Текст книги "Японцы «на рубежах»"

Автор книги: Владислав Дунаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц)

За графой под названием «досуг» в шкале «качества жизни» следует графа «качество найма и трудовой жизни». Составители Белой книги, указывая на повышение качества найма, ставят его в прямую зависимость от политики «высокйх темпов экономического роста», что имело место в прошлом. Можно согласиться с тем, что политика «высоких темпов экономического роста», обусловившая повышенный спрос на рабочую силу, действительно способствовала в Японии некоторому смягчению одной из наиболее важных и больных проблем капиталистического общества – проблемы безработицы. Однако если говорить впрямую о качестве найма, то не ему ли посвящена нашумевшая в Японии книга С. Камата «Тоёта» – завод отчаяния»? Автор книги не безработный. Ему повезло дважды: найти работу и поступить на самый крупный в Японии, третий в мире по объему выпускаемой продукции автомобильный завод «Тоёта». Так почему же отчаяние?

Две желтых полосы – бригадир, фуражка без полос– постоянный рабочий, красная полоса – рабочий моложе двадцати лет, одна белая – стажер; зеленая —

ученик, две зеленые полосы на фуражке – у автора книги, он сезонник...

Что-то очень знакомое в этом четком распределении цвета полосок, показывающих «статус», положение, место, иначе – степень прав (или бесправия?) людей. Как ' вы уже догадались, все это уходит в далекие феодальные времена, когда японское общество также делилось па четко разграниченные слои. Но, может быть, тут случайное сходство? Содержание книги убеждает в обратном. Автор рисует трудовые будни, протекающие в условиях жесточайшей эксплуатации, невыносимо тяжелой обстановки конвейерного труда. Крайне низкая заработная плата, отсутствие выплат по социальному обеспечению – и это в услбвиях непрерывной интенсификации труда, нередко приводящей к производственным травмам – физическим и моральным. Глубоко потрясает описание жизни в бараках, лишенных элементарных удобств, но зато находящихся под неусыпным надзором полиции.

Знакомство с книгой Камата приводит к выводу, что хозяева завода «Тоёта» преуспели в получении максимальной прибыли. Этому служит специально разработанная система оплаты труда: основной оклад крайне низок, к нему прибавляется плата за сверхурочные, а к моменту окончания срока действия контракта приплюсовывается «премия», половина которой выдается в конце года: сезонники, не проработавшие до конца срока, оговоренного в контракте, «премии» вообще не получают.

Камата описывает случай, когда один рабочий, поступивший вместе с ним на завод, вынужден был подать заявление о досрочном уходе после того, как потерял сознание в цехе. До окончания действия контракта у этого рабочего оставалось сорок шесть дней, но, несмотря на заключение врачей о нетрудоспособности, его лишили «премиальных». Такой случай не единичен: до конца действия контракта, как правило, выдерживают, лишь тридцать процентов сезонников. Положение таких рабочих особенно тяжело еще и потому, что профсоюзные организации ими не занимаются.

В годы высоких темпов экономического роста японскому бизнесу в первую очередь требовалась рабочая сила. Навязчивая реклама манила японца покинуть скудное деревенское жилище, чтобы, переселившись в город, в полной мере вкусить от плодов цивилизации. Многие поверили этим посулам, по большинство из них оказалось в положении, о котором повествует книга Камата.

Стоило бы анализировать один за другим все многочисленные показатели шкалы «качества жизни» – они убедительно раскрывают проблемы японца наших дней. Однако в следующих главах мы остановимся лишь на некоторых, наиболее важных для современной Японии– Японии, которая находится на «рубежах». Стоит отметить, что авторы Белой книги в конце концов сами пришли к совершенно неожиданному для себя выводу: о «невозможности в равной степени удовлетворить многочисленные запросы и потребности представителей различных классов и слоев общества». Тем не менее они возлагают немалые надежды на предлагаемую в той же Белой книге программу «единой согласованной политики». Эта программа в очередной раз призвана «свести до минимума несогласованность в запросах различных классов и слоев общества». Авторы очередного правительственного проекта, видимо, серьезно верили в возможность устранить классовые противоречия и неравенство в капиталистическом обществе. Правда, они оговариваются: для этого необходимо... «достичь гармонии между различными классами посредством всеобщего согласия!».

