Текст книги "Воин Двенадцати Городов (СИ)"

Автор книги: Владлен Багрянцев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 12 страниц)

Ларс повернулся к жене, его глаза снова были ясными и жесткими.

– Пойду поговорю с царем, – бросил он, направляясь к выходу из атриума. – Нужно узнать, где здесь можно нанять надежный корабль до Корсики.

Глава 3. Морской волк

Покои римского царя на Капитолии разительно отличались от дворцов этрусских лукумонов. Здесь не было фресок с изображением пиршеств и загробных игрищ, не пахло миррой и сандалом. Резиденция владыки Рима дышала суровой простотой: мощные балки из темного дуба, тяжелые терракотовые рельефы, шкуры волков и медные жаровни, в которых тлели угли. Когда Ларс Апунас вошел, царь стоял у узкого окна, вглядываясь в изгиб Тибра. Выслушав просьбу полководца о корабле до Корсики, он не стал отговаривать гостя. Лишь усмехнулся в седеющую бороду и посоветовал немного подождать. «Обычная купеческая лоханка не довезет тебя до Корсики живым, Ларс, – произнес царь, не оборачиваясь. – Море сейчас кишит пиратами. Но скоро сюда прибудет идеальный корабль для твоей миссии. Имей терпение». Имени капитана или порта приписки он не назвал, оставив Ларса в легком раздражении от этой театральной таинственности.

Впрочем, полководец не терял времени даром. Пока тянулись дни ожидания, он продолжал изучать Рим, словно хирург, препарирующий мускулатуру зверя. Во время одной из поездок на Марсово поле Ларс свел знакомство с молодым римским центурионом по имени Маний Валерий. Римлянин, уступавший Ларсу в возрасте всего на несколько лет, смотрел на прославленного этрусского генерала со смесью жгучего любопытства и нескрываемого уважения. Маний был из тех, чьи предки пахали землю с мечом на поясе; он обладал тяжелой, бычьей грацией и цепким умом. За кубком дешевого вина в тени тренировочных навесов он жадно расспрашивал Ларса о битве при Падусе, о том, как держать строй фаланги под напором безумных кельтов, о слабостях длинных варварских клинков. Ларс отвечал подробно, делясь опытом. Глядя в горящие глаза молодого офицера, он понимал, что перед ним сидит потенциальный мятежник, тот самый человек, который однажды поведет эти легионы на штурм этрусских городов. Но пока их интересы не пересекались, Ларсу нечего было скрывать. Наоборот, он приручал этого волка, прикармливая его знаниями.

Прошло несколько недель, прежде чем в дом Авла прибыл царский гонец с приглашением. Направляясь к Капитолию, Ларс обратил внимание на то, как преобразился город. Рим гудел, словно растревоженный улей. На Бычьем форуме и вдоль речных причалов царило невиданное оживление: грузчики тащили тяжелые тюки, пахло незнакомыми пряностями, кедровой смолой и солоноватой кровью свежепойманной морской рыбы. Толпа зевак с открытыми ртами разглядывала разложенные на прилавках яркие ткани, выкрашенные в недоступный местным ткачам глубокий пурпур.

Причина этого переполоха ждала Ларса в царских покоях. Рядом с владыкой Рима сидел человек, при виде которого Ларс невольно положил ладонь на рукоять кинжала. Этрурия торговала с Карфагеном, и Ларс не раз видел пунийских купцов – тучных, обвешанных золотом любителей сладкой жизни. Но этот муж был из другого теста. Худой, как лезвие, с задубленной ветрами и солью кожей, черной жесткой бородой и шрамом, пересекавшим левую щеку от виска до подбородка. На нем был простой льняной панцирь с бронзовой чешуей, наброшенный поверх дорогой пурпурной туники. Это был морской волк, хищник. Царь представил его как Магона, капитана карфагенского судна, бросившего якорь в Остии. Их связывали давние узы гостеприимства, священные как для пунийцев, так и для италиков.

Магон охотно откликнулся на просьбу царя взять на борт этрусского полководца.

