Текст книги "Сказки и были Безлюдных пространств"
Автор книги: Владислав Крапивин
Жанр:
Научная фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 57 страниц)
Когда-то здесь в самом деле был приусадебный парк. Об этом говорили развалины гранитной беседки. Но от деревьев осталось лишь пять-шесть вековых берез. Полувысохшие, с редкой листвой, они торчали в отдалении друг от друга.
Пруд – небольшой и круглый, как тарелка, – лежал в низких, поросших рогозом и осокой берегах. Вода была, как черное стекло. Кое-где лежали на ней крупные листья и белели цветы. Видимо, и правда лилии.
– Их рвать нельзя. Они – редкость, – прошептала Тина.
Никто и не собирался рвать. Стояли, слушали тишину. В тишине журчала у скрытой в кустах плотины вода. Журчал и вытекающий из пруда ручей, тоже скрытый в низких зарослях. Над осокой чуть слышно потрескивала крыльями синяя стрекоза. Густое солнечное тепло пластами лежало над прудом и травами. Медленно садились на воду семена-пушинки.
Кустик шепотом сказал:
– Здесь, говорят, во-от такие, величиной с блюдо, караси водятся. Золотистые.
– Кто говорит? – строго спросил Платон.
Кустик слегка удивился:
– Не знаю… По-моему, ты рассказывал.
Платон покачал головой.
– Эхо на Буграх нашептало, – тихонько сказал Ник.
Шурке вдруг стало не по себе. Словно что-то должно случиться. Что? Он спросил с нарочитой бодростью:
– А купаться-то здесь можно?
На Шурку разом посмотрели. Платон кивнул:
– Можно. Вон там.
Неподалеку из рогоза подымались кирпичные остатки арочного моста. На берегу они полого уходили в траву, а над водой нависали крутым козырьком. У воды, рядом с кирпичной аркой, рогоз расступился, там была чистая песчаная проплешина. Размером с теннисный стол. Без единого следа на твердом песке. Все торопливо поскидывали одежду.
– Далеко не плавать, держитесь вместе, – велел Платон. – Здесь омуты… и вообще всякое…
– Сизые призраки, – хихикнул Кустик, нетерпеливо дергая колючими локтями.
– Чего смешного… – сказала Тина.
– Вспомнила про «плотину» и «водяного», – шепнул Кустик Шурке. – Платон! Ну, можно уже?
– Пошли…
Шурка думал, что вода будет очень холодная, но она оказалась обыкновенная. И с болотистым привкусом. Но все равно было здорово! Барахтались, пока не покрылись пупырышками. Выбрались на горячий песок. Потом вернулись в воду и за руки, за ноги вытащили Кустика. Он вырывался и норовил опять плюхнуться животом на мелком месте.
– Я ловлю золотых карасей!
– А леща не хочешь? – Платон сделал вид, что собирается вляпать ему по шее.
– Везде сплошное угнетение! – Кустик с оскорбленным видом упал на песок. – Ну и ладно! Не будет вам никакой ухи…
– Мы с твоего костюма рыб натрясем, – пообещала Тина.
Девочки сели поодаль. Тина помогала Женьке расплести мокрые косы.
Солнечный жар нагонял дрему. Шурка, лежа на спине, прикрыл глаза. Сквозь тонкие веки просвечивался алый свет солнца…
– …А пойдемте посмотрим пустырных кроликов! – Это был тонкий нетерпеливый голос Кустика.
Шурка приподнялся, глянул. Кустик уже не лежал, а пританцовывал. На песке от него остался след, похожий на отпечаток скелета.
– А правда! – Ник тоже вскочил. – Пошли! Тут их много. У них сейчас крольчата!
– Что за кролики? – спросил Шурка.
– Одичавшие, – объяснил Платон. – Когда-то их предки убежали от хозяев и здесь расплодились. Как в Австралии. Но почему-то лишь на этом участке, у пруда…
– Они такие миленькие! – обрадованно засуетилась Тина. – И ничуть не боятся людей! Сами в руки просятся! Идем скорее…
– Я не пойду, – сказала Женька. И глянула на Шурку. – У меня нога повредилась, под коленкой какая-то жилка… ёкает. Лучше посижу…
– А у меня пятка натерлась. Тоже болит, – сообщил Шурка.