«Уникального» в подобном призыве буржуазных специалистов, прямо скажем, мало, а вот идеология – та, что служит защите стоящих у руля,– несомненно, налицо.

ДИССОНАНСЫ ЯПОНСКОЙ "ГАРМОНИИ"

Как-тo говоря об основных факторах, формирующих потенциальные возможности японцев, бывший премьер-министр Японии Э. Сато указал на их однородность – языковую и культурную. Согласно одному из постоянно выдвигаемых официальных тезисов экономические успехи Японии в определенной степени объясняются тем, что эта страна этнически «едина» в отличие от других стран, как, скажем, США, и это «единство», дескать, в значительной степени способствует сохранению «гармонии» японского общества...

Действительно, абсолютное большинство населения Японии составляют японцы. Среди этой многомиллионной массы выделяются два типа людей—одни более светлокожие, с более раскосыми глазами, утонченными чертами лица и пропорциональным телосложением, другие более темнокожие, с развитой мускулатурой. Первый тип чаще встречается на юге и в городах, , второй – на севере страны, а также в рабочей и крестьянской среде. Отсюда со всей очевидностью следует, что такое различие определяется не столько признаками этнического происхождения, сколько природными (юг–север) и социальными условиями.

Подобная, редко встречающаяся однородность сочетается в японской нации с ярко выраженными чертами сходства с другими азиатскими народами. Вопрос о принадлежности японцев к той или иной этнической группе до сего времени вызывает споры. Существует несколько теорий, основные из которых следующие: японцы принадлежат к монгольской расе; японцы выделились из племен различных азиатских народностей; предки японцев были выходцами из совершенно особого азиатского племени; корни японцев уходят в Китай. Многие ученые сходятся во мнении, что японцы – это редкий пример слияния различных азиатских народов в единую нацию на основе южномонголоидного и различных тихоокеанских вариантов восточномонголоидного типа с наличием некоторых черт исконного населения Японских островов айну.

Общей этнической однородности японцев способствовало как островное положение страны, послужившее препятствием для нашествия чужеземцев с материка, так и длительные периоды изоляции от внешнего мира. Но и по сей день, хотя Япония вот уже более века «открыта» для остального мира, хотя сами японцы – коммерсанты, предприниматели, туристы ежегодно наводняют буквально все уголки земного шара, власти твердо следуют линии, в соответствии с которой необходимо по возможности препятствовать «разбавлению» нации, так сказать, сохранять Японию «японской».

Тем не менее, помимо японцев, в Японии (в основном в городах) проживают корейцы, которые были принудительно вывезены туда накануне второй мировой войны в качестве чернорабочих, а также китайцы, в основном занятые в сфере частной торговли и обслуживания. Из постоянных жителей Японии наиболее малочисленная группа неяпонцев (около 20 тысяч человек) – коренное население острова Хоккайдо – айну. По внешним признакам, от японцев отличаются также жители архипелага Рюкю, численность которых к 1980 году составила уже более одного миллиона человек.

Как свидетельствует сама же японская пресса, все национальные меньшинства в той или иной степени подвергаются дискриминации. В первую очередь это относится к корейцам, которых в настоящее время насчитывается более 700 тысяч: проживая в Японии вот уже не один десяток лет, они все еще находятся здесь на правах «вечных иностранцев», обязанных регулярно регистрироваться в иммиграционных бюро, каждый раз сообщая о себе полиции самые подробные сведения.

Неравенство сказывается и в системе образования и в сфере найма. Как правило, корейцы заняты на наиболее отсталых предприятиях – дочерних и субподрядных, где сохраняется самая низкая заработная плата, где нет даже пяти выходных в месяц. Выполняя обычно не требующую квалификации и потому наиболее низкооплачиваемую работу, они вынуждены сводить концы с концами за счет сверхурочных, соглашаясь работать не только вечерами, но нередко и в выходные дни. Нетрудно догадаться, что в случае банкротства предприятия (а многие тысячи средних и мелких компаний ежегодно вылетают в трубу) шансы рабочего-корейца найти новую работу во много раз меньше, чем у рабочего-японца, а ведь и тот недаром постоянно страшится безработицы. На помощь профсоюза, как правило, надеяться также не приходится, поскольку в Японии профсоюз, существуя в рамках предприятия, защищает интересы лишь кадровых работников, в число которых не входят временные, подсобные, неквалифицированные рабочие, а ведь именно к их числу и принадлежат, как правило, корейцы.

