Текст книги "Туркменская трагедия"
Автор книги: Владимир Рыблов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)
“НЕ ДЕЛАЙ ТОГО, ЧТО МУЛЛА ДЕЛАЕТ”
Туркмены обычно друг друга по отчеству не величают: фамилию же принято давать по имени отца. Поэтому Сапармурат должен был носить фамилию – Атамурадов. Но он, изменив национальной традиции, почему-то избрал фамилией вторую половину имени деда по отцу – Аннанияза, отсюда – Ниязов, а отчеством взял первую часть имени отца и стал Атаевичем. И по имени его всегда называли коротко – Сапар, без второй половины – Мурат.
Говорят, хоть горшком называй, но в печку не сажай... Сапармурат, вероятно, знавший о репрессированном деде-арчине и не особенно уверенный в “пропавшем без вести” отце, надеялся, изменив фамилию, что никто, пожалуй, не докопается до его родства с “чуждыми элементами”.
Не собираюсь никого осуждать. Но не утаи Ниязов правды об отце и деде, не схитри, быть может, иначе сложилась бы его жизнь. И все-таки со временем Ниязова в народе прозовут Сапар-яланчи – Сапар-враль или более поэтично Алдар-косе – Веселый обманщик, ибо фантазия у новоявленного “героя” необычно вдохновенная, как у того легендарного плута, чей образ всегда живет в туркменском народе. Но эта “слава”, как и анекдоты о нем, ждут его еще впереди.
Привычка постоянно хитрить станет с годами его второй натурой. Хитрость и ложь – родные сестры. Кто-то из великих мыслителей говорил, что хитрость – образ мыслей ограниченных людей и очень отличается от ума, на который по внешности походит.
После средней школы-интерната Сапармурат поступает на работу. Запись в трудовой книжке начинается с территориального комитета профсоюза.
Но здесь он долго не задержался, работал, видимо, лишь для того, чтобы вступить в КПСС и податься на учебу в Ленинград, тем более сиротам-детдомовцам, особенно из национальных республик, поступавшим в вуз, при приеме отдавалось предпочтенье. В политехническом институте учился ни шатко, ни валко, ничем среди других особенным не выделяясь, тянул в основном на “троечки”. Зато, спустя много лет, из уст самого президента мы узнаем, будто юный Сапармурат, проводя многие часы в одной из библиотек Северной столицы, тайком обдумывал планы свержения Советской власти. При этом никогда не вдаваясь в подробности, каким образом он собирался это совершить.
Правда, это заявление не стыкуется с другим: в интервью газете “Вечерняя Москва” он пытался убедить читателей, что его с детства “увлекали идеи Компартии”, но “убедившись в неосуществимости этих идей”, он от них отрекся. Лучше поздно, чем никогда? Но это не помешало ему в бытность первым секретарем ЦК КП Туркменистана на одном из форумов в Москве обратиться к М. С. Горбачеву с просьбой отправить на “перевоспитание” либерально настроенного Б. Н. Ельцина, находившегося тогда за свои убеждения в опале. По всей вероятности, наличие в Ниязове духа коммунистических идей определялось высотой положения его в партии, о роспуске которой еще речь не шла. А когда Ельцин, одержав победу, стал президентом России, Ниязов без тени смущения, чуть ли не бил себя в грудь, пытаясь уверить туркменскую аудиторию, что он, будто, являясь единомышленником Бориса Николаевича, А. Н. Яковлева и других демократов, вел с ними заодно подрывную работу по развалу КПСС и Советского Союза. Выходит, и в состав Политбюро ЦК КПСС он вошел с тайной целью? Интересно, что испытывал Ельцин во время своего визита в Туркменистан, когда Ниязов подарил тому чистокровного туркменского скакуна? А Ниязов?.. Если бы он знал, что Ельцин так высоко взлетит!..
Вернувшись из Ленинграда с дипломом инженера-энергетика, Сапармурат стал мастером на Безмеинской ГРЭС. Здесь помнят худощавого, юркого молодого человека, в чью черную густую шевелюру уже начала закрадываться седина. Он был покладист, молчалив, услужлив, умел ладить с любым начальством. А сверстникам и коллегам постарше возрастом и должностью он запомнился своей безотказностью: “Сапарка, сбегай за пузырьком!” – командовал начальник цеха. И он, сломя голову, исполнял поручения.