Нахальное вранье простили ему и Женьке без насмешек, с пониманием.
– Ладно. Только не купайтесь без нас, – предупредил Платон.
И четверо вереницей ушли в заросли осота и болиголова.
Если бы не раскиданная по песку одежда, могло показаться, что никогда тут никого не было – кроме Шурки и Женьки.
Женька сидела от Шурки метрах в трех. Похожая на русалочку из датского города Копенгагена. Глаза были теперь не серые, а золотистые от солнца. Она встретилась с Шуркой взглядом, опустила ресницы и стала рисовать на песке восьмерки.
– Правда болит нога? – почему-то с большой неловкостью спросил Шурка.
– Да… Ой нет, неправда… Чуть-чуть.
Шурка глубоко вздохнул и… подсел ближе.
– Я про пятку тоже наврал. Просто не хотелось идти.
– И мне не хотелось. Волосы еще мокрые, к ним всякий мусор липнет… Шурчик…
– Что? – выдохнул он.
Тогда она встряхнулась и попросила почти весело, словно о самом-самом пустяке:
– Помоги волосы расчесать, а? А то сама я замучаюсь…
– Да… давай, – с замиранием сказал Шурка. И заметалось, заплескалось в груди стыдливое счастье. – Только… я ведь не умею.
– Да это просто. На. – Женька протянула желтый пластмассовый гребень. – Ты только не от корней начинай, а с кончиков… Садись рядом, вот здесь…
Шурка неловко придвинулся, загребая песок тощим задом, сел у Женькиной спины, неловко вытянул ноги. Зажмурился на миг, вздохнул опять и взял на ладонь прохладные, тяжелые от влаги пряди. Мокрые концы волос упали ему на колени. Шурка вздрогнул.
– Ты начинай с кончиков, – опять попросила Женька.
– Ага… сейчас… – Пластмассовые зубья плавно заскользили среди ржаных нитей. Раз, другой… Теперь надо взять повыше. Еще…
– У тебя хорошо получается. Лучше, чем у Тины, – шепнула Женька.
– Ага… – Он тихонько засмеялся. Боязливого дрожания уже не было. Только ощущение радости и прохлады. Конечно, Шурка стеснялся и сейчас, но не так сильно. Расчесанные Женькины волосы он легко отбрасывал, и они касались щек, влажно скользили по плечам, прогоняя сухую жару. – Женька… Они у тебя пахнут, как у русалки.
– Ой, откуда ты знаешь? Ты что, встречался с русалками?
– Да, – соврал он. – Один раз.
– Где?
– Во сне… А ты думала, я про ту, что у Кустика на спине?
Женька засмеялась вслед за Шуркой, мотнула головой.
– Не дергайся! А то песок в волосы наберешь… – И уже без всякого страха Шурка кинул расчесанные пряди себе на плечо.
А через минуту он сказал с сожалением:
– Ну вот, все…
– Спасибо. Теперь они быстро высохнут, и я заплету.
– Тут я помочь не могу. Не научился… – Он хотел набраться храбрости и спросить: «Может, научишь?» Но вдруг его словно толкнуло мягкой ладонью – неожиданная память. Шурка лег на живот, вытянулся, подпер щеки, сбоку быстро поглядел на Женьку. И уткнулся взглядом в песок. – У мамы… были косы. Тоже большие, только темные. Но я еще маленький был тогда, плохо помню… – Песок искрился, искры стали расплываться в глазах. Шурка медленно вздохнул и решился, выговорил: – А сестренки никогда не было. Ни большой, ни маленькой…
Женька положила ему на спину прохладную от сырых волос ладошку.
Так прошло какое-то время. Наверно, немалое. Женька тихо ойкнула. Убрала руку.
– Что? – вздрогнул Шурка.
– Стрекоза.
– Ты их боишься?
– Нет… Но она прямо на голову села.
– Теперь уже нету…
– Улетела. Тоже испугалась.
