Текст книги "Повесть о Сергее Непейцыне"
Автор книги: Владислав Глинка
Жанр:
Историческая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]
Начались классные занятия. От успехов зависело теперь, куда выпустят, каким чином, кого оставят при корпусе репетитором или по строевой части. На репетиторство Сергей не надеялся – по наукам шел из средних. На эту должность по математике явно метил Аракчеев. А вот по строевой Непейцын думал, что может и повезти. Кисель-Загорянский и особенно Мертич всегда к нему благоволили. Хорошо бы никуда не уезжать, поселиться в одном из корпусных флигелей с Филей и Ненилой. Да что хитрить с собой – здесь хорошо оттого, что Соня недалеко будет. А пока скоро приедет на зиму…
Осип больше не проводил праздники «за корпусом». Теперь Занковский уходит в отпуск из последних – верно, беднягу и домой не тянуло, а может, казалось, что так меньше видят, как бежит пешком – кареты за ним больше не присылали. Но товарищи знали слухи, что ходили по городу. Говорили, что генерал Занковский много лет наживался на постройках казарм, а тут не поладил с кем-то повыше – не поднес, сколько требовал. Вскоре в Аудиториат поступил анонимный донос, возымевший немедленный ход – видно, его поддерживала сильная рука. Занковский от всего отперся. Тогда взялись за подрядчиков, а пока отрешили генерала от должности.
– Если убедятся, что невиновен, то все у них но-старому будет, – сказал Сергей брату, жалевшему своею приятеля.
– Больно ты прост! Ведь можно и десять лет расследовать. А за то время сколько денег подьячему уплывет, который генералу оправдания строчит, да на подарки крючкам, что следствие ведут.
– Неужто подарки берут?
– Еще как! Федька говорит – потому им и выгодно дело тянуть.
Опять Сергей звал брата с собой в воскресенье обедать к Филе и опять получил отказ:
– Нечего мне там делать. Я лучше почитаю что-нибудь.
Действительно, он много читал, явно в ущерб занятиям, преимущественно французские книги. А на замечания старшего брата, что так перед выпуском потеряет медаль, ответил:
– Ляд с ней, пусть ею Аркащей подавится. Раз в гвардию не выходить, и так дотяну. А французский хорошо знать все важней. Сорока прав был, что на нем везде высшее общество изъясняется…
– А где ты в таком обществе бывать собираешься? – насмешливо осведомился Сергей.
– Увидишь, не упущу случая… – спокойно уверил его Осип.
Скоро такой случай представился. Родственник Дорохова, офицер, женился на девушке из богатой семьи и переехал жить к тестю. Там были еще дочери-невесты, охотно принимали молодежь, и Ваня представил своих приятелей. Осип с первого дня стал как свой, а Сергей сходил только раза два. Все ему не понравилось – нарядная обстановка и наглая дворня, оборванные крепостные музыканты, которые, фальшивя, играли танцы, обильная выпивка и большая карточная игра, жеманные барышни, ни слова не говорившие по-русски, и толстобрюхий родитель, который чванился, что у него обедывал сам князь Куракин…
В одно из воскресений, когда в воздухе порхали первые снежные мухи, отправляясь на 3-ю линию, Сергей столкнулся с Маркелычем. Музыкант входил в калитку понурый, плохо бритый.
– Здравствуйте, сударь! – сказал он без оживления.
– Что невесел, почтенный? Не могу ли чем помочь? – спросил Непейцын.
– Не поможете-с… Намедни господин наш письмо получили от родительницы Софьи Дмитриевниной. Не желает ее сюда на зиму пущать, при себе держит. Велено мне в дорогу собираться, одёжу зимнюю везть, что тут оставалась. А потом что же?.. Без нее, право, музыка и та не радует…
А через несколько дней Осип сказал брату:
– Ты стал как фонарь погашенный. Все будто на месте – свеча, стекло, – а главного чего-то нет. Не заболел ли?..
– Простыл малость, – соврал Сергей.
