Текст книги "Туркменская трагедия"
Автор книги: Владимир Рыблов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)
ЗАПАСНЫЙ АЭРОДРОМ ПРЕЗИДЕНТА
Солнце ладонью не заслонишь. Передовые представители творческой интеллигенции, охваченные идеями перестройки, поверившие в провозглашенные лозунги о демократии, не могли смириться с тем, что руководство республики, голосуя на словах за последовательную линию демократизации общества, на самом же деле, стремясь нажить политические дивиденды, манипулировало общественным мнением. В этом отношении весьма показательным был очередной и последний, в буквальном смысле этого слова, съезд писателей Туркменистана, состоявшийся в феврале 1991 года.
Гораздо позже Ниязов в ряде своих выступлений утверждал, что с 1986 года, то есть, когда он уже больше года возглавлял республику, ее правоохранительные органы будто проводили целенаправленную политику стравливания родов и племен, чтобы тем самым защитить проживавшее в Туркменистане русскоязычное население. “Первые уличные беспорядки случились именно у нас, – говорил он на встрече с представителями творческой интеллигенции 14 февраля 1997 г., вспоминая процесс развала СССР. – Инициаторы этих бесчинств, собрав 400-500 юнцов, одели их в спортивные костюмы “Монтана” и пустили по улицам. Заставили бежать до Текинского базара и забрасывать машины камнями. В то время я был первым секретарем ЦК, дал указание никого не трогать. Эти юнцы разбрелись уже на подходе к Текинскому базару. 20 из них были задержаны, остальные разбежались. Кто же стоял за этим происшествием? Тогдашний министр внутренних дел Гринин. Он и ему подобные делали все, чтобы посеять среди туркменского народа раздор и смуту, им была выгодна дестабилизация” (“НТ”,18.03.97).
А в другом своем выступлении перед религиозными деятелями 18 апреля 1994 г. президент уверял, что тогдашний председатель КГБ республики П.М. Архипов, рассуждая о пользе раздоров и конфликтов, будто заявил: “Это даже неплохо... Если между туркменами возникнет родоплеменной спор, до других национальностей у них руки не дойдут” (“ТИ”,25.04.94).
Если это действительно так, то, выходит, Ниязов в обоих случаях занимал роль стороннего наблюдателя и не счел нужным поставить на место “русских провокаторов”, какими он пытался представить тогдашних руководителей силовых структур. С какой стати он тогда молчаливо согласился с их рассуждениями, а то и недозволенными действиями? Уж не на руку ли были и ему вспышки межплеменных раздоров?
Возможно, подобная “акция” исходила с подачи самого Ниязова, занимавшего тогда посты Первого секретаря ЦК и председателя Верховного Совета ТССР. Накануне писательского съезда он принимал группы литераторов, представлявших различные регионы и, заигрывая с каждой, давал одни и те же векселя, заведомо зная, что это рассорит их, внесет еще больший разлад в писательские ряды.
Если же воспроизвести правдивую картину съезда, то его покинула часть делегатов во главе с народным писателем Туркменистана Рахимом Эсеновым. Писатели Н. Ходжагельдыев, Е. Аннакурбанов, Г. Какабаев, Д. Курбанов объявили голодовку. Все эти действия писателей были вынужденными, крайними формами протеста против методов волевого нажима на деятелей литературы, административного диктата руководства республики.
Писательский форум вместо того, чтобы обсудить самые насущные экономические, литературные, политические, социальные, экологические проблемы был запрограммирован на другое: посеять раздоры между собратьями по перу и... разогнать Союз писателей.
Тон тому задал сам Ниязов, которому с самого начала предоставили слово: “На этом съезде, – безапелляционно заявил он, – меньшинство должно слушать большинство”. Подзуживаемое таким высоким опекуном агрессивное меньшинство (?) пошло в атаку, горя желанием поделить кресла и должности, которые посулил сам президент.