Женька смотрела без улыбки. И Шурка по-прежнему чувствовал спиной ее ладонь. И от сладкой печали все так же щипало в глазах. Он моргнул, встал и пошел к развалинам мостика.
– Шур, ты куда?
Он сказал хрипловато:
– Погляжу в воду. Может, Кустик правду говорил насчет карасей…
Шурка боялся, что она пойдет следом и увидит его мокрые глаза. Но Женька осталась на месте.
Шурка лег на щербатые теплые кирпичи. Опустил голову. Толща воды была темной, но совершенно прозрачной. На трехметровой глубине отчетливо виднелось дно: сплетение умерших водорослей, ил, кирпичные обломки.
Карасей, конечно, не было, но серебристыми стрелками метались туда-сюда подросшие мальки.
Шурка пригляделся. Полузатянутые илом кирпичи были очень большие. Наверняка из прошлого века. На одном он даже разглядел оттиснутые буквы: К. Л. Наверно, фабричное клеймо…
Теперь Шурка видел, что кирпичи под водой лежат плотно друг к другу. Они составляли слегка наклонную плоскость, почти целиком занесенную илом. Сквозь ил выступал карниз. И Шурка наконец понял, почему не может оторвать глаз. Карниз образовывал восьмиугольник.
Ну, или, по крайней мере, часть восьмиугольника. Она выступала из-под ила.
Может быть, это рамка люка? Может быть, как раз тут и есть нужная Гурскому дверца?
И Шурка вдруг почувствовал, как ему хочется поскорее развязаться с этим! И стать как все…
Он вскочил, вернулся на песок, суетливо вытащил из одежды отвертку. Сдернул с нее резиновый трубчатый наконечник (Шурка надевал его, чтобы не напороться случайно, когда отвертка в кармане).
– Жень, я сейчас…
– Ты куда?.. Шурка, не надо! Одному опасно! Платон же говорил…
– Да я только здесь, у мостика! На минутку!
Он сунул отвертку за пояс на плавках и – к воде!
На этот раз вода оказалась холоднее. Неласково сжала Шурку. Но видно было хорошо, хотя кирпичи и казались размытыми. Шурка начал разгребать ил. Скорее, скорее, пока нехватка воздуха не сдавила грудь… Ил облачком повис в прозрачной плотности. Еще… Вот досада…
Не было восьмиугольника. Отчищенные кирпичи представляли собой как бы граненую букву «С». Просто остатки орнамента. И никакого намека на люк…
А грудь уже стискивало безжалостно. И холод – все сильнее. Он выгнал из Шурки остатки июльского жара, сотней иголок вошел в тело. Просто зимний холод. Как там, на перекрестке, когда Шурка ждал «мерседес» Лудова… Машина и сейчас возникла из тьмы! С горящими фарами! В упор!..
Нет!
Шурка рванулся вверх. Сквозь зеленую толщу увидел желтое расплывчатое солнце. И край мостика, и Женькину голову. И руки, которые Женька тянула к нему…
Он лежал на горячем песке, на спине. Женька всхлипывала над ним.
– Дурень какой, честное слово… Зачем тебя туда понесло?
– Так… Зря… Это ты меня вытащила?
– Ты сам. Я только помогла выбраться.
– Неправда. Ты за мной ныряла.
– Да нет же. Смотри, волосы сухие…
Шурка лег на бок, взял Женькину ладонь, положил ее себе под щеку. То ли показалось, то ли правда Женька еле слышно сказала: «Сашко?…»
«Сестренка…»
Вот так он будет лежать долго-долго. Вечность. Плевать ему на Гурского, на восьмиугольные двери…
Но вечности не получилось. С веселым гомоном вернулись из зарослей «охотники». Кустик прижимал к тощей груди добычу: пятнистого черно-белого крольчонка. Очень спокойного.
– Смотрите, он сам к нам подбежал!.. И еще – вот! Я совсем не боюсь! – Он взял кроличьи уши и концами пощекотал свои ребра. – Убедились?
Женька встала. Погладила кролика.
– Какой симпатичный. Правда, Шурка?
– Да, – неловко сказал Шурка. Он все еще лежал.
Платон пригляделся.