Теперь спутником его в походах на 3-ю линию стал Властос. Андрея Криштафовича сыскали какие-то знакомые родителей, пригласили к себе, он там влюбился и пропадал все воскресенья. А Егор ходил с охотой, и «подкрепление» было ему нужно, – он оставался все тем же бледным юношей, немногословным и задумчивым. Только один раз он заговорил горячо – когда Сергей рассказал о прощании с Николой, о мечтах перейти в греческий флот.
– А я, Славянин, не так думаю, – сказал Егор. – Со мной про сию материю сам генерал в прошлое лето толковал. Знаешь, ведь и он не русской крови, все такое передумал. «Не забывай, – он сказал, – что вырос в России, тебя здесь воспитывали, учили. Россия имеет право ждать от тебя службы на свое благо. Нечестен тот, кто забудет землю, где родился, народ, от которого произошел, но не лучше забыть, кому всем обязан. Ты из греков, но ты уже русский. Разве мы волки, чтоб вечно в свой лес смотреть?..» Затея с Греческим государством для великою князя Константина, говорят, теперь оставлена. Дай бог турок с берегов Новороссии навсегда спихнуть, и ладно… Так что буду я их бить с большим азартом, чем других врагов России, но в Грецию для того ехать не собираюсь. И гречанку-невесту также не стану искать, на русской женюсь, – закончил, улыбаясь, Егор.
– А знаешь уже, на ком женишься? – поспешно спросил Сергей.
– Что ты! Моя невеста в пеленках. Кадету, кроме как в шутку, о женитьбе разве можно думать? – ответил Властос.
«Наверно, он прав», – подумал Сергей с грустью.
Теперь в квартире Верещагина читалась аналитическая геометрия, и слушали ее прошлогодние четырнадцать человек. Когда желали что спросить, то поднимали руку – совсем как школьники, хотя среди них сидели инженер-бригадир и два полковника. Такие подробности рассказал Сергею вновь встреченный Маркелыч.
– А в Риге побывал? – спросил Непейцын.
– Как же-е. Город не малый, с Ямбургом не сравнить, но Софья Дмитриевна там скучает, и с матушкой ладу настоящего нету. Только у девицы воля не своя-с… Про всех расспрашивала и про вас, как про близкого. – Музыкант помолчал, глядя в землю и беззвучно жуя губами, потом поднял на Сергея просительный взгляд: – Вот, сударь, кабы туда опосле корпусу вы назначение получили. Право, славно бы..
– Прошлый выпуск весь в Новороссию послали, – сказал Сергей.
– Оно так-с. Однако хорошо б господину полковнику шепнуть.
«Легко сказать! – подумал Сергей. – Да кто шепнет-то?..»
В корпусной жизни не все шло по-старому. В ноябре Полянский пришел на занятия на особенном «взводе», столкнулся в дверях с Верещагиным, поторопился дать дорогу и растянутся. При этом полковник ощутил такой сивушный запах, что тотчас увел учителя в канцелярию. Больше в классе Полянский не показался. Другая новость состояла в том, что Мертича произвели в майоры. Но при этом из прикомандированных перевели в артиллеристы, тем самым лишив права называться Мельником.
Подошли рождественские праздники. Вспоминая счастливую прошлую зиму, Сергей подумал что, пожалуй, следует поздравить Верещагиных. Посоветовался с Криштафовичем, тот подтвердил – надо пойти им обоим, потому что не раз бывали званы.
Визит прошел не впустую. Кадетов пригласили в залу, где сидел также пришедший поздравить майор Мертич, уже в красном мундире. Мария Кондратьева усадила гостей около себя, расспрашивала о братьях, угощала неизменным шоколадом и печеньем.
– От Сонечки получили поздравление, – сказала она наконец. – Очень красиво составлено по-французски. Пишет, что скучает по нас с Николаем Васильевичем. Но что сделать, когда матушка не хочет ее к нам отпустить!
Кадеты уже собрались откланяться, когда инспектор поманил Непейцына и увел в кабинет.
– Верно ли, что хочешь получить назначение в Ригу?
– Так точно, господин полковник.
– А коли брата туда же не пошлют, как разлучитесь?
Сергей ответил не сразу. Неужто из-за Осипа отказываться от Сони? И он сказал решительно:
– Пусть разлучимся, Николай Васильевич! Все равно я ему больше не нужен.