Кто знал, что пройдет еще немногим более двух десятков лет, и с именем и портретом Сапарки станет выходить в Туркменистане первоклассная 45-ти градусная водка “Сердар” – “Вождь”, которую в Ашхабаде можно достать лишь переплатив или по великому блату. Это, однако, не помешает правоверному Ниязову, став президентом, совершить хадж – паломничество в святую Мекку, поклониться священному камню в Каабе, поминая Аллаха, назвать в Геокдепе соборную мечеть своим именем и пить одноименную водку, хотя ислам запрещает мусульманину употреблять алкоголь. Видно, в угоду лицемерам родилась мораль: не делай того, что мулла делает, а поступай, как он советует.
В 70-е годы ХХ столетия, в пик застойных лет в единственную правящую партию в стране открылись двери коррумпированным лихоимцам, мздоимцам, карьеристам, а на высокие, даже партийные и государственные посты по протекции и кумовству выдвигались безликие, весьма посредственные личности, единственным достоинством которых была личная преданность сильным мира сего и умение молчать, закрыв глаза на все, что бы ни происходило вокруг. Эти паразитирующие типы, лишь числившиеся в партийной номенклатуре, но вольготно пользовавшиеся всеми благами системы, и подорвали партию изнутри, развалили великую державу – СССР.
Вот тогда-то руководство Безмеинской ГРЭС, которому импонировали исполнительность и безропотность Ниязова, пока еще ничем не успевшего себя проявить в качестве специалиста, с одобрения горкома и ЦК партии, избрали секретарем первичной партийной организации. Принцип подбора кадров и тогда был един – каждый руководитель подбирал работников по своему образу и подобию: чтобы не высовывался, был умным, пускай, но не умнее своего шефа. Ну, а насколько был умен новоиспеченный секретарь, одному Аллаху было ведомо. Преподанный урок Ниязов настолько хорошо усвоит, что, добравшись до президентского кресла, заявит: “Умные работники мне не нужны, с ними трудно сговориться...”
Технарь из него не получился, может, партийный функционер выйдет? Он поступил в заочную Высшую партийную школу и, проучившись пять лет, стал обладателем второго диплома о высшем образовании. Есть у туркмен циничная поговорка: “Не судите обо мне, как я овец пасу, а смотрите, какую за то плату получаю”. Неважно, как Сапармурат проучился, какие знания приобрел, главное, в кармане два вузовских диплома, которые оказались кстати, когда о человеке судили не по его деловым качествам, а по анкетным данным – не судим, за границей родственников не имеет, никто репрессиям не подвергался и т.д.
И когда из Москвы в Ашхабад пришла директива рекомендовать для работы в аппарате ЦК КПСС кого-либо из руководящих партийных работников, ЦК КПТ назвало более или менее достойную кандидатуру, прошедшую многие звенья партийной и советской системы, начиная от инструктора и председателя горисполкома и кончая заведующим отделом ЦК и столичным мэром. Человека относительно молодого, энергичного, без пяти минут доктора наук, автора многих трудов. Кандидатуру его Москва отвергла без каких-либо видимых причин, в первопрестольной на примете был другой, “свой”,– первый секретарь Ашхабадского горкома партии Ниязов. А у руководства ЦК КПТ не хватило ни принципиальности, ни решительности настоять на своей рекомендации. Так Ниязов стал инструктором отдела организационно-партийной работы ЦК КПСС. Никто не сомневался, что его готовят на смену первому секретарю ЦК КП Туркменистана. Почему-то считалось, что функционер, проработавший в высшем партийном органе, непременно обретает чуть ли не талант и мудрость человека с семи пядей во лбу, и его место в республике, рано или поздно, только в кресле первого лица.