– Купался, да? Волосы и плавки мокрые…
Шурка сел. Сказал честно:
– Я нырнул с мостика. И чуть не отдал концы. Хорошо, что Женька помогла.
Платон никогда не старался быть строгим командиром. И здесь не стал делать долгого выговора. Только вырвалось у него:
– Вот дубина! Я же говорил, что опасно!
Шурка покаянно сопел. И Платон добавил еще. Но тихо:
– Один раз уже помирал. Еще захотелось?
Шурка повесил голову. Все насупленно молчали. Чтобы уйти от тягостной виноватости, Шурка погладил по ушам крольчонка.
– А куда его теперь?
– Пускай бежит к маме, – с торопливой веселостью откликнулась Тина. – Пойдем домой и по дороге отпустим. Там, где взяли.
Этот разговор стряхнул со всех неловкость. Заспешили, натягивая одежду. Потому что и правда пора домой. Ник сказал, что крольчонка надо отпустить немедленно.
– Иначе я его слопаю живого, так есть хочется.
Шурка почувствовал, что и он просто помирает от голода. Несмотря на все переживания.
Он заплясал на песке, натягивая шорты, привычно тряхнул их, чтобы проверить: на месте ли отвертка? И обмер. Не было в кармане привычной тяжести.
И не могло быть! Ведь нырял-то он с отверткой за поясом, а вынырнул… ну ясно же, без нее!
Шурка кинулся на козырек моста. Упал там ничком, свесил голову.
Отвертка лежала на расчищенных от ила кирпичах. Вернее, стояла торчком – деревянная ручка была как поплавок.
Шурка опять лихорадочно скинул штаны.
– Ты куда! – Платон ухватил его за локоть. Подоспели и другие.
Шурка дернул руку.
– Я сейчас… Там отвертка осталась. Мне ее… обязательно надо… Я быстро!
– Рехнулся, – сказал Платон. – Тут же глубина. Кажется, что дно близко, а на самом деле…
– Да нет же! Я уже доныривал!
– Не смей, – железно сказал Платон.
И Шурка понял, что не посмеет без разрешения.
– Ну, Платон… ребята… – Он почувствовал, что сейчас разревется. Как-то все пошло наперекосяк. Разом. – Ну, пожалуйста…
Платон двумя рывками сбросил шорты и рубаху. Шагнул на край.
– Не надо… – пискнула Тина.
Платон ласточкой ушел в воду. И все замерли над кромкой обвалившегося моста.
Тело Платона в темной воде казалось зеленоватым. Он опускался долго. Значит, в самом деле глубина была больше, чем казалось сверху…
Вот он дотянулся до деревянной ручки, изогнулся, как в кино про Ихтиандра, сделал взмах руками, будто крыльями… И наконец показалась над водой его голова. И кулак с отверткой.
– Держи…
Шурка лежа дотянулся, взял. Платон выбрался на песок. Шурка принес ему одежду. Виноватый и благодарный. Платон глянул искоса:
– Хоть бы рассказал, зачем она тебе. Для чего таскаешь с собой?
– Я… расскажу. Потом… Потому что… – У Шурки застревали слова.
Не боялся он выдать тайну. И плевать ему на запрет Гурского! Но ведь… если начнешь рассказывать одно, потянется следом и другое. До конца. Про все. И про то, какой он… И не понятно, чем тогда все кончится… И вообще ничего не понятно! Страх в груди, вот и все!
Как тут объяснишь?
– Я… после. Вы не думайте, я же…
– Да ладно! – небрежно перебил его Платон. – Не хочешь – не говори. Никто же тебя щипцами за язык не тянет… Каждый имеет право на тайны, верно, ребята?.. Пошли!
Вот и конец.
Не было ни ссоры, ни драки. Даже обидных фраз вроде бы не было. Но сразу сделалось их не шестеро, а пятеро и один.
Так же, как раньше, шагали они через бурьян, иван-чай и плети мышиного гороха. Так же весело перекликались… Выпустили крольчонка, он ускакал, встряхивая ушами. Все помахали ему руками. Кроме Шурки.