– Хорошо, буду помнить твои слова, – кивнул полковник.
– Спасибо, Маркелыч, добрая душа! – шепнул Непейцын, принимая в передней из рук музыканта свою шляпу.
И опять побежали дни занятий – размеренные, одинаковые, похожие на сотни уже прошедших в этих стенах. Вот и весенние экзамены. Осип не налег больше на занятия, и медаль, хоть на полгода, досталась-таки Аркащею.
На пасху Сергей с Криштафовичем опять пошли с поздравлением к Верещагиным. Мария Кондратьевна с полковником встретили их так же приветливо. Вскоре пришли Румовский, Мертич и другие гости. Может, от многолюдства, но хозяева слова не сказали о Соне, чего так ждал Сергей. «Неужто забывать стали?» – думал он с чувством обиды и с гордостью, что сам помнит ее всегда.
Провожая кадетов, Маркелыч задержал Непейцына:
– Посылают меня к барышне с подарками. Поручают разузнать, как ей тамо живется. Не желаете ли что передать? Я секретно…
– Скажи только, что тот же остался и что в Ригу служить прошусь. Главное, скажи: наказывал передать, что он все тот же…
В канун перехода в лагерь кадеты разбирали свое имущество. Выкидывали старые тетради, чертежи, потерявшие значение памятки. Этот раз в капральстве Непейцыных такая чистка была последней – они больше не вернутся в камору кадетами.
«Что же я увезу из корпуса? – спрашивал себя Сергеи. – Пожалуй, всего три предмета. Дяденькин мешочек-кошелек. Он же память и о коноплевском саде. Раковину Николы. А третье – Сонино сердечко, что скоро смогу на шею надеть. Три кита: родство кровное, дружба, любовь…»
Они сидели на койках – Осип давно вернулся на свое место – и перебирали, что скопилось в тумбочках, бросали на пол ненужное. Вот Осип повертел в руке длинную прядь русых волос, завязанную ленточкой, понюхал и бросил в кучу хлама.
«У него, видать, все иначе, – подумал Сергей. – Хорошо, коли и девушка его забыла…»
В лагерь выпускников офицеры заходили запросто, как к взрослым. Толки о готовящейся воине то оживлялись, то затихали. Большинство кадетов хотело попасть в южную армию. Казалось, там легко отличиться, быть награжденным чинами, а то и орденом.
В июле за воскресным обедом Филя сказал:
– Наказывают Семен Степанович вас спросить, к какому времени лошадей сюда слать, и про то еще, располагаете ли в Луки завернуть или прямо к месту служения поедете?
«Почему и теперь дяденька мне, почти офицеру, прямо не написал? – соображал Сергей с некоторой обидой. – Разве чтоб свободней от свидания уклониться мог, не надеется на мои чувства?..»
– Напиши, – сказал он, – что производство прошлые годы выходило в начале сентября, и второе, что ежели хоть малый отпуск разрешат, к нему буду всенепременно…
Филя с Ненилой переглянулись.
– Вы чего? – опросил Сергей.
– Так ведь и нам, сударь, надобно к тому сроку здешние дела свои прикончить, – ответил Филя.
– А может, тебе все-таки тут остаться? Я дяденьке все, как надо, объясню.
– Нет уж, Сергей Васильевич. Куда иголка, туда и нитка.
– Ведь неизвестно, в какое место назначат. Может, Нениле ехать с нами сразу нельзя будет, а тут бы не разлучались.
– Пусть в Ступине поживет, пока мы домашность на новом месте заведем, а потом ее вытребуем, чтоб нас обстирывала, – рассудил Филя. – Разлука нам не мед, но зато по порядку…
В августе стало известно, что генералу удалось выхлопотать у графа Безбородко по сто рублей сверх обычных шестидесяти на экипировку каждого кадета нынешнего выпуска. Щеголи возликовали – значит, будут настоящие серебряные шарфы и на мундирах да епанчах сукно потоньше, чем прошлый год. По утрам стали вырывать в швальню, сымали мерки для офицерской формы, и раскатанные штуки красного, синего, зеленого сукна говорили яснее всякого приказа, что немало прапорщиков пойдут в полки пехоты и конницы. «А раз все уже расписаны, то чего и готовиться к экзаменам? Зачем из кожи лезть?» – говорили кадеты.