О, если бы Ниязов был творческим человеком и за свою жизнь написал хоть одну-две страницы литературного текста, – в нем наверняка подобная мысль и не зародилась бы. Ему, пожалуй, грешно не ведать о том, что Союз писателей – не партия, строго придерживающаяся буквы ее устава, где основой основ, как известно, является именно принцип большинства. Литература – дело тонкое, штучное, интимное, писатель – “индивидуалист”, “частник”, работающий уединенно, и труд его на поток “конвейера” не поставишь. “Махтумкули у нас один и Пушкин – один, – с горечью писал тогда в российскую “Литературную газету” известный туркменский писатель, протестуя против произвола республиканских властей. – Неужели не изжиты печальные времена, когда Власть руководила Творчеством?..” (“ЛГ”,07.08.91).
На съезде неистовствовали равноудаленные как от политики, так и от общей культуры люди, за коими возвышалась фигура самого Ниязова. Их главной задачей стало протаскивание решений, угодных президиуму. Съезд свели по сути к одной проблеме: борьбе за обладание органами печати и кому быть в руководстве Союза писателей.
Литературная газета “Эдебият ве Сунгат”, публиковавшая острые материалы, расходившиеся с официальным мнением, все меньше устраивала самого Ниязова. Ее коллектив, возглавляемый поэтом Аширкули Байриевым, добился того, что издание перестало быть органом лишь Союза писателей и Министерства культуры, а стало выражать интересы всех творческих союзов республики. На съезде, не без указки свыше, был поднят вопрос о “своевольстве” главного редактора, объявленного либерально мыслящим человеком, и это дало повод руководству ЦК освободить вскоре А. Байриева от руководства газетой.
По команде президента был снят с должности поэт Байрам Жутдиев, главный редактор журнала “Совет эдебияты”, считавшегося органом Союза писателей. “Вина” его заключалась в том, что в одном из номеров журнал опубликовал материал о преступлениях партийной номенклатуры. От преследования за критику Б. Жутдиева не спасло даже собственное членство в ЦК Компартии Туркменистана.
На следующий день было печально и смешно видеть, как милиция выдворяла из служебного кабинета Б. Жутдиева, а вставший на защиту главного редактора возмутившийся коллектив “усмирял” заместитель председателя Верховного Совета, а ныне председатель парламента Туркменистана С. Н. Мурадов.
Итоги съезда оказались плачевными. В состав правления и президиума Союза писателей были “избраны” в основном угодные властям люди, управляемые, удобные своей послушностью, безликостью, которые вскоре согласились с разгоном своей организации. Над журналистами и газетой также утвердилась монополия партийных чиновников. Скоро, очень скоро их фактическим учредителем, как и всех изданий в Туркменистане, стал сам президент. А литературный журнал “Ашхабад”, долгие годы издававшийся на русском языке, перестанет вообще существовать.
Консолидация писателей (этого-то и опасался Ниязов!), за которую ратовали организаторы съезда, происходила не на ниве творчества и таланта, а на знакомой платформе конформизма и единения ради “претворения в жизнь” спущенных сверху директив, основанных на “региональном подходе”, который не объединял, а наоборот, разъединял, разобщал литераторов, подогревая в их среде межплеменные страсти. Спустя восемь с лишним лет Ниязов, выступая перед творческими работниками, распинался в своей “любви” к писателям и утверждал, что он, якобы, на том съезде сказал: “Писатели, вы мне нужны” ( “Туркменистан”, 10.07.99). Ничего подобного он тогда не заявлял, да такие слова не зафиксированы ни одной газетой. Однако это не помешало ему вскоре после такого “заявления” распустить Союз писателей и также поступить и со всеми другими творческими организациями. Зато на встрече с творческими работниками 5 марта 1999 года он разоткровенничался: “Мы правильно поступили, что распустили творческие союзы. Они – центры сплетен”. И это суждения главы государства, правящего страной на рубеже ХХ – XXI века!
24 мая 1990 года под давлением демократической оппозиции Ниязов в качестве председателя Верховного Совета ТССР подписывает “Закон о языке”, закрепивший за туркменским языком статус государственного языка на всей территории Туркменистана. Туркменский и русский языки были признаны языками межнационального общения. “Закон о языке” утвердил и правовую защиту русского языка, но Ниязов волевым решением, в нарушение всех норм права русскоязычного населения, ликвидировал все русские издания, за исключением президентской газеты “Нейтральный Туркменистан”, отменил телевизионные передачи на русском языке, свел до минимума трансляцию московских передач ОРТ. Не пройдет и года, Ниязов, не моргнув глазом, заслугу в объявлении государственного языка припишет только себе, будто Закон был принят по инициативе президента, благодаря его мужеству и настойчивости, наперекор Центру. Вот так-то!