– Корсика? – карфагенянин оскалился, обнажив крепкие белые зубы. – Мне по пути, лукумон. Я иду на юг, к Сардинии. Высажу тебя в вашей колонии, если, конечно, греки ее еще не сожгли.

При упоминании эллинов лицо Магона исказилось от презрения.

– Они расползаются, как чума, – сплюнул он на каменный пол. – Эти пожиратели маслин решили, что Великое море принадлежит только им. Они строят свои полисы на наших берегах, топят наши торговые суда и смеют называть нас, сынов Тира, варварами! Они пасли коз в своих горах, когда наши предки воздвигали стены великих городов и прокладывали пути к оловянным островам.

Ларс слушал его гневную тираду с холодным вниманием. Враг моего врага – всегда полезный инструмент.

– Кстати, – карфагенянин прищурился, глядя на Ларса своими черными, как маслины, глазами, – мой царственный друг рассказывал о твоей великой резне на севере. О галлах. Ты знаешь, кто вложил мечи в руки этих дикарей и указал им путь через горы?

Ларс нахмурился.

– Жадность и голод.

– Золото, – поправил его Магон. – Золото Массалии. Греки заплатили кельтским вождям, чтобы те ударили по Этрурии с суши. Им нужно было отвлечь ваши города от моря, чтобы фокейцы могли спокойно закрепиться на Корсике.

Ларс замер. В груди разлился холод. Это имело слишком много смысла, чтобы быть просто пунийской выдумкой. Этруски увязли в сухопутной войне, тратя ресурсы и кровь, пока эллины безнаказанно резали их торговые пути на западе.

– Интересно, – медленно произнес Ларс, ни единым мускулом не выдав бушевавшей внутри ярости. – А мы и не подозревали о такой сложной игре.

Он не был уверен, можно ли доверять карфагенянину до конца, но звучало это пугающе правдоподобно.

Договорились быстро. Магон сообщил, что отплывает через пару дней, как только распродаст товар и загрузит свежие припасы. Уже прощаясь, капитан хитро прищурился и извлек из складок плаща изящный флакон из резного финикийского стекла, наполненный густым, дурманящим ароматом мирры и лотоса.

– Я выбросил на ваш рынок много диковинок, полководец, – сказал он. – Возьми это для своей супруги. Знак уважения к воину.

Но Ларс, помня о гордости Двенадцати городов, покачал головой. Он отстегнул от пояса увесистый кошель с серебром и бросил его на стол.

– Этруски не берут подачек от тех, с кем не делили кровь, – ровным голосом произнес он. – Я покупаю это.

Магон ничуть не оскорбился. Он сгреб серебро с довольной ухмылкой торговца, который уважает силу и честную сделку.

Вечером Ларс принес подарок в дом Авла. Велия, уставшая от грубого римского быта, пришла в полный восторг. Финикийское стекло и аромат восточных благовоний напомнили ей о роскоши родной Ватлуны. В ту ночь, когда дом погрузился в сон, они снова занимались любовью, но в этот раз все было иначе. В их прикосновениях не было той яростной, животной жажды, что кипела в походном шатре после битвы. Ларс был нежен, словно внезапно осознал хрупкость этой ядовитой, грациозной женщины, делившей с ним изгнание.

А наутро Велия не смогла подняться с ложа. Ее лицо побледнело, и она с трудом сдерживала приступы тошноты. Ларс стоял над ней, хмурясь и не понимая, в чем дело, подозревая то ли местную лихорадку, то ли несвежую рыбу за вчерашним ужином. Вошедшая на женскую половину Тития сперва испуганно ахнула, но, осмотрев сестру и задав пару вопросов, вдруг разразилась громким, раскатистым смехом.

– Поздравляю! – вытирая выступившие слезы, заявила она.

– С чем? – хором, в полном шоке спросили супруги.

– Ты беременна, дурочка, – Тития ласково щелкнула Велию по носу. – Боги наконец-то послали вам семя, которое пустило корни.