Лишь немногие в эти жаркие августовские дни продолжали заниматься.
Среди них самым прилежным был Аркащей. Если не гнул сутулую спину над чертежом или тетрадкой, то уж обязательно топтался около орудий на плацу, совершенствуясь сам в приемах либо экзаменуя товарищей и командуя ровным скрипучим голосом с точными интервалами:
– Бань орудие! Смочи банник! Прибей заряд! Картуз в дуло!.. Орудие пали!.. – А то вычитывал, будто по книге, уставные правила: – «Канонир оборачивается на левом каблуке четверть круга налево и отставляет правую ногу назад вдоль станины. Засим, положив ладонь левой руки на турель, прицеливается…» Не так делаешь, Глазов! Подвинь сюда ладонь!
Начались экзамены. Сергей хорошо сдал артиллерию и фортификацию, когда Верещагин кликнул его в свою канцелярию.
– Слушай, Славянин, а если тебя назначат в Ригу, то могу уповать, что не наделаешь поспешностей? Посоветуешься с дядей или хоть со мной?
– О чем вы, господин полковник? – не сразу понял Сергей. Но тут же, краснея, ответил: – Обещаюсь. Можете…
– Ну так дело, кажись, сделано. Поедешь в Ригу и брат в ту же роту. Доволен?
– Еще бы! Спасибо вам…
– Тс-с! Пока никому. И чтоб экзамены сдал, как первые.
Хорошо сказать! Сосредоточиться на занятиях стало еще трудней. Ведь через месяц он снова увидит Соню! И не кадетом, а офицером, которому тогда стукнет семнадцать лет. Только бы теперь она сюда не приехала на зиму! Вот будет нелепо! Так, значит, Николай Васильевич боится, что они поженятся! Какие же еще глупости он может сделать? Но что в этом глупого? Впрочем, нечего пока думать. А вдруг Осип останется недоволен назначением, начнет браниться, станет просить у начальства другого места? Ну и черт с ним! Главное, главное, главное – скорей увидеть Соню!..
И вдруг все планы рухнули. 7 сентября, в то утро, на которое был назначен последний экзамен, по корпусу разнеслась весть, что объявлена война. Никто не шел в классный флигель – ждали начальства. И вот Мокей вышел на плац к пушкам и затрубил сбор. Прибежал дежурный по корпусу, скомандовал, чтоб выходил весь старший возраст и строился в каре лицом к середине. Когда строй замер, показался генерал и за ним Кисель-Загорянский. Дежурный офицер прочел манифест. Выспренние слова его сменил взволнованный голос Мелиссино, обратившегося к выпускникам:
– Все вы, господа, будете сегодня же произведены в полка южных армий князя Потемкина и графа Румянцева. Уверен, что не посрамите наш корпус, будете храбро биться с исконным врагом России, с которым бились уже ваши отцы и деды…
– Ур-ра, ур-ра, ур-ра! – кричали кадеты.
Вот тебе и Рига… Но что там! Сейчас уже о своем думать нечего. Кругом, словно в пчелином улье, гудит одно слово: «Война! Война! Война!..»
Из всего выпуска в Петербурге оставались только трое репетиторами при корпусе, в том числе Аракчеев. И никто им не завидовал.
Война
В тарантас под перину Филя набил много сена, и лежать было мягко, даже на ухабах. Вытянувшись рядом с братом, Сергей думал, что все очень похоже, как ехали когда-то в Петербург, и все уже другое. Лошади не буланые, а гнедые, тарантас перекрашен серой краской, сзади, как тогда, гремит телега Фили и Ненилы, но и они стали степенней, везут нажитое добро, ихняя перина под ним. Тот же Фома трясется на козлах, но теперь он мурлыкает песню, а при дяденьке не решался. И главное, сами-то с Осипом уже взрослые. Каждому выданы напечатанный на пергаменте патент на первый чин и свидетельство что отпущен в Псковскую губернию на двадцать восемь дней, по истечении каковых обязан в штабе Екатеринославской армии явиться к артиллерийскому начальнику. Конечно, радостнее бы через месяц ехать в Ригу. Но, может, судьба послала на войну, чтоб отличиться, и тогда уже приведет к Соне?