В конце того же года Ниязов издал указ “О Дне памяти” погибших в исторических войнах. Отмечать его предписывалось ежегодно, 12 января, на всей территории Туркменистана, начиная с 1991 года. Это дань памяти жертвам, погибшим не только в войнах против царской России, но и против захватчиков Ирана, Хивы, Бухары.
Ниязов утверждение этой памятной даты сразу же записал в число собственных заслуг.
Хорошо бы остановиться на этом. Озабоченный увековечением своего имени, он решился на неслыханное кощунство, распорядившись, вопреки нормам общечеловеческой морали, возвести в черте крепости Геокдепе, буквально на костях многих тысяч ее защитников, соборную мечеть и назвать ее... своим именем.
Президент, вероятно, забыл о светском характере туркменского государства, означающим, что по Конституции церковь отделена от государства. Несмотря на это, он, расщедрившись, выделил на строительство мечети в Геокдепе немало средств из бюджета. “День памяти”, широко отмечаемый с непременным участием президента в Геокдепе, где с приходом в 1880 году войск генерала Скобелева при защите крепости погибло немало туркмен, – эта дата с каждым годом вольно или невольно приобретает антирусский характер. Предают забвению то, что в боях за крепость погибли сотни русских солдат, вчерашних мирных крестьян. Умышленно или непреднамеренно средства массовой информации умалчивают о бойнях, которые устраивали в Туркменистане и другие чужеземные войска, ибо сам Ниязов строго-настрого запретил говорить или писать что-либо негативное, связанное с историей страны его “брата” Рафсанджани, бывшего президента Ирана.
Отнюдь не случайны его несколько истеричные слова, сказанные в интервью корреспонденту газеты “WE/МЫ”: “Ругайте нас, если хотите [за нарушение прав человека], но не рвите нас изнутри. Мы можем сбежать туда – за горы, – говорит он, указывая в сторону Ирана ...” (№7, апрель 1993). Это заявление воскрешается в памяти очерком Сергея Свиридова (“Президент, которому не нужны запасные аэродромы” // “Общая газета”, 17-23 февраля 2000 г.). Журналист, то ли исправляя давнюю оплошность Ниязова, готового “сбежать за горы”, то ли сам не особенно уверенный в искренности своего героя, хочет убедить читателя в обратном, то есть Ниязов, мол, и сам не собирается уходить от ответственности за судьбу народа, страны и, в отличие от других президентов, не строил так называемых “запасных” аэродромов. Непонятно, почему очеркист заговорил об ответственности и аэродромах, к которым обычно прибегают горе-правители, спасающиеся от заслуженного возмездия. А не навеяно ли это страхами и сомнениями самого президента, столь сильными, что они невольно передались и автору очерка?
Но во всяком случае, Ниязов ни при каких обстоятельствах за соседствующие с Туркменистаном горы не убежит. После ухода в отставку правительства во главе с “братом” Рафсанджани и особенно последовавших затем в июле 1999 года студенческих выступлений в этой стране, взоры туркменского “вождя” все меньше обращаются в сторону Ирана. Ведь эта страна и ее режим до недавнего устраивала его как бастион фундаментализма, а не демократии, которой он боится, как шайтан келеме. А между тем в Иране, в исламском обществе, по заявлению Чрезвычайного и Полномочного Посла Исламской Республики Иран в России Мехди Сафари, “люди пользуются свободой собраний, общественной деятельности. Свобода учиться, выбрать профессию, работать по специальности, быть социально защищенным – это приветствуется в нашем обществе”. (“ЛР”,13.08.99). Всего этого не скажешь о современном туркменском обществе.