Новость обрушилась на Ларса тяжестью бронзового щита. Его мир, расчерченный на линии фронта и политические интриги, внезапно дал трещину. Решение созрело мгновенно.

– Я плыву один, – отрезал Ларс, пресекая любые возражения жены. – Корсика – это дикий остров, осажденный греками. Там сейчас не место для женщины, носящей моего наследника. Ты останешься здесь, в доме Титии и Авла. Когда я очищу колонию от эллинов и построю надежные стены, я пришлю за тобой корабль.

Велия плакала от ярости и бессилия, но спорить с каменным выражением его лица было бесполезно.

Перед самым отъездом к Ларсу неожиданно явился молодой центурион Маний Валерий. В походных доспехах, с мешком за плечами, он коротко заявил, что хочет плыть с ним.

– Я хочу посмотреть мир, Ларс Апунас, – твердо сказал римлянин. – Хочу увидеть, как ведут войну другие народы, на море и на суше.

Ларс окинул его оценивающим взглядом. Крепкий клинок в чужой стране никогда не бывает лишним, а преданность этого юноши может сыграть ему на руку в будущем. Он кивнул, разрешая следовать за собой.

На следующее утро они прибыли в Остию – недавно заложенную, полупустую гавань в устье Тибра, где деревянные причалы еще пахли свежей сосной и смолой. То, что стояло у главного пирса, заставило Ларса и Мания остановиться в немом восхищении. Карфагенский корабль был настоящим левиафаном, пугающим гибридом тяжелого торгового судна и стремительного боевого корабля. Черные, просмоленные борта возвышались над водой, как стены крепости. На изогнутом носу были намалеваны огромные, гипнотические глаза, отпугивающие злых духов моря, а прямо под ними из воды хищно торчал окованный бронзой таран. Это был монстр, созданный для того, чтобы пожирать чужие судьбы.

Ларс глубоко вдохнул соленый ветер, чувствуя, как в крови просыпается давно забытый азарт. Он молча шагнул на скрипящие сходни, уводящие на борт. Римлянин последовал за ним. Спустя час тяжелые весла вспенили мутную воду Тибра, и черный корабль, развернувшись, вышел в бескрайнее, слепящее синевой Великое море.

Глава 4. Шакалы Тирренского моря

Тирренское море раскинулось под летним солнцем, как бескрайний щит из полированного лазурита. Погода благоволила путешественникам: ровный, теплый бриз надувал огромный квадратный парус, выкрашенный в цвет запекшейся крови, а волны лишь лениво лизали просмоленные черные борта. Карфагенский корабль, носивший гордое имя «Клык Баала», с пугающей грацией резал воду, устремляясь к Корсике. Для Ларса Апунаса, привыкшего к твердой земле и пыли маршевых дорог, жизнь на корабле казалась погружением в чрево огромного, слаженно дышащего зверя. Внутри судна царил полумрак, густо замешанный на запахах раскаленной сосновой смолы, чеснока, немытых тел и пряностей, плотно уложенных в пузатые амфоры на дне трюма. Гребцы Магона не были рабами, прикованными к скамьям; это были суровые, жилистые наемники из Ливии и Балеарских островов, работавшие веслами под монотонный, гипнотический ритм барабана. Их быт был спартанским: спали они прямо на палубе, завернувшись в плащи, а ели жесткие ячменные лепешки, размоченные в оливковом масле, заедая их соленой рыбой и запивая терпким вином, щедро разбавленным водой и уксусом, чтобы не скисло на жаре.