Осип перед отъездом трое суток кутил с Дороховым и первые дни дороги проспал почти целиком. Потом стал требовать, чтоб остановились хоть на сутки во Пскове – будто устал от тряски, – и очень расстроился, когда узнал, что едут не прежним путем, а через Порхов. Но Сергей понимал, что дело не в усталости, а брату хочется покрасоваться по городу в новом алом мундире с черным бархатом и золотым шитьем, Он и по захолустному Порхову прошелся гоголем, стреляя глазом в окна домов почище.
А еще через двое суток под вечер упарившиеся кони вывезли тарантас на опушку соснового бора, и путникам открылись Великие Луки, разбросавшие церкви, домики и сады над крутым изгибом Ловати. Фома привстал на козлах, свистнул, стегнул по всем трем одним взмахом кнута и через полчаса подкатил к длинному одноэтажному дому. Сергей выскочил из тарантаса прямо на крыльцо.
В сенях и в первом за ним и покое никого не было. Красноватое солнце ложилось на домотканую дорожку, убегавшую во вторую комнату. Там у окна, над шашками, сидели окутанные табачным дымом дяденька и Моргун. Услышав быстрые шаги, Семен Степанович поднял глаза, увидел крестника и с растерянно-радостным лицом стал медленно подниматься со стула. Несколько шашек покатилось на пол.
– Сережа! Сергун! – сказал дяденька сдавленным голосом и раскрыл объятия. – Молодец какой вырос! Друг мой! Батюшки! Сокол! – Он в радости говорил, что приходило на язык.
Сергей целовал поредевшие, поседевшие волосы на виске, щеку в морщинках, усы, глаза. И Семен Степанович целовал без счету – куда пришлось. Горячая волна прихлынула Сергею к сердцу – так вот как ждал, как любит!
– С Ермолаем-то поздоровайся! – сказал дяденька, явно нехотя выпуская плечи крестника.
И Сергей перешел в однорукое объятие Моргуна, сразу почувствовав знакомый запах табаку и конюшни, ощутив по-прежнему железные мускулы.
– Всем взял, да зачем не драгун! – сказал старый вахмистр.
А дяденька уже перецеловался с вошедшим Осипом, с Филей, Ненилой и приказывал, куда вносить поклажу.
И наступили счастливые дни. По настоянию Семена Степановича Осип, отдохнув от дороги, уехал в Ступино, а Сергей поселился в одном покое с дяденькой и почти с ним не расставался. С ним завтракал, слушал, как разбирает приходивших жалобщиков, вместе обедали, потом шли в обход по городу. Казалось, Семен Степанович знал в лицо и по имени всех обывателей, по кличкам и мастям их лошадей, коров, собак; знал, у кого какая домашняя птица, какая и где идет постройка. Он заглядывал в торговые ряды, нюхал воздух и распекал купцов за нечистоту, бранился за грязь во дворах, приказывал починить мосток через канаву, а там – дощатый тротуар, грозил посадить в «холодную» встречного пьяного мещанина и наряжал арестантов подметать площадь перед собором. А между этими делами расспрашивал Сергея о корпусных порядках, об учителях, Верещагине, товарищах или рассказывал о Великих Луках, о своей должности.
– Конечно, полком я бы лучше командовал, раз там все досконально за долгую службу изучил, – говорил он Сергею, ложась в постель, в первый же вечер. – Но и здесь полагаю себя не без пользы для спокою людей. Главное же, взяток не беру, оттого никому не обязан и могу по совести поступать. Не велика наша вотчина, но ежели без расточительства, то кормит досыта. Только с Осипом вовремя тебе разделиться надлежит, чтоб от его шематонства не страдать… Э, да ты спишь уже?..
Как крепко спал Сергей эти ночи! Но обязательно просыпался ровно в шесть часов, в то самое время, когда в лагере так недавно играл зорю старый Мокей. И до чего сладко было, взглянув на спящего у противоположной стенки дяденьку, повернуться на другой бок, укутаться получше от утреннего холодка и снова заснуть с мыслью, что уж никогда никто не сдернет с тебя одеяло!