Возвращаясь в Геокдепе, скажу, что Ниязова абсолютно не смутили предупреждения специалистов, что территория, отведенная под строительство мечети, опасна в сейсмическом отношении. И не только. Болезненное честолюбие не удерживает президента от того, чтобы в каждый свой приезд – это в День Памяти! – не устраивать здесь, над прахом своих предков, шумные шоу – музыкальные, танцевальные, театрализованные. Такого святотатства над светлой памятью усопших простить нельзя.
ДВА АРБУЗА В ОДНОЙ РУКЕ?
В июле 1991 г. группа туркменских деятелей культуры известила Президента и первого секретаря ЦК КП Туркменистана Ниязова о зарождении в Ашхабаде инициативной группы в поддержку Движения демократических реформ (ДДР). Это был ответ на Обращение известных политических деятелей страны – “девятки”, опубликованное в “Известиях” 3 июля 1991 г. Ушла телеграмма и в адрес одного из инициаторов создания этой неформальной организации Э. А. Шеварднадзе, к тому времени подавшего заявление о выходе из КПСС. Уже оставил ряды Компартии один из видных ее теоретиков и злых гениев – А. Н. Яковлев, а еще раньше в Москве свои партийные билеты сдали Зелили и Эдуард Айтаковы, сыновья Недирбая Айтакова, первого председателя ЦИК ТССР, репрессированного в годы культа личности Сталина.
“Комсомольская правда” 3 июля 1991 г. писала, что республика объявила о суверенитете, избрала своего президента, но это пока мало что изменило в ее жизни. Даже наоборот, наблюдался некий откат к ужесточению существующих порядков. Некоторые передачи Центрального телевидения оказались под запретом, введена цензура всех СМИ. Арестован первый выпуск собственной газеты Туркменского общества охраны памятников истории и культуры, конфискован первый номер “Даянча”, журнала собственных мнений, резко критиковавший ниязовское правительство. Смещен министр внутренних дел ТССР В. Гринин, отказавшийся использовать милицию в недобрых целях. В республике разрешена деятельность лишь одной Коммунистической партии не только потому, что ее идеологию разделяла правящая верхушка республики, – главное, что у руля партии стоял сам Ниязов, по-прежнему придерживавшийся политики двоедушия и, как говорится, старавшийся на одних подметках семерым царям служить.
Одного из членов инициативной группы, инструктора ЦК КПТ А. Байриева, не без ведома Ниязова, “прорабатывали” в кабинете секретаря ЦК по идеологии С. Рахимова и без обиняков предложили подать заявление, то есть, уволиться “по собственному желанию”. Но душеспасительные беседы партийных бонз не поколебали убеждений неординарно мыслящего поэта и журналиста А. Байриева.
На ковер к секретарям ЦК А. Д. Додонову и С. С. Рахимову, а затем и к члену президентского Совета М. Б. Оразову вызывали также народного писателя Туркменистана Р. М. Эсенова, ветерана войны и труда, члена инициативной группы ДДР. Верхушку ЦК больше всего тревожило: “Что станет с КПСС”? “Не положит ли Движение началу новой партии?” “Не вызов ли это Компартии и ее ЦК?” “Не уйдут ли туркменские деятели культуры в другую партию?” и т.п.
Руководящих деятелей не беспокоил завтрашний день партии, советского государства, нет, они были обеспокоены личным будущим, удержатся ли на своих высоких постах? Члены инициативной группы тщетно пытались объяснить, что ДДР – это движение внутри самой КПСС, среди наиболее здравой, разумной ее части, призывающей парламентским путем решить задачи перестройки. Программа “Движения” не была идеальной, Америк она не открывала, способствуя, к сожалению, развалу СССР.
Туркменская инициативная группа искренне намеревалась вовлечь в сферу действия трезво мыслящих людей, проводить работу по выявлению, воспитанию потенциальных лидеров, в которых наблюдался дефицит повсюду. Имелись в виду молодые, способные талантливые люди, которые больше всего страшили Ниязова.
Такие благие намерения у верхушки ЦК вызывали подозрения. Видно, всяк обо всем судит в меру своей испорченности. Эти беседы напоминали разговор глухих. Партийные бонзы, усматривая в действиях инициативной группы покушение на свой престиж, попытку подрыва власти, и слышать не хотели о существовании “какой-то второй силы”, будто претендующей на право существования наряду с Компартией.