Ближе к полудню, когда солнце начинало нещадно палить, на корме растягивали льняной навес. Именно здесь, спасаясь от зноя, проводили время Ларс, молодой римлянин Маний и капитан Магон. Первоначальная настороженность быстро уступила место грубому мужскому братству – тому особому сорту товарищества, которое возникает только между людьми, привыкшими убивать. Передавая по кругу кожаный мех с неразбавленным кампанским вином, они травили солдатские байки. Магон, сверкая белыми зубами в обрамлении черной бороды, со смехом рассказывал, как однажды на побережье Иберии его команда выменяла у дикарей сундук золотого песка на бочонок прокисшего пива и стеклянные бусы, а потом три дня отбивалась от них веслами, когда те распробовали пойло. Маний в ответ вспоминал, как во время вылазки в горы сабинов его центурия случайно забрела в священную пещеру, и им пришлось пробивать себе путь сквозь толпу голых, обмазанных золой жрецов, вооруженных только каменными ножами. Ларс, слушая их, лишь криво усмехался и вставлял мрачные, циничные комментарии о том, что боги всегда на стороне тех, у кого бронза толще, а не вера крепче. Под тенью навеса звучал хриплый смех, звенело оружие, которое они лениво полировали кусками кожи, и казалось, что война осталась где-то далеко за горизонтом.

Мир раскололся на части на четвертый день пути, когда солнце начало крениться к западу. С вершины мачты донесся гортанный крик впередсмотрящего, и Магон, оборвав на полуслове очередную шутку, вскочил на ноги, вглядываясь в морскую даль.

– Собаки Ионии, – зло сплюнул карфагенянин, и его лицо мгновенно превратилось в маску хищника. – Фокейцы. Идут на перехват.

Ларс проследил за его взглядом и увидел два изящных, стремительных силуэта. Греческие пентеконтеры – узкие боевые корабли с пятьюдесятью веслами каждый – вынырнули из-за мыса далекого островка. Они двигались расходящимся клином, намереваясь взять тяжелого «Клыка Баала» в клещи. На их носах угрожающе таращились нарисованные глаза, а ниже хищно поблескивали над водой бронзовые трезубцы таранов.

Лень и расслабленность на карфагенском судне испарились в одно мгновение. Ритм барабана сорвался на бешеный, рваный бой. Магон выкрикивал короткие, хлесткие команды на пунийском. Матросы молниеносно свернули парус, чтобы он не загорелся от зажженных стрел, и бросились к оружейным сундукам. Ларс и Маний переглянулись. Никто из них не собирался отсиживаться в трюме в роли бесполезного багажа. Этруск быстро затянул ремни своей черненой анатомической кирасы, проверил, легко ли выходит из ножен гладиус, и взял в левую руку тяжелый щит. Маний уже стоял рядом, сжимая большой овальный скутум и тяжелое копье, его ноздри раздувались от прилившего в кровь адреналина.

Греки приближались. Их весла работали с устрашающей синхронностью, рассекая воду как лезвия. Магон встал к огромным рулевым веслам на корме, его мускулы вздулись от напряжения. Он начал маневрировать, подставляя врагам то один, то другой борт, не давая им прицелиться для таранного удара. Карфагенский корабль был тяжелее и неповоротливее, но Магон знал свою посудину как собственные пять пальцев.

Когда дистанция сократилась до полета стрелы, воздух наполнился зловещим шипением. Фокейские лучники, выстроившиеся вдоль бортов, дали первый залп.

– Щиты! – рявкнул Ларс, и палуба покрылась сплошной крышей из дерева, меди и воловьей кожи.

Стрелы забарабанили по щитам с сухим, трескучим звуком, впивались в палубу и мачту. Один из балеарских пращников Магона, не успевший пригнуться, с булькающим хрипом осел на доски – оперенная тростинка пробила ему горло. В ответ пунийские стрелки и пращники открыли ответный огонь, метко выбивая греков на палубах пентеконтер. Свинцовые пули с жужжанием дробили кости и проламывали эллинские шлемы.

Сражение перешло в фазу смертельного танца. Греческие корабли попытались зайти с двух сторон, чтобы сломать весла карфагенянам и взять их на абордаж. Ларс приготовился к рубке, встав в первую линию бойцов у фальшборта, его мышцы напряглись, ожидая удара о борт. Но Магон, хищно оскалившись, провернул немыслимый маневр. Он резко сбросил темп гребли по левому борту и приказал навалиться на правый. «Клык Баала» внезапно и неуклюже, словно раненая утка, вильнул в сторону. Левая пентеконтера греков, шедшая на таран, промахнулась, проскользив буквально в нескольких локтях от их кормы.