Вскоре, в 1985 году Ниязов вернулся на родину, его назначили председателем Совета Министров Туркменской ССР. С неба звезд, конечно, не хватал, но, главное, обладал редкими качествами – не высовывался, проявлял исполнительность и чрезмерную уважительность, граничащую с подхалимажем по отношению к первому секретарю и всему аппарату ЦК. Зная, что на заседание Совета Министров прибывает первый секретарь ЦК, Ниязов загодя встречал его у парадного подъезда, открывал тяжелую дверцу “членовоза” и, как драгоценную, ношу принимал из его рук шляпу и торжественно шествовал следом, затаив дыхание. Без тени смущения он брал на себя несвойственные Предсовмину функции: лично следил, чтобы первому лицу в республике регулярно доставлялись домой свежие продукты, а в Москву, по разным высоким адресам, отгружались экологически чистая баранина, говядина, осетрина, икра, фрукты, овощи. Ведь в распоряжении Совмина был крупный пригородный совхоз “Карадамак”, финансируемый государством, покрывавший все его нерентабельные расходы.
Вероятно, Ниязов оправдал доверие Центра, и через каких-то девять месяцев его “избрали” первым секретарем ЦК Компартии Туркменистана. Он стал полновластным хозяином республики. Теперь руки у него были развязаны. Над ним возвышалась лишь Старая площадь, но там обретались свои люди, составившие ему протеже на столь высокую должность.
ВЗОРЫ ВОРОНА ВСЕГДА НА ИНЕРЕ
Еще с конца застойных брежневских лет первые секретари ЦК Компартии в ряде тюркско-азиатских республик превращались в полунезависимых владык. Правили они безраздельно, откупаясь от Центра данью – нефтью, газом, хлопком, шерстью, каракулем, шелком-сырцом. Каждый “первый” чувствовал себя на местах, как говорится, Богом, Царем и Героем.
Правда, обстановка в среднеазиатском регионе не всюду была однозначна. Туркменистан в силу национально-психологических особенностей его народа еще не был охвачен общим психозом национальной замкнутости, характерной для его соседей. Но Центр, узревший угрозу своему владычеству, этих различий особенно не признавал и ко всем республикам подходил с одной меркой. От андроповской жесткости на местах отделались легким испугом. Положение должна была исправить горбачевская перестройка, которая, по замыслу ее авторов, намеревалась разгромить “неотесанных фрондистов”, чувствовавших себя в своих вотчинах полновластными хозяевами, олицетворением закона и высшего суда. Началось с наступления на старые кадры, и в Среднюю Азию время от времени отправлялся партийно-государственный “десант”, состоявший из партийных функционеров, юристов, работников правоохранительных органов.
“Десантником” и проводником линии Центра возомнил себя и Ниязов. И напрасно кое-кто считает, что этапы перестройки и ветры социальных катаклизмов не коснулись ни его, ни республики. Они сказались на судьбах тысяч, и Ниязов, вставший во главе республики, умело использовал все кампании, не без подсказки свыше, в личных интересах, для устранения возможных соперников, для удовлетворения амбициозных притязаний. Выпестованный Центром, наделившим его безраздельной властью, он стал бедой для собственного народа. Но это были ещё цветочки.
На первых же республиканских пленумах ЦК Ниязов показал свой характер. Его участники убедились, новоявленный секретарь нетерпим к критике, к здравым суждениям и предложениям. На этих пленумах он шельмовал министра торговли Е. Г. Рыбалова, осудившего стиль руководства нового секретаря. Судьбу министра разделил и заведующий отделом ЦК Ю. Л. Киреев, вынужденный уйти со своего поста. “Персоной нон грата” были объявлены заместитель заведующего отделом ЦК Г. А. Туманов, секретарь Ашхабадского горкома партии Ж. К. Чарыева, отдельные отраслевые секретари ЦК, зампреды Совета Министров, министры и многие другие кадровые работники, к которым когда-то питал антипатии или имел какие-то претензии сам Ниязов, будучи первым секретарем столичного горкома КПТ.
Новая метла метет по-новому. Но вскоре, обламываясь, начинает мести по старому. Это к Ниязову не подходило: он “мел” усердно и без устали. Сказано же, если хочешь испытать человека, дай ему власть. Она безошибочно выверяет его ум, справедливость, человечность. И Ниязов, засучив рукава, разогнал большой отряд республиканских, областных, районных партийных, советских и комсомольских работников. Среди них первые и отраслевые секретари обкомов и райкомов, председатели исполкомов и их заместители, министры и председатели комитетов, руководители и ответственные работники ЦК и Совмина... Назову лишь некоторые имена, оказавшиеся не ко двору: Б. Атаев, О. Ходонаков, Р. Худайбердыев, Ч. Гедженов, Е. Т. Митрин, Б. Тагандурдыев, Ю. К. Могилевец, М. Г. Оразова, Т. Амангельдыева, Г. Б. Гельдыева, А. Чагылов и многие другие.