Секретарь ЦК С. Рахимов, подобно дотошной стенографистке, скрупулезно записывал в блокнот ответы А. Байриева, Р. Эсенова и других, повторяя, что это интересует Ниязова, который, дескать, обеспокоен тем, что видные деятели творческой интеллигенции почему-то хотят встать под знамена “предателей Яковлева, Шеварднадзе, Вольского...”
Нетрудно догадаться, почему Ниязова волновали подобные вопросы. Тогда он, все еще находившийся под властью Москвы, лез из кожи вон, пытаясь составить о республике приукрашенное представление как о некоем феномене, где “все хорошо, прекрасная маркиза!” (надо же было замазать глаза Центру!), где президент, упорно навязывающий народу суверенитет одного человека – свой собственный – встретил в штыки деятельность неформалов: “Агзыбирлика” и Демократической партии, которые объявили о своем рождении, но официального признания не получили. Ниязов не замедлил наложить на их деятельность табу.
Дело тут не в национальных особенностях нашего народа, который, как пытается объяснить Ниязов, будто не приемлет демократию. Собака тут зарыта в том, что президент и его окружение подвержены многим болезням консерваторов и властолюбцев: субъективизму, консерватизму, отсутствию политической культуры, даже элементарной грамотности. И они, ловко пользуясь простодушием народа, отличающегося цельностью характера, неиспорченностью нравов, обманывали его, манипулируя общественным мнением, укрепляли свою власть. Уже тогда Ниязов цинично заявлял, что нет необходимости политизировать наше население, дескать, от того лишь один вред, ибо наш народ не созрел для демократических преобразований, а поэтому будто нет условий для многопартийности. Туркменам, продолжал унижать свой народ президент, кроме покоя, зеленого чая и пшеничных лепешек ничего не надо. Вот так-то! И не такое еще будут сносить туркмены от своего “лидера”.
А что народ?! Безмолвствовал...
В одну из поездок в Туркменистан довелось услышать анекдот, скорее, похожий на быль. Точнее, верно подметивший психологию нынешних туркмен.
...Власти издали фирман, лишающий жителей электрического света. Никого это не возмутило. Затем последовало объявление: отключаем газ! Люди снесли и этот произвол, приспосабливаясь готовить еду на костре, на угольях. Потом наверху решили: туркмены обойдутся без воды и хлеба. Зажирели! И тут никто возразить не посмел. Зато юродствующие старцы, живущие на президентских подачках, ханжествовали: “Судьба”! Чему быть, тому не миновать. На роду видать такое написано”.
И вдруг глашатаи возвестили: “Всем на площадь! Будем вешать!”
Проходит день-другой, на месте казни ни души. Одни палачи собрались. Что-то на бессловесных туркмен с овечьим нравом не похоже. К властям от имени обреченных прибежал заполошенный аксакал и, униженно оправдываясь за бестолковость своих смиренных земляков, говорит: “К повешению все как один готовы. Только не знаем, как лучше придти на казнь, со своими веревками или президент приготовил нам бесплатные?”
Вот так анекдот! Рожденный в народе, он саркастически высмеивает ниязовское благодеяние с “бесплатным” саваном на каждого усопшего мусульманина, светом, газом, водой, солью (о том подробно – ниже), а также осуждает угодливость, покорность туркмен, которые, получив удар по одной щеке, безропотно подставляют для пощечины другую.
Эту рабскую черту моих земляков метко подметил зарубежный журналист Питер Хлебников, который, не скрывая своего восхищения ловкостью туркменского президента, пишет: “Ниязов обладает такой властью, о которой Борис Ельцин может только мечтать. В прошлом [1992] году одним росчерком пера ликвидировал около 7 тысяч мест депутатов парламента и местных Советов”. Журналист, подчеркивая откровенный цинизм президента, разогнавшего народных избранников, приводит президентские слова: “Никто этого даже не заметил”, – бахвалился Ниязов (‘WЕ/МЫ”), апрель 1993, № 7).