Один недостаток был в отпускном времени – оно летело невероятно быстро. Прошла неделя, дни второй замелькали, кажись, еще быстрей.
– Надобно и тебе, друг любезный, съездить к матушке, – сказал Семен Степанович. – Конечно, ей сейчас один свет в окошке – Иосиф Прекрасный, но должен и ты с ней повидаться, чтоб не могла пенять, будто не знаешь чувств сыновних.
Сергей собрался отправиться верхом, чтоб не гонять Фому с запряжкой, когда на ожиревшей матушкиной паре приехал Осип.
– Не выдержал больше, – сказал он брату. – Закормила до тошноты сладким, завалила пуховыми одеялами, будто я все дитя хилое. А в дворне ни одной смазливой девчонки, чтоб время скоротать. Отдохну у дяденьки, а ты съезди, поклонись ей. Знаю, в первый же час брать слово начнет, что будешь за мной приглядывать, грудью своей от турков закроешь. Говори что хочешь, но советую у нее не приставать – нечисти кусачей страсть!
– Поедет с Сережей Моргун, – рассудил Семен Степанович, слышавший разговор из соседней горницы, – остановитесь в нашем дому, а в застолье ходить к матушке станете. Дней трех тебе там предовольно, а как вернешься, Осип прощаться выедет…
Конечно, дяденька и Моргун постарели, но матушка! Как растолстела, оплыла, подурнела. В засаленном капоте, нечесаная, едва ворочая головой, встретила она Сергея. И как знал Осип родительницу! После первых поцелуев усадила за стол, мигом уставленный блюдами с мясом, рыбами, соленьями, вареньями, и тотчас стала просить, чтоб на войне поберег Осеньку, был ему заместо отца и заступника. Потом начала жаловаться на удушье, на плохой аппетит. А сама ухитрялась есть и говорить вместе, да как исправно и то и другое!
Два дня слушал за столом такие речи Сергей. Определенного времени для еды у матушки не знали – как гость на порог, так и стол накрывают. Он отдыхал от еды, от просьб и жалоб, сидя на скамейке над Ловатью, за прежним своим манежем, любуясь осенними желто-бурыми далями, прорезанными Невельским трактом, слушая журавлиные отлетные стоны.
Утром на третий день Сергей объявил, что после обеда едет в Луки. Матушка было запричитала, но, услышав, что на смену пришлет Осипа, сразу смолкла, наспех благословила темной от лампадной копоти иконой и, когда прикладывался, опять забормотала, чтоб берег Осеньку, что старшему смертный грех, ежели попустит его повредиться, а сам цел останется.
– Вот и еще предмет памятный, – усмехнулся Сергей, идучи к дяденькиной усадьбе. Вспомнил обиды детских лет. – Дожил-таки, что матушке стал нужен как охранитель ее сокровища…
Отпраздновали именины Сергея, а на другое утро дяденька сказал:
– Ну, друг мой, осталась вам отпуску неделя. На службу надобно в срок являться, да и дожди вот-вот дороги размывать начнут. Поедут с вами Филя и Фома, новый тарантас в сарае стоит, гнедых тройку для тебя вырастили. Возьмешь и кибитку мою. Летом войлок пересмотрели, где надобно залатали. Он добротный, салом его калмыки напитывают, чтоб тепло держал… Не понадобится – бросить, мне больше не кочевать, а может, и послужит тебе…
Новый тарантас оказался вместителен и крепко вязан – кузов вроде корыта под кожаным верхом, широкий облучок для кучера и слуги, а сзади жердевые дроги под поклажу. На них и начали Филя с Фомой вьючить тюки, войлоки, корзины и мешки. Были тут крупы и копченья, постели, посуда, топор, лопатка и другое нужное в дороге, что образовало целую гору за барским сиденьем, покрытую рогожами и перевязанную веревками.
Осип, приезжавший из Ступина за день до отъезда, заворчал:
– Эка уродина! Как цыгане какие. Половина хламу бросового!
Но дяденька сказал ему холодно:
– Все обзаведение дорожное сделано мной для старшего твоего брата. Нет здесь и полушки матушкиной. Люди едут тоже мои. Сергей всему хозяин. Ежели не по ндраву, скачи хоть на курьерских с пустым брюхом.