В Японии в настоящее время проживает около 56 тысяч китайцев, из которых 16 тысяч – в Токио. Как и в других странах, китайцы объединяются в ассоциации по признаку происхождения предков из той или иной провинции материкового Китая. Так, существуют ассоциации выходцев из Гуанчжоу, Маньчжурии и других мест.

В основном занятые в сфере обслуживания, китайцы – содержатели небольших, в одну-две комнаты, семейных (муж и жена составляют весь обслуживающий персонал) «ресторанов» китайской национальной кухни, портные, владельцы крохотных «лавок древностей». Они полностью зависят от нестабильной конъюнктуры рынка, но относят себя к представителям «капитала». Как писала газета «Майнити», в условиях острой конкурентной борьбы, напряженной деловой активности, а также клановости и круговой поруки, свойственных японскому бизнесу, китайским предпринимателям за последние три десятилетия удалось занять лишь третьестепенные позиции в экономической жизни Японии. Китайцы подчас выигрывают в конкурентной войне с японскими бизнесменами за счет своей высокой организованности, оперативности, широкой взаимной поддержки на национальной основе. Однако дается им это нелегко: китайцы подвергаются дискриминации в быту, в сфере образования, социального обеспечения, трудоустройства. На протяжении многих поколений они живут в Японии на положении иностранцев. «Майнити» приводит свидетельство одного китайского бизнесмена, проживающего в Японии: приезжая из своего провинциального города в столицу, этот бизнесмен имеет дело с японцами лишь в вагоне поезда. В Токио же его окружают одни китайцы, поскольку он старается пользоваться такси, отелями, ресторанами, ночными клубами, принадлежащими только китайцам.

А вот коренные жители южной Окинавы – рюкюсцы, приезжающие в «собственно Японию» в поисках работы, нередко встречают отказ, когда пытаются получить место в крупных компаниях или на предприятиях.

Совершенно особым в Японии является положение айну – коренного населения самого северного японского острова Хоккайдо, которое насчитывает на сегодня всего лишь около 20 тысяч человек и численность которого продолжает сокращаться.

В конце XIX века японские колонисты, двинувшись на север в поисках новых земель, согнали айну с лучших угодий. Вынужденные перейти к незнакомому для них типу хозяйствования, айну к нашим дням в значительной степени утратили национальную самобытность своей культуры. По происхождению близкие к тунгусам, айну внешне значительно отличаются от японцев, прежде всего густым волосяным покровом. Бороды айну по своей форме напоминают окладистые бороды русских мужиков, женщины-айну, как и многие' другие представительницы народов Севера, традиционно курят.

Перестав быть собственно айну, они, однако же, не смогли стать и японцами, поскольку, как уже говори-•’ое_Ь1 власти стараются препятствовать «размыванию» японской нации. В настоящее время айну живут на Хоккайдо небольшими компактными деревнями. Представители старшего поколения все еще стараются в домашнем обиходе сохранять свой язык, утварь, некоторые специфические обычаи. По существу же, поселки айну не что иное, как резервации, где туристам охотно показывают национальные костюмы, принадлежностью которых являются отличные от японских сабли; демонстрируют старинные обряды, продают различные изделия народных промыслов, среди которых славятся фигурки медведей и других животных из кости и дерева.

Таким образом, при всей своей однородности население Японии все же разнонациональное. Об этом, правда, не говорится в официальных заявлениях, проповедующих гармонию этнического единства. Ускользающие от слуха проповедников японской «гармонии» нежелательные «диссонансы», видимо, помешали бы ее звучанию в духе пан-японизма. Однако такой политике препятствует существование еще одного, отнюдь не гармонично звучащего аккорда – позорной проблемы так называемых «буракумин».