Пошли снова. Шурка шагал словно с холодным булыжником в груди.
Женька пошла рядом.
– Шур… ты чего?
– Так…
– Ты не расстраивайся.
Он собрал остатки ершистости:
– Я и не думаю!
Женька отстала. Ну вот! Порвалась последняя ниточка…
Нет, не совсем порвалась. У калитки Платона, когда все говорили друг другу (и Шурке, кстати) «пока» и «до завтра», Женька сказала жалобно:
– Шурчик, ты в порядке?
– Увидимся позже… – горько хмыкнул он. И пошел к трамвайной остановке. Не потому, что не хотел разговаривать. Просто снова, второй раз за сегодня, испугался, что разревется. Ко всем бедам не хватало еще и такого скандала!..
Но раз он так ушел – будто все оборвал! – теперь и Женька, наверно, не захочет его видеть…
В мире Великого Кристалла происходила трагедия – крошечная, но такая же страшная, как гибель галактики. Для бесконечного пространства все равно: что галактика, что молекула. А молекула из шести атомов рассыпа?лась неудержимо…
Впрочем, пятеро будут жить без Шурки как прежде.
А он – как без них?
Как без Женьки?..
Шурка добрел до остановки, сел под железным навесом на скамью из реек. Напротив сидела девочка лет пяти и ее красивая молодая мама. Счастливая девочка со счастливой мамой…
Шурка вытащил отвертку. Отпечатал на ладони узорчатую звездочку-снежинку… И резанула его досада!
Почему на свете все так нелепо! Подло!
Гурский прав был – ничего хорошего нет на Земле! Скорей бы на Рею!
Но не хотел Шурка на Рею. Хотел быть здесь! На старых улицах с иван-чаем, на Буграх. И чтобы рядом – Платон, Кустик, Ник, Тина. И Женька, Женька…
Может, пойти и выложить все? Может, выкинуть к чертям отвертку?
Шурка не выкинул. Только с досадой ударил ею по краю скамьи. Отлетела щепка. Стержень сорвался и скользнул по ноге, разодрал кожу от колена до косточки.
Девочка вскрикнула.
Шурка вскочил и, роняя в траву густую кровь, бросился вдоль рельсов. И плакал…
Впрочем, когда он добрался до дома, на ноге был уже заросший розовый рубец.
3. Трамвайное кольцо
Большой бестолковый и беспощадный мир жил по своим правилам – как ему хотелось (или не хотелось, но получалось). Большому взрослому миру не было дела до Шуркиных бед. Он, этот мир, со своими идиотскими хлопотами, потрясениями и заботами врывался в дом через телеэкран.
Перед экраном сидела баба Дуся. Оглянулась, когда Шурка вошел.
– Слышь, а бразильцы выиграли у итальянцев-то. В игре ничего друг другу забить не могли, только по пенальти взяли верх… Итальянские болельщики повыкидывали из окон свои телевизоры. От досады!
«Ну и холера с ними», – сказал про себя Шурка. Но обижать таким отзывом бабу Дусю не стал. Молча ушел к себе, лег, уставился в потолок.
Баба Дуся заглянула в дверь:
– Чего смурной? Нелады какие-то?
– Все лады. Устал просто…
– Ну дак немудрено. Иди поешь. Отощал совсем, избегался… Господи, а ногу-то где разодрал?
– Не помню. Да заросло уже…
Несмотря на горести, есть хотелось до тошноты. Шурка пошел на кухню, съел окрошку и кашу с колбасой.
– Ну вот, ожил малость, – обрадовалась баба Дуся. – А знаешь, какие новости от астрономов идут? Говорят, летит на планету Юпитер комета расколотая. Имени какого-то ученого – то ли Шумейко, то ли Шумахера. Как грохнется, будет взрыв посильнее миллиона водородных бомб.
– Нам-то что…
– А то, что говорят, будто и на Землю повлияет. Может она съехать с орбиты…
– Туда ей и дорога, – искренне сказал Шурка.
– Как это – «туда и дорога»! А с нами что?!
– А хоть что…
– Тьфу на тебя… А в Югославии перемирие нарушилось, снова палят по городу Сараеву из минометов. Кругом люди рехнулись.