Это был поистине золотой фонд республики, профессионалы, интеллектуалы, организаторы производства, глубоко знавшие свое дело. Видимо, в том и была их “вина”, что Ниязов методично, по второму, а то и по третьему кругу менял руководителей областных и республиканских органов. Под его “метлу” попадали, как правило, толковые, самостоятельные мыслящие, инициативные и перспективные специалисты.
Ниязов не пощадил и хозяйственников. По так называемому хлопковому делу были арестованы тысячи хлопкоробов: руководители хозяйств, колхозные бригадиры, заведующие отделений совхозов, базами, работники хлопкоочистительных предприятий, простые колхозники, обвиненные в “хлопковых махинациях”. Лес рубят – щепки летят? Ведь люди для властолюбцев – это “щепки”, разлетающиеся в разные стороны, когда последним надо утвердиться у кормила власти. Любой ценой, даже неоправданной жестокостью, которая все явственнее проступала в действиях Ниязова. А жестокость, известно, признак слабости.
Через года два-три после массовых арестов объявляется амнистия. Что движет правителем: милосердие, честолюбие, популизм? Что побуждало пачками арестовывать сыновей-кормильцев, отцов и матерей семейств? А ведь “добро” на массовые аресты и указы о помиловании давала одна и та же рука – Ниязова. Где здравая логика? Или у правителей она иная?
Победителю пристало быть милосердным, великодушным. Но на подобное способен человек достойный, сильный духом. У Ниязова была возможность хотя бы ненадолго завоевать себе такой авторитет, прислушайся он к рассудку, когда оказался на коне, то есть добился вожделенной цели, став первым секретарем ЦК. Человечно ли было с его стороны преследовать своего “соперника”, рекомендованного еще в 1979 году в аппарат ЦК КПСС, вместо которого поехал Ниязов? Им был никто иной как Амантаган Бекджанов, защитивший к тому времени докторскую диссертацию, пользовавшийся среди интеллигенции деловым авторитетом. Вот такого-то на дух не переносил Ниязов. Уж куда только он ни переводил Бекджанова. Из столичных мэров – в систему народного образования, оттуда в профсоюзы... Всякий раз намекали, что ему места в столице нет. Найдет ли себе в провинции применение специалист с дипломом доктора наук? И третируемый А. Бекджанов, не вынеся гонений и шельмования, был вынужден уехать на периферию, где вскоре скончался от сердечного удара.
ФЛЮГЕР
Слову “флюгер” в четырехтомнике “Словаря русского языка” дается толкование: “О человеке, часто меняющем свои взгляды, убеждения”.
Говорят, когда Цицерона сенаторы уличили в двуличии, тот нашелся с ответом: “Я клялся языком, ум мой не клялся”. Право, не знаю, хватит ли у Ниязова догадливости, скорее, уверенности сослаться на свой ум, если припомнить ему все его поступки, когда он, упиваясь властью члена Политбюро ЦК КПСС и “первого” в республике, витал в небесах. Его вполне устраивало собственное положение, достигнутые им высоты, а о независимом Туркменистане, а тем более о президентском кресле, он тогда и не мечтал. Скажи ему тогда об этом, он почел бы такую мысль крамольной. Как говорят, аппетит приходит во время еды.
Ни по возвращении на родину, совпавшем с годами перестройки, ни позже Ниязов не имел собственных идей переустройства туркменского общества. Из-под его пера на эту тему ни тогда, ни сегодня не вышло ни одной работы, хотя в своих выступлениях и интервью он имеет обыкновение прихвастнуть, что много читает, пытаясь восполнить недостаток своего образования, да и воспитания. Впрочем, учиться никогда не поздно, если чувствуешь пробел в знаниях. Даже президентам. Лишь бы впрок пошло.