В 1963 году по ложному обвинению в тяжком преступлении в городе Саяма префектуры Сайтами к пожизненному заключению был приговорен Кадзуо Исикава. С тех пор группа прогрессивных адвокатов-защитников неустанно ведет борьбу за освобождение Исикава. Тем не менее вот уже почти двадцать лет Исикава продолжает расплачиваться за непойманного убийцу, поскольку, не найдя виновного, правосудие японского капитализма обрушилось на традиционную для Японии жертву – «буракумин»...

Помимо национальных меньшинств, в Японии существует особая социальная группа японцев, которая вследствие исторически сложившейся традиционной дискриминации все еще поставлена вне общества. По статистике к этой группе изгоев относятся каждые трое из ста японцев. В лучшем случае этих людей, получивших название «жители поселков» – «буракумин», просто не замечают, в худшем – не принимают на работу, отказывают в праве вступать в брак с «полноценными» японцами.

Так кто же эти «неприкасаемые», живущие в высокоразвитой, справедливо гордящейся многими хорошими традициями стране – стране, которая, выдвигая амбициозные программы, готовится переступить порог XXI века?!

По внешним признакам, речи, уровню культуры эти люди могут и не выделяться из общей массы, а в некоторых случаях и превосходить ее. Но дело в том, что они не такие, как все. В народе их так и называют: «тигау хито» – «отличные от остальных». А ведь в Японии уже само по себе клеймо «отличен» приговаривает человека к изоляции, столь сильны еще в японском обществе традиции остракизма.

Остракизм всегда был и остается главным средством социального контроля в Японии. Широко известно, что корни японской социальной психологии уходят в традиционную деревенскую общину. Солидарность укреплялась совместной работой, постепенно формируя традиции, специфику человеческих отношений. Тот, кто не подчинялся нередко безжалостным к отдельному человеку принципам такой солидарности, без сожаления изгонялся. Недаром в японской деревне самой суровой мерой наказания считался бойкот. То же было и в городах, даже в -столице: политически нежелательных предпочитали высылать на какой-нибудь одинокий остров. Отсюда по-японски «изгнание», «ссылка» – «симанага-си», что буквально означает—«высылка на остров». И в наши дни эта недобрая традиция дает о себе знать – недаром наиболее строгим наказанием детей в японских семьях считается изоляция в закрытой, темной комнате.

Многовековой опыт не прошел даром: сейчас о японцах говорят, что они в отличие от «эгоистичных» западноевропейцев и особенно американцев «социоцеит-ричны», иными словами – проявляют готовность в первую очередь учитывать интересы той группы, к которой принадлежат, даже если это противоречит их собственным наклонностям и интересам. Порою издержками такой готовности становится подавление творческой инициативы, что нередко оборачивается личной трагедией человека. Однако если единичные жертвы еще как-то можно оправдывать интересами группы, то другому следствию традиций остракизма – существованию «бу-ракумин» – вряд ли найдешь оправдание.

Те из советских читателей, кто знаком с современной японской литературой, услышав: «жители поселков», невольно вспомнят страшные жилища-норы из романа Абэ Кобо «Женщина в песках». Однако в Японии отнюдь не многие знают всемирно известное произведение современного прогрессивного писателя, й поэтому само по себе название «жители поселков» на первый взгляд не вызывает нежелательных ассоциаций, как, например, понятие «неприкасаемые». Но японскому языку в высшей степени свойственно искусство эвфемизма – способность другими, более спокойными словами обозначать все то, что может вызвать отвращение, негодование или просто показаться невежливым или неприятным для слуха окружающих или же собеседника. Так, в последние годы по всей стране развернулось широкое движение граждан, в основном женщин-матерей, за привлечение к активному участию в жизни общества молодых калек' и инвалидов. Многие из них в детстве болели параличом и теперь могут передвигаться лишь в специальных колясках или приспособленных для них автомобилях. Однако ни разу в ходе многочисленных кампаний, демонстраций, дискуссий в печати, по радио и телевидению не было произнесено слово «инвалид»; японцы, которым в высшей степени свойственна краткость речи и выражений, в данном случае неизменно писали и говорили: «карада-но фудзиюна хито» – «люди, неспособные свободно владеть своим телом». Это, безусловно, достойно всяческого уважения. Иное дело– «буракумин». Когда говорят: «жители поселков», каждый японец прекрасно знает, что речь идет о совершенно особых поселках. Конечно, по внешнему виду поселки «буракумин», возможно, ничем не напоминают жуткую, глубоко зарытую в песок «деревню» Абэ Кобо. Но по ощущению безысходности, которая невольно охватывает каждого, прежде всего самих японцев, при одном только слове «буракумин», они до ужаса похожи. Ведь живут в этих поселках внуки и правнуки касты «эта», потомки тех, кто уже много веков назад занимался глубоко презираемыми каждым японцем ремеслами, связанными со скотоводством и, следовательно, с разделыванием мясных туш, обработкой кожи и так далее.