– Вот именно… И будут палить, пока на Земле снаряды не кончатся. А они не кончатся… в обозримом будущем. – И Шурка вспомнил Гурского: «Психология полевых командиров…»
– Страсти ты говоришь какие, помолчи лучше… А еще передали в «Новостях», что общество «Золотой Маврикий», ну то, про которое все время реклама была, лопается по швам. Перестали покупать у населения акции, в Москве у приемных пунктов тыщи людей шум подымают. Представляешь?
– Баб-Дусь, ну тебе-то что, – застонал Шурка. – У нас с тобой ни одной же акции нету!
– У нас нету, а у других, у миллионов человек, есть! Уже митинги начинаются. Диктор Веревочкин в «Новостях» сказал, что может быть гражданская война или досрочные перевыборы…
«Мне бы эти заботы», – горько подумал Шурка.
– Чего-то ты сегодня не в себе, – опять затревожилась баба Дуся. – С дружками своими, что ли, поругался?
– Вот еще! Не ругался я…
– Или с Женькой. А? – сказала она безжалостно.
– Ну не копай ты мне душу! – взвыл Шурка. И опять плюхнулся на диван в своей конуре.
Баба Дуся ворчала за перегородкой:
– «Не копай душу»… А об моей душе ты помнишь? Думаешь, бабка не переживает? На тебя глядючи…
Шурка закрыл глаза и стал проваливаться в дремоту. Закачался перед глазами иван-чай, замелькали стрекозы. Вспомнилось влажное касание Женькиных волос… Потом ощутилась, почти как наяву, давящая глубина Черного пруда.
«Почему я потерял сознание? От памяти про машину? От холода и страха? А может, просто от давления воды?.. И все зря! Потому что не было восьмиугольного люка…»
Но где-то он все же есть! Люк, дверь, проход… Мало того, Шурка понял, что он помнит, где именно! Откуда помнит?.. Господи, да Кустик же утром говорил! Про туннель под мостом, где трамвайное кольцо!
Шурка сел. Теперь не было усталости и бессилия. Стало ясно, что надо делать. И чем скорее Шурка это сделает, тем скорее будет свободен! От непонятного своего задания, от Гурского, от обязанности молчать!
Он придет к ребятам с растворенной душой, с новым сердцем. Вот я, смотрите! Я такой же, как вы! И нет у меня от вас тайн!..
Самое тяжелое – дождаться вечера.
Когда гложет нетерпение, время, как правило, движется еле-еле, это знает всякий. Но Шурке повезло. Видать, смилостивилась судьба, и минуты побежали одна за другой. И час за часом…
В девять Шурка уложил в холщовую сумку нужное имущество: складной нож, фонарик, веревку. И отвертку. Резиновый наконечник он потерял, в кармане носить инструмент было рискованно…
– Куда ж ты это, друг любезный, лыжи навострил? – затревожилась баба Дуся. – Вроде уж ночь на носу.
– К Платону, – храбро соврал Шурка. – Мы договорились ночевать на сеновале. Кустик будет новые космические истории рассказывать…
К Платону баба Дуся относилась с уважением: «Серьезный парнишка, не шебутной. Сразу видно, родители культурные». Да и на других смотрела одобрительно. «Только вот этот, Кустик ваш, уж до чего худой! Не кормят, что ли?» – «Да просто у него организм такой. Он в основном космическим излучением питается». – «Оно и видно, что одним излучением…»
И сейчас она Шурку не задерживала.
– Только утром, как придешь, сразу давай на рынок, а то капусты даже на суп не осталось.
– Есть, господин баб-Дусь-майор!
– Вот я тебя…
Время самых коротких ночей уже прошло. Но и теперь солнце заходило после десяти, а светлые сумерки держались до полуночи.
А трамваи кончали ходить рано, последняя «шестерка» ехала на кольцо без четверти десять. На нее-то и успел Шурка.