Ее капитан слишком поздно понял свою ошибку. Промахнувшись, греческий корабль подставил свой уязвимый, незащищенный бок.

– Навались!!! – взревел Магон голосом, перекрывающим шум битвы.

Барабанщик ударил в кожу так сильно, что, казалось, она вот-вот лопнет. Ливийские гребцы вложили всю свою ярость и силу в один синхронный, сокрушительный рывок. Тяжелый карфагенский корабль рванулся вперед. Ларс едва удержался на ногах, ухватившись за такелаж, когда окованный медью таран «Клыка Баала» с чудовищным хрустом впоролся в деревянные ребра греческой пентеконтеры, сминая весла, разрывая обшивку и превращая людей на нижних скамьях в кровавое месиво. Фонтан соленой воды и щепок взмыл в небо вперемешку с истошными криками умирающих.

* * * * *

Удар был таким чудовищным, что звук ломающегося дерева и сминаемой бронзы заглушил даже истошные вопли людей. Таран «Клыка Баала» глубоко вгрызся во внутренности греческой пентеконтеры, переломав не только весла, но и скамьи гребцов вместе с их телами. Из пробитого борта хлынула вода вперемешку с кровью и обломками. Магон, едва удержавшись на ногах у рулевого весла, тут же истошно заорал на пунийском, приказывая дать задний ход. Если застрять в гибнущем судне, оно утащит их за собой на дно. Барабанщик забил рваный, отчаянный ритм. Тяжелый карфагенский левиафан с натужным скрипом выдернул свой бронзовый рог из раны. Греческий корабль жалобно хрустнул и начал стремительно крениться, зачерпывая воду изувеченным бортом. Море мгновенно наполнилось барахтающимися людьми, обломками мачты и расшитыми плащами.

Но праздновать было рано. Пока первая пентеконтера шла ко дну, второй фокейский корабль, избежавший столкновения, сделал крутой разворот и на полной скорости ударил в правый борт карфагенян. Это не был таранный удар на уничтожение – греки проскользили вдоль борта, с хрустом ломая пунийские весла, и в тот же миг в воздух взвились десятки железных абордажных кошек. Крючья с хищным лязгом впились в фальшборт «Клыка Баала». Веревки натянулись как струны, намертво стягивая два судна вместе.

– К оружию! – рев Магона потонул в боевом кличе эллинов.

Греческие гоплиты, закованные в бронзовые поножи и льняные панцири, усиленные металлическими пластинами, хлынули через борт, как разъяренная стая ос. Лица под глухими коринфскими шлемами превратились в безликие, жуткие маски смерти. Началась слепая, тесная и беспощадная палубная резня, в которой не было места сложным маневрам – только первобытная ярость, сталь и кровь.

Ларс Апунас встретил первых врагов с холодным расчетом профессионального мясника. Он не стал размахиваться: на тесной, раскачивающейся палубе это было самоубийством. Укрывшись за обитым медью щитом, он принял на него тяжелый рубящий удар греческого кописа. Бронза жалобно звякнула, но выдержала. Ларс сделал короткий шаг вперед и вонзил свой гладиус в незащищенное бедро гоплита, чуть выше поножа. Грек взвыл и осел, а этруск, не теряя ни секунды, провернул клинок, рассекая артерию, и тут же ударил кромкой щита в горло следующему врагу. Кровь брызнула ему на лицо, теплая и липкая, заливая глаза, но Ларс лишь зло оскалился.

Рядом с ним, словно сорвавшийся с цепи медведь, бушевал Маний. Римлянин не обращал внимания на изящество. Его огромный овальный скутум работал как стенобитное орудие. Он с разбегу впечатал его в грудь фокейского командира, ломая тому ребра и отбрасывая на мачту, а затем коротким, свирепым ударом копья пробил горло пытавшемуся подняться лучнику. Маний хохотал – страшным, лающим смехом человека, опьяненного запахом смерти и близостью бездны.