Поклонение животным, вера в существование души предшествовали религиям всех народов. Это явление стало исчезать по мере формирования таких развитых учений, как христианство, ислам, отчасти буддизм. Однако трудно себе представить, сколь глубоко было воздействие подобных представлений на японца, хотя, возможно, далеко не каждый японец в наши дни сознается в этом даже самому себе.

Японцы никогда не занимались скотоводством в широком масштабе: в стране нет обширных пастбищ, которые можно было бы использовать для этих целей, 85 процентов территории страны – покрытые лесами невысокие горы. Небольшие же по площади долины традиционно использовались для жилья и возделывания сельскохозяйственных культур. Поэтому в отличие от многих других народов древние японцы были лишены условий, способствовавших естественному переходу от охоты к.скотоводству.

К тому же зародившаяся в Японии религия синтоизма, в основе которой лежит культ природы и предков, свои основные философские концепции связывает со светом, солнцем, жизнью, отвергая как «нечистое» – гибель? болезни, кровь, будь то гибель растений, кровь животных или болезнь людей.

Начиная с VI века в Японию начал проникать буддизм, который наряду с синтоизмом стал второй национальной религией японцев. Философские доктрины буддизма проповедуют сострадание ко всему живому, абсолютно отрицая жестокое обращение с животными, запрещая их убивать. Вплоть до 1868 года, когда Япония открыла себя западному миру, в стране официально запрещалось есть красное мясо, в крайнем случае допускалось употреблять в пищу лишь мясо птицы. Однако жизнь требовала обработки земли и, значит, использования быков в качестве тягловой силы; бесконечные внутренние войны между кланами и родами требовали содержания лошадей. Кожа животных также являлась необходимым сырьем для военного и других видов снаряжений. Общество нуждалось в ремеслах, связанных с обработкой и выделыванием кожи. Те, кто стал всем этим заниматься, обеспечив Японии новый этап общественного развития, получил название «эта». С тех пор это слово стало обозначать касту японских «неприкасаемых».

«Эта» презирали не только за то, что их занятие было связано с убийством животных, с кровью и нечистотами: они не были земледельцами, а именно земледельцы, и прежде всего те из них, кто выращивал главное богатство, золотую монету страны – рис, наиболее почитались, составляя основу японского общества. Если для японца символом «эта» стала кровь и смерть, то символом земледельца является жизнь и вода.

Рис всегда был главным продуктом питания в Японии. Он также являлся и является важным элементом в товарно-денежном обращении. Именно на базе рисоводства Япония в прошлом создала свою государственную сельскохозяйственную структуру. Рисоводство и сейчас продолжает оставаться не только важной отраслью сельского хозяйства, но играет значительную роль во всей экономической и даже политической жизни страны.