К концу маршрута задний вагон совершенно опустел. Вполне можно было не прячась въехать в туннель, а там на малом ходу выскочить. Но Шурка решил не рисковать: вдруг в этот миг водитель трамвая глянет в зеркало заднего обзора? На остановке у моста Шурка вышел с деловым видом: спешит, мол, человек домой. Но никого вокруг не было, не имело смысла притворяться. Трамвай, дребезжа, укатил в черную арку под мостом.
Шурка двинулся за ним не сразу. На всякий случай посидел несколько минут в густом ольховнике, что рос вплотную у каменной кладки.
Здесь к Шурке подкрался страх. Будто к малышу, которому предстоит идти в темную комнату.
«Все будет хорошо», – постарался успокоить себя Шурка. И усмехнулся. Потому что это была еще одна затертая фраза из американских фильмов, которые Шурка смотрел по вечерам в полглаза (а баба Дуся с интересом). Такая же, как «ты в порядке?» и «увидимся позже». Брякнулся человек с пятого этажа и еле дышит, или лопнула у него фирма, или украли жену, а его успокаивают: «Все будет хорошо»…
И как бы предупреждая Шурку, что с ним ничего хорошего не будет, куснула его повыше колена булавочная боль. Вот ведь зараза какая!.. Любые порезы и ссадины зарастали на Шурке за несколько минут, а этот след от иголки никак не заживал. От той, что клюнула Шурку, когда он примерял анголку. Нет-нет да и набухала на ноге кровавая точка. Болела и чесалась, как комариный укус. Будто напоминала о нехорошем…
И сейчас этот колючий зуд добавил Шурке страха. И Шурка понял, что боится не темного туннеля, не досадной неудачи в поисках, а какой-то неведомой беды…
Тогда, толчком прогоняя боязнь, он скомандовал себе: «Вперед!» Крадучись, быстро выбрался из кустов. Туннель – вот он, рядом.
И Шурка скользнул в темноту.
Темнота оказалась неполной, туннель изгибался, и за поворотом брезжил желтый свет.
Шурка присел на корточки, послушал тишину. Будь у него настоящее сердце, оно колотилось бы. А сейчас-то что… Шурка посидел, мотнул головой, встал. Осторожно пошел вдоль сложенной из гранитных брусьев стены.
Увидел наконец лампочку – она тускло светила под бетонным потолком. Светила, как… да, как там, где Шурка видел себя под простыней, с квадратным провалом в груди.
Он зажмурился, опять помотал головой. И… увидел в стене напротив себя черную пустоту входа.
Начало восьмиугольного туннеля! В точности такого, как говорил Кустик.
Нижний край входа был в полуметре от пола. Шурка прыгнул. Встал в проеме. Вынул из сумки фонарик. Свет прошелся по кирпичным стенам. Ширина была метра полтора, высота – около двух. Шагах в пяти коридор делал крутой поворот. Шурка пошел на цыпочках, словно поблизости могли быть враги. Но кто? Откуда?
За поворотом он сразу уперся в дверь.
На двери были скобы и заклепки, словно в рыцарском подземелье. От нее пахло ржавчиной. Рыжие клочья висели, как бороды.
Шурка поводил фонариком. Не было никакого намека на шурупы или болты, для которых годилась отвертка. Да и нечего тут отвинчивать и отпирать! Дверь была прикрыта неплотно, темнела широкая щель. Шурка уперся в кирпичный пол ступнями, ухватился за скобу.
Железная махина отошла медленно, тяжело, но (вот удивительно!) без визга и скрежета.
Шурка отступил, повел перед собой лучом. За дверью был коридор, но более широкий, с нишами и кирпичными выступами. Шурка хотел шагнуть… и не шагнул. Обволокла его вязкая боязнь. Он явно чуял – там кто-то живой.
Да ну, чушь! Кто там может быть? В такой сырой ржавой трущобе! Бомжи и жулики находят места поуютнее. Бездомные псы? От света они бросились бы прочь. Сизые призраки? Ну да! «И все засмеялись…» И Шурка засмеялся про себя. Через силу. И так же через силу заставил свои ноги сделать шаг. Другой.
Все равно обратного пути нет! Не возвращаться же ни с чем! Должен же быть хоть какой-то конец!
Да и чего бояться? «Ты ведь один раз уже умирал…»
Еще шаг, еще… Стоп!
