, выполнившая свою задачу, тяжело разворачивалась в походные колонны. Поднимая в небо новые тучи пыли, войска поворачивали на север, в сторону Карфагена, где Ларса Апунаса ждала самая важная битва – битва в кулуарах Совета Ста Четырех.

Глава 19. Триумфатор

Армия Карфагена вернулась с юга окутанная славой и густой рыжей пылью, но великий город не спешил распахивать перед ней свои тяжелые бронзовые врата. Триумф, рев труб и лязг оружия оставили за городскими стенами. Там, на широкой равнине Мегары, был разбит колоссальный лагерь. Отцы Карт-Хадашта, умудренные опытом поколений, прекрасно знали: нет ничего опаснее для богатого торгового полиса, чем ошалевшая от крови, жары и долгого воздержания армия, впущенная на узкие улицы.

В лагере царил управляемый хаос победителей. Здесь же, под навесами из полосатой парусины, писцы и казначеи честно отсчитывали звенящие серебряные шекели, выплачивая наемникам обещанную награду и долю от скудной гарамантской добычи. Рядом уже дымились жаровни, ломились от мяса и лепешек длинные деревянные столы, а в десятках ярких палаток, откуда доносился визг и смех, солдат ждали веселые девицы со всех концов побережья. В сам Карфаген наемников пускали лишь небольшими, строго контролируемыми группами, чтобы те не разнесли портовые таверны и не начали резать друг друга из-за шлюх. Впрочем, в эту эпоху основу военной мощи Карфагена все еще составляли сами пунийцы – ополчение граждан и Священный Отряд, которые после триумфального марша просто расходились по своим каменным домам к женам и рабам.

Когда солнце начало клониться к западу, Закарбаал прислал за Ларсом. В просторном командирском шатре было на удивление тихо. Рав-маханот снял тяжелый панцирь и сидел в простой льняной тунике, потягивая вино, разбавленное холодной водой.

Увидев этруска, генерал указал ему на место напротив.

– Сядь, Ларс Апунас, – устало, но с глубоким уважением произнес пуниец. – В пыли и крови соленого озера у меня не было времени сказать это. Ты спас мне жизнь. Карфаген не забывает долгов, а я – тем более. Мой меч и мой голос в Совете теперь на твоей стороне.

Ларс молча кивнул, принимая чашу из рук слуги.

– Мне будет приятно сражаться с тобой плечом к плечу, а не стоять по разные стороны поля боя, северянин, – криво усмехнулся Закарбаал. – Заседание Совета назначено через несколько дней. Эшмуниатон и его фракция больше не смогут ссылаться на угрозу с юга. Гараманты разбиты, наши тылы безопасны. Дело почти наверняка решится в твою пользу. Готовься.

Покинув шатер Закарбаала, Ларс Апунас добрался до своей гостиницы в сумерках. Все его тело ныло от недельного перехода, мышцы горели, а глаза слипались. Он мечтал лишь о том, чтобы стянуть пропотевшую тунику, рухнуть на чистые простыни и проспать сутки напролет. Но боги Карфагена решили иначе. Не успел он переступить порог своей комнаты, как из тени внутреннего двора бесшумно выскользнула знакомая фигура в темном плаще. Рабыня-этруска. Посланница от Гимильки.

Ларс тяжело выдохнул, стиснув зубы. Усталость боролась в нем с глухим раздражением. Но он понимал правила игры: сейчас, когда победа была так близка, отталкивать влиятельную вдову было нельзя.

Он умылся холодной водой, надел чистый плащ и покорно последовал за рабыней в ночь.

Вилла в Мегаре встретила его привычным ароматом благовоний и приглушенным светом. Гимилька ждала его в пиршественном зале, возлежа на шелковых подушках. На ней было полупрозрачное платье цвета морской волны, а темные глаза хищно блестели.

– Я слышала о твоих подвигах на юге, варвар, – промурлыкала она, грациозно потягиваясь и указывая ему на место рядом с собой. – Говорят, ты…

Но Ларс не дал ей закончить. Все эти дни он глотал пыль, рубил человеческое мясо и подчинялся чужим приказам в чужой пустыне. В нем накопилась темная, первобытная ярость победителя. Он больше не был скромным просителем с севера, путающимся в пунийских интригах. Он был завоевателем, выжившим в аду.