Правящая либерально-демократическая партия, опираясь на наиболее отсталую в политическом отношении сельскохозяйственную часть населения, умело маневрирует, используя так называемую систему мелких избирательных округов. И это не в последнюю очередь способствует сохранению власФи консерваторов. Так, во время парламентских выборов в июле 1980 года ЛДП получила 24 процента голосов в городских округах, 42 процента голосов в пригородных и 51 процент – в сельских. Менее четверти избирателей поддержали ЛДП в Осака, Токио и других крупных городах. Здесь особенно важно учитывать «обесценивание» индивидуальных голосов городских жителей по сравнению с сельскими. Число крестьянских дворов в Японии, владельцы которых занимаются только сельским хозяйством, все время сокращается. С 1979 по 1981 год их количество снизилось на 1,3 процента. В 1981 году в Японии насчитывалось в общей сложности 1,04 миллиона крестьянских дворов, где мужчины занимались одним лишь сельским хозяйством.

Именно по этой причине правящая партия столь упорно отстаивает политику протекционизма в торговле сельскохозяйственной продукцией, несмотря на то, что такая политика – тяжелое бремя для государственного бюджета. В первую очередь консерваторы защищают интересы рисоводческих хозяйств, которые составляют около 80 процентов от 4,6 миллиона всех крестьянских хозяйств Японии. В результате политики протекционизма жители японских городов покупают рис по ценам, которые в четыре раза превышают общемировые. Рисоводческим хозяйствам предоставляются государственные субсидии в размере двух миллионов иен в год. Правительство компенсирует дефицит, возникающий вследствие того, что закупочные цены превышают розничные, а также берет на себя расходы по хранению риса. В связи с изменением характера питания в послевоенный период японцы с каждым годом сокращают потребление риса, в результате чего избыточный запас риса в стране превышает уже два миллиона тонн. В определенной степени облегчая положение крестьянства, политика протекционизма серьезно ущемляет все другие категории трудового населения, приводя к сокращению бюджетных ассигнований по таким первоочередным статьям, как социальное обеспечение. К тому же, несмотря на все усилия консерваторов поддержать свою основную избирательную базу, экономическое положение крестьянства из года в год все ухудшается, что приводит к неуклонному сокращению сельскохозяйственного населения Японии. Повышение закупочных цен далеко не компенсирует расходы, которые все увеличиваются из-за роста цен на удобрение, технику и так далее. Да и сама политика протекционизма однобока – она защищает не столько интересы всего сельского хозяйства, сколько рисоводов. Недаром совет парламентариев за развитие сельскохозяйственных районов, на три четверти состоящий из представителей правящей партии, называют в парламенте «рисовой группой».

Трудности, вызванные экономическим кризисом и его последствиями, заставили многих представителей делового мира в Японии потребовать от правительства значительного сокращения государственных субсидий сельскому хозяйству. Такое решение диктуется нуждами экономики, заявили они. Однако и на этот раз нужды политики – вернее, стремление любыми средствами удерживаться у власти – для правящей партии‘оказались важнее. В связи с этим, по свидетельству газеты «Асахи», министр сельского хозяйства и лесоводства Японии Т. Камэока заявил: «Вы правы, растущий бюджет помощи сельскому хозяйству тяжелым бременем ложится на государственные финансы. Вы говорите, что субсидии должны быть урезаны. Но если мы сделаем это, то Япония быстро скатится влево. Вы хотите, чтобы это произошло?» «Аргумент» подействовал – промышленники отступили.

Все сказанное, думается, с достаточной убедительностью раскрывает специфику своего рода «привилегированного» (пусть условно) положения консервативно настроенного рисоводческого населения Японии. Унаследованное до наших дней, оно своими корнями уходит в далекое прошлое, туда, где столь жестоко решалась на много веков вперед судьба противопоставленных рисоводам «эта». И в данном случае история вновь являет нам сложную противоположность общественных процессов и характера человеческих отношений: ведь было время, когда вечно обремененные налогами японские крестьяне (эти «привилегированные»!), которым религия запрещала есть мясо, в неурожайные годы пухли от голода, враждебно посматривая на отторгнутых обществом, но зато неизменно сытых ремесленников «эта», занятых свежеванием туш, обработкой мяса и шкур животных.

Юридически особое положение «эта» в японском обществе было оформлено лишь в эпоху Эдо, когда признанных «нечистыми от рождения» «эта» обязали проживать в особых поселениях для отверженных – «бураку», запретив вступать в брак вне своей общины.