Как не вспомнить слова Александра Зиновьева: “Народ, который позволяет такое глумление над собой, не заслуживает ни сочувствия, ни уважения. Он заслуживает только презрения”. ( “Народная правда”, февраль 1992 г.). Нельзя, конечно, целиком винить весь народ. Невольно думаешь, чего стоила вся республиканская партийная организация, так называемый один из славных отрядов КПСС, чего стоили уроки о партийной демократии, принципиальности, о скромности, о критике и самокритике, если Ниязов, воцарившись удельным ханом, мог безнаказанно преследовать любого, кто осмелится пойти ему наперекор.
Так случилось с писателем и журналистом Р. Эсеновым, выступившим в московской газете “Гласность” (9 мая 1991 г.) со статьей “О чем скрипит президентская арба”, а также с не менее острой корреспонденцией “В нужное” русло” (01.08.91), где в той же газете он осудил республиканские власти, пытавшиеся административными методами оградить “свой народ” от внешнего влияния, а также подверг справедливой критике криводушие самого Ниязова, пытавшегося “удержать в одной руке два арбуза”.
Автор этих и других материалов, опубликованных на страницах союзной прессы, призывал республиканское руководство отдавать приоритет лишь уму, рассудку, объективности, честности и таланту. Как и следовало ожидать, писатель был подвергнут остракизму, на него, по команде сверху, науськали республиканскую печать и даже вовлекли в эту нечестную игру тогдашнего корреспондента “Сельской жизни” Г. Я. Колодина, обогретого впоследствии высочайшим вниманием (услуга за услугу!): Ниязов назначил его пресс-секретарем посольства Туркменистана в РФ, выделил квартиру в Москве. Р. Эсенову, по команде сверху обвиненному во всех смертных грехах, даже возвели в криминал то, что он некогда работал собственным корреспондентом “Правды”, а весной 1991 года по приглашению религиозной организации “Рабита Ислам” совершил хадж в Мекку. Шельмовали его на страницах республиканской печати как могли, а писатель между тем был лишен возможности ответить на клевету: средства массовой информации Туркменистана его ответы не публиковали – таково было указание свыше. Словом, игра шла в одни ворота. Р. Эсенова не жалуют и поныне – его имя тоже занесено в пресловутый “черный список”. А его уже набранный в типографии исторический роман о Байрам-хане, о приближающемся 500-летнем юбилее которого Ниязов не устает говорить, был рассыпан, несмотря на то, что издательство “Туркменистан”, прорецензировав его еще в 1990 году, заключило с писателем договор и не расторгло его и по сей день.
Кстати, роман-трилогия Р. Эсенова, которому автор посвятил более четверти века, обсуждался на расширенном заседании Совета туркменской литературы Международного сообщества писательских союзов, где московские литераторы дали высокую оценку художественным достоинствам произведения и рекомендовали присвоить автору звание лауреата литературной премии имени Физули. О присуждении этой почетной международной премии Сергей Михалков, Расул Гамзатов, Тимур Пулатов, Лазарь Карелин поставили в известность Ниязова и просили его способствовать изданию в Туркменистане романа на туркменском и английском языках. Однако Ниязов, которому письмо из Москвы было отправлено в октябре 1998 года, так и не удосужился ответить этим всемирно известным писателям.
Экскурс из дня вчерашнего в день сегодняшний, часто совершаемый мною, не случаен, ибо действующий в них главный “герой” один и тот же, и живет он как бы в двух ипостасях. Эти временные измерения неразрывны и дают право автору этих строк перекидывать мостик из вчера в сегодня и обратно.
Не могу не вернуться к статье Р. Эсенова “О чем скрипит президентская арба”, где писатель еще девять лет назад усмотрел в поведении и действиях Ниязова лицемерие, двоедушие, попытку удержать в одной руке два арбуза, чувствуя себя больше автократом, “нежели партийным лидером, на глазах отмежевываясь от среды, взрастившей его и доверившей ему высшие партийные и государственные посты”. Еще в мае 1990 г. ХХ1Усъезд Компартии Туркменистана, принявший резолюцию о целесообразности установления поста Президента Туркменской ССР, решил рекомендовать на эту должность Ниязова. Таким образом, высокой президентской властью его облекла сама Компартия!