Одним стремительным движением этруск оказался рядом, жестко схватил карфагенянку за плечи, рывком притянул к себе и заткнул ей рот грубым, жадным поцелуем, от которого она на мгновение задохнулась. Гимилька удивленно распахнула глаза, попыталась вырваться, но Ларс безжалостно повалил ее на подушки, придавив своим весом. Сегодня никаких утонченных восточных игр и доминирования пунийской аристократки. В эту ночь он будет брать то, что принадлежит ему по праву сильного. Он будет сверху, диктуя свой ритм до самого рассвета, пока эта надменная змея не забудет все свои интриги и не начнет умолять о пощаде, срывая голос…

* * * * *

Несколько дней спустя за Ларсом снова прислали храмовую стражу. Паланкин доставил его к монументальным дверям базилики на холме Бирса.

Но когда этруск вошел в колоссальный зал заседаний, он замер от неожиданности. Вместо сотен кричащих и торгующихся членов Совета Ста Четырех амфитеатр был пуст. Тишина казалась оглушительной. Лишь на возвышении в центре, вокруг резного стола из черного дерева, сидели несколько человек.

Там был стареющий царь Магон Старший в своем белом льне и золотом обруче. Рядом с ним, заложив руки за спину, стоял Закарбаал. В креслах из слоновой кости расположились тучный Эшмуниатон и еще три-четыре высших лидера карфагенских фракций. Изнеженного «красавчика» среди них не было.

Ларс мгновенно оценил обстановку. Его пригласили в святая святых еще до начала основного, публичного заседания. Это была беспрецедентная честь. Этруск выступал сейчас не как проситель из варварских земель перед всей мощью Карфагена, а как почти равный партнер среди истинных владык империи.

– Обойдемся без долгих речей и церемоний, Ларс Апунас, – скрипучим голосом произнес царь Магон, не вставая с трона. – Закарбаал поручился за твою доблесть, а Эшмуниатон посчитал серебро. Угроза с юга устранена, и наши руки развязаны. Все решено.

Старик пронзил этруска своими серыми, кремневыми глазами.

– Карт-Хадашт принимает твое предложение о союзе против эллинов. Мои полномочные послы отправятся с тобой в Этрурию и подпишут официальный договор с вашими лукумонами. Вы отплываете на север через несколько дней, как только стихнут ветры.

Царь сделал паузу, давая Сенемуту время перевести слова, затем продолжил:

– Пока вы будете добираться до Италии и утрясать дела с вашими вождями, рав-маханот Закарбаал заново соберет армию, даст ей отдохнуть, погрузит припасы и осадные машины на транспорты. Как только мои послы вернутся с подтверждением, что Двенадцать городов согласны на наши условия и готовы выставить равные силы… наш флот с армией немедленно отправится на Корсику.

Ларс выслушал перевод египтянина, не дрогнув лицом. Внутри него туго свернулась пружина холодного триумфа. Он сделал это. Он втянул величайшую империю Запада в войну на своих условиях.

– Я благодарю великого царя и почтенных владык Нового Города, – этруск с достоинством склонил голову. – Это мудрое решение, которое принесет нам всем победу и богатство.

Попрощавшись с лидерами Карфагена, Ларс покинул базилику. Спускаясь по широким ступеням к ожидавшему его паланкину, он глубоко вдохнул горячий, пропитанный морем воздух. Игра была сыграна блестяще.

Но по дороге в гостиницу, под мерное покачивание носилок, холодный рассудок политика начал брать верх над эйфорией победителя. Ларс смотрел на мелькающие белые стены карфагенских домов и задумчиво хмурился.

Он добился невероятного союза. Но как воспримут его самовольные действия на родине? Лукумоны Этрурии – гордые, подозрительные старики, ревниво оберегающие свою власть. Он уехал простым полководцем, отправленным на разведку, а возвращается с карфагенскими послами, приведя за собой чужую армию и флот, как некий верховный царь. Не увлекся ли он? Не перегнул ли палку, взвалив на себя полномочия, которых ему никто не давал? Ларс понимал: в Карфагене он победил, но настоящая, самая опасная политическая битва ждет его впереди – дома, в Италии.