После незавершенной буржуазной реставрации Мэйдзи права жителей «бураку» были уравнены с правами всех остальных граждан. Отныне конституция гарантировала им право выбирать любую профессию, свободно вступать в брак, селиться в любом месте. В 1872 году император Мэйдзи публично «отведал говядины», чем было дано официальное разрешение народу употреблять мясо в пищу. Но старые традиции пустили глубокие корни, их не* так-то легко было вытравить из сознания народа. Крестьяне, боясь резких перемен в стране, организовывали погромы «бураку», поджоги кожевенных мастерских и хранилищ мяса. Испуганные размахом стихийных выступлений, власти поспешили пойти на попятную: в книгах гражданского состояния в бывшей графе «буракумин» красными чернилами стали дописывать «син хэймин» – «новый простой народ». Тем самым потомков «нечистых» лишили реальной возможности раствориться в обществе, избавиться от неблагожелательного пристального внимания его большей части: ведь принимая на работу или вступая в брак, каждый имел возможность просмотреть книги записей гражданского состояния и установить тех, кто принадлежал к «буракуминам».

Передов.ые представители японского общества с первых шагов повели борьбу против узаконенной таким образом новой формы дискриминации «буракумин». В 20-е годы ими было создано Общество сторонников равноправия, которое, однако, в связи со вступлением Японии в серию военных авантюр вскоре было ликвидировано. Лишь после поражения Японии во второй мировой войне на базе Общества возникла Лига освобождения жителей «бураку».

Несмотря на серьезный отпор со стороны консервативно настроенной части общества, к настоящему времени Лиге удалось добиться некоторых успехов: была ликвидирована официальная пометка «буракумин» в книгах гражданского состояния; наносящие оскорбление потомкам «нечистых» могут быть привлечены к судебной ответственности; предпринимателям запрещается наводить биографические справки с целью выявления потомков «буракумин». Правительство и муниципальные советы стали выделять средства на реконструкцию районов «бураку».

На основании принятого в 1970 году закона в течение 10—12 лет в Японии должны были добиться полного социального равенства коренного населения страны. В 1982 году срок постановления подошел к концу, однако, как свидетельствуют многочисленные факты, поставленная передовой частью японского общества благородная цель все еще не достигнута. Выходцы из «бураку» по-прежнему подвергаются дискриминации, а в общей массе японцев все еще существуют предрассудки и всякого рода предубеждения против потомков парий. При вступлении в брак японцы в обход закона о равноправии по-прежнему стремятся «обезопасить себя» от потомков «буракумин»: нередко интересы клана, как и в старые времена, ставятся ими выше интересов любящих, поэтому при заключении брака в первую очередь требуется обмен полной информацией о всех буквально сторонах жизни и состояния обеих вступающих в родственные отношения семей.

Не менее пристальному изучению потомки «бураку-минов» подвергаются и при поступлении па работу. Несколько лет назад в японской прессе много писали о нашумевшем деле одного частного детектива, который составил целый справочник выходцев из «бураку» и немало заработал, снабжая предпринимателей необходимыми сведениями.

Результаты живучести традиционной психологии налицо. По статистике, до 50 процентов населения некоторых поселков – безработные. Японские коммунисты заявляют: люди «бураку» – это своего рода резервная армия японского пролетариата, необходимая для функционирования капитализма. Практика показывает, что эти трудовые резервы не спешат вводить в действие: монополисты, на все сто процентов солидаризуясь с «мнением общественности» в данном вопросе, предпочитают использовать дешевую рабочую силу стран Юго-Восточной Азии на японских дочерних предприятиях за рубежом, нежели обеспечивать работой нетрудоустроенных, да к тому же по традиции отвергнутых обществом граждан.

По мнению некоторых западных социологов, «бура-кумины» – это не только «экономический резерв» Японии: они приняли на себя роль необходимого в буржуазном обществе «козла отпущения», воплотив в глазах японского мещанина всю ту скверну и порок, откинув которые он как бы получает законное право считать себя «добропорядочным гражданином рангом выше». Думается, однако, что положение представителей национальных меньшинств, прежде всего корейцев и айну, также способствует повышенной оценке своего собственного социального статуса «добропорядочным» японцем...