Осип надулся, но замолчал.
Под вечер дяденька кликнул Филю и с полчаса толковал с ним, потом пошел по городу и позвал с собой Сергея. На этот раз Семен Степанович был задумчив, не завертывал в запиравшиеся лавки, не заглядывал во дворы. Когда же вышли на безлюдный берег Ловати за собором, он остановился и сказал:
– Ежели тебя убьют, Сергун, то буду я печален до конца дней, потому что не для кого станет жить, на свидание не с кем надеяться. А посему богом прошу – не рискуй попусту, не мальчишествуй, помни, что я про тебя думаю по вся дни. И еще вот что: верю, ничего не сделаешь недостойного. Но особо хочу заповедать – предпочитай службу во фрунте, с солдатами и товарищами, равными тебе, должности адъютантской или иной при начальниках, в коих соблазнов боле и путь склизок…
И вот уже молчаливые Ненила и Филя подают ранний обед. Вот присели перед образами, потом прощальные объятия. Разместились в тарантасе, и с крыльца машет платком дяденька, рукой – Моргун, и закрылась рукавом, припала к косяку плачущая Ненила…
– Тпру-у! – Фома остановил тройку за шлагбаумом, передал вожжи Филе, слез, перекрестился на купола собора, поклонился им в землю, отвязал язык колокольчика – тоже подарок дяденьки, снова сел, не спеша разобрал вожжи: – Эй, быстры ласточки!..
И замелькали расцвеченные желтым и красным леса, пустые пашни, грачиные стаи на них, редкие деревушки с перестуком цепов. Гремят зыбкие мостики под запыленными колесами, обмывает их взбаламученная вода на бродах мелких речек. Убегает назад верста за верстой дорога, по которой гуляет холодный ветер, вздымая дорожную пыль, кружа сорванные листья.
Братья мало разговаривали. Осип ухитрялся дремать целые дни, а Сергей смотрел по сторонам и мечтал все о том же – как отличится в бою, поедет к Соне и к дяденьке, как они познакомятся, полюбят друг друга. Нередко приказывал он подвязывать колокольчик – почему-то лучше думалось под свист ветра, налетавшего на кибитку, и пение Фомы. Если колокольчик не брякал, Фома обязательно зачинал петь. Не было в его песнях определенного мотива, сложенных кем-то строф, а только напевное жужжание, сквозь которое прорывались все те же слова! «Лошадя мои, лошадя… Ах, соколики залетные бегут… Резвы ласточки летят, гривкам, хвостикам дороженьку метут… – И опять: – Лошадя, лошадя, гривкам, хвостикам трясут…»
– Воет как противно, – дрыгал в сердцах ногой Осип.
– Как умеет, так поет, – отвечал Сергей. – По мне, лучше, чем колоколец глупый…
– Будто брюхо у него болит! – буркал Осип.
Часа в три останавливались по путевому заведению Семена Степановича в деревне, Фома распрягал, поил и кормил лошадей, Филя готовил еду и устраивал ночлег. Сергей, пока было светло, шел прогуляться, размять ноги, а Осип часами лежал сначала в распряженном тарантасе, потом на постели. Спал Сергей крепко до самого рассвета, когда их будил Филя, чтоб завтракать и трогаться в путь. Перед отъездом дяденька дал ему двадцать золотых. Пятьдесят рублей Сергей оставил на дорожный расход, остальные велел запихнуть поглубже в укладку с бельем. А Осип несомненно обладал большим богатством – он носил свои деньги под рубахой, в холщовом поясе, и ночью клал рядом с собой пистолет.
Первый большой город, в котором остановились, была Тула. Фоме требовалось отвезти тарантас в кузницу, а братьям – разыскать Дорохова, чтоб ехать дальше вместе. Без труда нашли дом Ваниного дяди, но слуги сказали, что барин в деревне, каждый день в отъезжем, как сейчас самая травля. А Иван Семенович уже уехали, потому что прослышали про победу, где турок загнали в самое море. Вот и встревожились, как бы всех до него не побили, даже полевать бросили и до сроку поскакали.