Новый страх приковал Шурку к месту. Кто там? Чье шевеленье и дыханье? И шепот…
Луч метнулся перепуганно. И… выхватил торчащий из-за кирпичной переборки кусок синей материи. На ней – зеленые водоросли и маленький коричневый краб.
– Куст… – с великим облегчением выдохнул Шурка. С радостью и досадой. – А ну, выходи…
Кустик, сопя и жмурясь, шагнул в конус света. За ним – Платон и Ник.
И не стало страха. Никакого. Трое щурились и смотрели в пол.
«Шпионили», – чуть не сказал Шурка. Но прикусил это слово.
– Следили…
– Если угодно, да, следили, – с вызовом заявил Платон. – И не слепи, пожалуйста, глаза… А точнее, не следили, а ждали. Потому что Куст вечером пришел и чуть не ревет: «Я сказал Шурке про туннель под мостом, про восьмиугольный. Он, конечно, полезет туда, один!» А мы…
– А мы же отвечаем за тебя, – тихо и прямо сказал Ник.
– С чего это? – буркнул Шурка.
– Как с чего?! – звонко изумился Кустик. – Мы же все отвечаем друг за друга!
– И мы же видим… что ты весь не в себе, – снова вполголоса сказал Ник. – Что-то с тобой случилось…
«Вот сейчас я уж точно разревусь», – понял Шурка и торопливо закашлялся.
Платон сухо и обстоятельно разъяснил:
– Нам совершенно не нужны твои тайны. Мы не будем их выведывать. Но мы обязаны охранять тебя, пока ты ищешь свой клад…
– Да какой там клад! – горько вырвалось у Шурки. – Вы же ничего не знаете!
– Вот именно, – прежним тоном подтвердил Платон. – Да мы и не желаем знать. Но бросить тебя одного не имеем права. По крайней мере, пока ты не сказал прямо: «Убирайтесь, вы мне больше не друзья».
«Разве я могу это сказать…» – Шурка закусил губу. Фонарик замигал.
А этот вредный невыносимый Куст вдруг ясным голосом предупредил:
– Но если скажешь такое, имей в виду: ненаглядная Женечка точно утопится у плотины.
Шурка ощутил радостное желание вляпать Кустику по шее. И сделал движение. Кустик отпрыгнул. И всем стало легче, свободнее. Шурка опять опустил голову, поводил лучом по полу. Шепотом спросил:
– Девчонкам-то хоть не сказали, куда пошли?
– Мы же не сумасшедшие, – утешил Платон.
Шурка помолчал – с ощущением, что скользит к обрыву.
– Нет у меня никакой тайны… Вернее, она есть, но не такая. Не про клад. Просто… я боюсь.
Платон очень мягко сказал:
– Шурчик, давай бояться вместе. Один страх на четверых – это же пустяки.
– Вы не понимаете. Я боюсь, что вы…
– Что – мы? – качнулся к нему Кустик.
– Что вы… шарахнетесь от меня, когда узнаете… какой я… Я же…
– Ты вполне устраиваешь нас хоть какой… – веско сообщил Платон.
– Вы же не знаете… Тут все перепутано. И эти двери восьмиугольные, и отвертка, и я…
Ник, самый тихий и спокойный из всех, взял его за локоть.
– Шурка, мы же с тобой…
– Я… Ладно! Держи! – Шурка дал ему фонарик. И вокруг загудела в нем громадная, просто космическая пустота. И не было хода назад. – Свети вот сюда! Вот так… – И повернул фонарик к себе.
Потом он распахнул рубашку-анголку. Вздернул майку, подбородком прижал подол. Запустил неостриженные сегодня ногти в тонкую окружность шрама. Потянул.
Раздался треск – будто у застежек-липучек на кроссовках. Круглый кусок искусственной кожи отклеился, вывернулся наизнанку. Повис, держась на нижнем крае.
На Шуркиной груди открылось оконце. Маленький иллюминатор в плоском кольце из желтого металла. За стеклом в темной воде металась испуганная светом рыбка. Ее чешуя блестела, как пунцовая фольга.