Капитан Магон дрался изогнутой фалькатой, разрубая льняные доспехи греков вместе с плотью. Его наемники – ливийцы и балеарцы – работали короткими ножами и топориками, безжалостно добивая упавших, перерезая им глотки и отрубая руки, цеплявшиеся за такелаж. Палуба «Клыка Баала» быстро превратилась в скользкий от крови и кишок каток. Спустя несколько минут напряженной, удушливой мясорубки натиск эллинов захлебнулся. Оставшиеся в живых греки, поняв, что абордаж провалился, попытались отступить на свой корабль, но карфагеняне уже перешли в контратаку. Ларс и Маний первыми запрыгнули на палубу греческой пентеконтеры. Добивание превратилось в методичную работу. Эллины, запертые на собственном судне, сражались до конца, но пощады не просил никто, да ее никто и не собирался давать. Пленных не брали. Раненых без разговоров добивали ударом милосердия в глазницу или просто выбрасывали за борт на корм акулам. Вскоре в трюме второго корабля пробили огромную брешь, и, отрубив абордажные канаты, карфагеняне позволили морю забрать свои жертвы.

Когда битва стихла, над Тирренским морем повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых и бульканьем воды, поглощавшей останки греческих кораблей. Ларс тяжело опустился на сундук, вытирая окровавленный клинок о плащ убитого врага. Его дыхание было хриплым, грудь высоко вздымалась под черненой кирасой.

Магон, прихрамывая и зажимая кровоточащую рану на предплечье, обходил свое судно. Лицо карфагенянина было мрачным. Он спустился в трюм, затем осмотрел правый борт, изодранный абордажными крючьями, и изувеченный нос корабля.

– Таран смещен, доски разошлись, – хмуро констатировал капитан, подходя к Ларсу и Манию. – Трюм берет воду. Мои плотники залатают бреши, чтобы мы не пошли на корм рыбам, но идти на Корсику в таком виде – чистое самоубийство. Одно хорошее волнение, и «Клык Баала» развалится на куски.

Магон сплюнул кровавую слюну на палубу и посмотрел этруску в глаза:

– Извините, парни, но рисковать кораблем и товаром я не стану. Мы меняем курс. Пойдем на юг, на Сардинию. Там, в наших владениях, есть надежный док и крепкое дерево. Починимся – а уже оттуда я помогу вам добраться до вашей Корсики. Как и уговаривались.

Ларс медленно провел рукой по мокрым от пота волосам, стирая кровавые разводы с лица. Внутри него не было ни капли разочарования. Корсика была изгнанием, ловушкой лукумонов, в которой ему предстояло гнить и отбиваться от пиратов. Он совершенно туда не торопился. Сардиния – остров, полный диких племен, древних нурагов и карфагенского золота, – сулила куда больше неизвестных переменных. А в хаосе переменных всегда можно найти ключ к власти. Быть может, именно здесь, на перекрестке торговых путей, боги приготовили для него тот самый сюрприз, который изменит расстановку сил в великой игре.

– Делай то, что должен, капитан, – ровно ответил Ларс, пряча гладиус в ножны. – Боги моря сегодня благоволили нам, не будем их злить. Сардиния так Сардиния.

Маний, вытиравший кровь с лица куском оторванного льняного панциря, лишь пожал плечами и широко, плотоядно ухмыльнулся. Ему было абсолютно все равно, куда плыть. Везде были враги, везде можно было испытать прочность своей руки, везде можно было увидеть то, чего не увидишь за частоколом Рима.

Магон удовлетворенно кивнул и, повернувшись к мачте, заорал на своих людей, приказывая ставить парус и поднимать уцелевшие весла. Искалеченный, но победивший черный корабль медленно заложил дугу по покрытой кровавыми пятнами воде и лег на новый курс, устремляясь навстречу скалистым берегам Сардинии.