В этот день в трактире братья расспросили офицера, ехавшего из армии. Он подтвердил, что генерал Суворов отбил турецкую высадку у крепости Кинбурн. Но теперь, наверное, до весны сражаться не будут, войска пошли по зимним квартирам.
Два дня Непейцыны бродили по незнакомому городу, осматривали кремль, любовались в лавках изделиями тульских мастеров – оружием, разной утварью. А перед отъездом Осип принес на постоялый двор пару подсвечников, чернильницу и скамейку под ноги с красной бархатной подушкой. Все сверкало граненной под алмаз сталью, голубоватым воронением, позолотой и стоило немалых денег.
– На что такое в походе? – спросил удивленный Сергей.
– Не все ж поход, – ответил Осип. – Будет когда и стоянка. Придут гости и по убранству человека порядочного признают…
– Но скамейка-то к чему? Ведь она для дамы…
– Ей и подарю когда-нибудь, – уверенно сказал Осип. – Встретится же дама настоящая, которой под ноги в самый раз бархат подложить. Сумею такую покорить, и жизнь другая придет – в возке не стану трястись, забуду полтины ступинские считать…
«Все тот же братец! – неприязненно думал Сергей. – Но уж не упустит, сумеет схватить, что счастьем считает. А я? Уезжаю от своего все дальше…»
Сберегая лошадей, Фома проезжал не больше сорока верст в день, и казалось, они везут с собой осень. Те же утренники, что начались около Ржева, схватывали лужи и в Орловской, и в Курской губерниях, те же желтые и красные леса стояли у дороги. Только попадались они всё реже, шире открывались черные, пустые теперь поля. Сергей с интересом смотрел на невиданные уборы крестьянок, слушал речь, совсем не похожую на псковскую и петербургскую. Начали попадаться воловьи упряжки, тянущие скрипучие возы. Бревенчатые избы сменились белыми мазанками, русский говор – украинской не всегда понятной речью. И как пели здесь по вечерам в каждой деревне! Будто учились у лучшего регента.
Все чаще в одном направлении с Непейцыными тащились казенные фуры с амуницией, оружием, артиллерийскими зарядами. «Куда?» – спрашивали братья. «Под турку», – отвечали конвойные солдаты. Не раз обгоняли они полки, шагавшие с западных границ в Екатеринославскую армию. Не раз их самих обгоняли курьеры, скакавшие на взмыленных лошадях, прижимая к груди сумку с депешами.
В середине ноября, уже за Полтавой, на дороге им довелось познакомиться с одним из курьеров. Еще издали братья увидели одинокую тележку без заднего колеса. Коренник и пристяжная стояла понурясь; второй пристяжной и возницы не было видно. Офицер в епанче и каске курил трубку, сидя на небольшом ящике. Но когда тарантас Непейцыных приблизился, встал и преградил ему дорогу.
– Что вам надобно, сударь? – спросил Сергей, когда Фома сдержал тройку.
– Надобно довезти до ближней станции меня с сим курьерским грузом, принадлежащим его светлости князю Потемкину-Таврическому, – развязно ответил офицер с дерзкой, как показалось Сергею, усмешкой, разглядывая юные лица братьев.
– Как видите, у нас нету места, да и ямщик ваш, верно, скоро вернется, – возразил Сергей отнюдь не любезным тоном.
Курьер почувствовал, что здесь надо говорить иначе.
– Беда в том, господа, – сказал он доверительно, – что везомое мной завтра в обед должно быть подано светлейшему, а скакать еще более двухсот верст. Вот и подорожная моя, чтоб смогли удостовериться в самонужнейшем поручении…
Выходило, надо помочь. Решили, что Сергей с Филей останутся здесь. Курьер сел с Осипом, и они уехали. Скоро показался ямщик, скакавший полем, напрямик, с новым колесом на руке. Подъехав, он недоуменно уставился на стоявших у его тележки. Филя, кой-как говоривший по-украински, объяснил парубку, что произошло. Надели колесо и пустились в путь, но на станции не застали уже курьера – ускакал дальше…
– Просил тебя благодарить, – рассказывал Осип. – Зовут его капитан Савурский, и оказался прелюбезный офицер.