Автор этих строк далек от желания покуражиться, но Ниязов в своих многочасовых выступлениях, будь то заседания Кабинета Министров, Меджлиса или Совета старейшин, непременно транслируемых по телевидению и радио, нередко, как открытие, приводит факты и события, известные семиклассникам, вызывая у слушателей невольные улыбки. Что это, неосведомленность президента? Или невежество аппарата, если речь идет о его малограмотных пресс-секретарях, которых он также часто меняет?
Правда, в последние годы изданы многотомники его докладов, речей, интервью, но это, по сути, – коллективный труд большого отряда спичрайтеров, редакторов, добросовестно поработавших над его сумбурными, косноязычными выступлениями, в которых больше позы и жестикуляций, нежели мыслей. Литературные “рабы” обычно превращают невнятность его суждений в определенную ясность, особенно при переводе на русский язык и когда, послушав бредовую речь президента на туркменском языке по телевидению, сопоставляешь ее с опубликованной, то это, как уже упоминалось, небо и земля.
На нашей памяти как в верхи, так и в низы КПСС, втерлось немало проходимцев, демагогов, для коих коммунистическая идеология, партийный билет являлись своего рода талисманом, карточкой для входа в спецраспределители. Характерным это было и для партийных кадров, влившихся особенно в застойные годы из хозяйственных структур – промышленности, строительства, транспорта, сельского хозяйства. К их числу можно отнести и Ниязова. Еще Юсуф Баласагуни говорил: “Меч создает государство и приобретает народы, правит же государством и собирает казну – ученость”. О какой “учености” Ниязова можно говорить?
Однако, несмотря на свое высокое положение, на пребывание в элитных сферах, Ниязов из-за своей ограниченности, теоретической неподготовленности, не смог усвоить, осмыслить идей демократии, которые, судя по его политике, не вошли органично в его сознание. Нет ничего удивительного в том, что он как не был истинным коммунистом, так не стал истинным демократом. Хотя он ныне и выдает себя за “отца” туркменской демократии, но это, если не самообман, то чистейшей воды демагогия. Это тема особого разговора, и к ней мы еще вернемся.
Не единожды меняя свою личину, Ниязов никогда не был самим собой. Это – разрушитель под маской коммуниста, затем демократа, наконец, диктатора. А пока в моем повествовании он еще не президент, и потому не только осторожен, но и труслив, оттого лоялен, даже демократичен и, выступая в Москве на Первом съезде народных депутатов СССР, цитируя В.И. Ленина, ратует за “возрождение авторитета партии”, предлагая соединить “партийную и государственную власть в руках лидера перестройки” и силой партийной власти “двигать вперед перестройку”.
Характеризуя социально-политическую обстановку в республике, он ограничился демагогическими заверениями, ибо не владел обстановкой да и не хотел затруднять себя “головоломкой”. У нас, в Туркменистане, мол, все спокойно, и мы, туркмены, в отличие от своих беспокойных соседей, хорошие, законопослушные, ибо “для нашего народа не характерно стремление к национальной замкнутости, нет для этого исторических корней. Консолидация туркменской нации происходила после Октября, и нашему становлению помогали практически вся Россия, все народы страны, в особенности русский народ. У нас сложилось устойчивое двуязычие. Мы думаем, двуязычие для нас – самое подходящее, ведь в нашей республике проживают 12% русских, 7% узбеков, 3% казахов, от 1 до 2% армян, азербайджанцев, украинцев и других. Сегодня разделять республику, объявляя статус какого-то (?!) (выделено мной – В.Р.) языка, считаем нецелесообразным. По этому вопросу мы советовались со своим народом”. (“Правда”, 03.06.89).
Ой ли?! Вот какие песни пел Ниязов, будучи первым секретарем республиканского ЦК. Он, как всегда, лицемерил. Прекрасно зная отношение туркменской интеллигенции к двуязычию, Ниязов лицемерил и в этом вопросе. Из донесений КГБ ему, первому лицу в республике, было известно, что 21 апреля 1988 года в столичном ресторане “Копетдаг” состоялась памятная встреча представителей туркменской интеллигенции, где впервые за годы советской власти открыто прозвучали “крамольные” слова: “независимость”, “государственный язык”, “самостоятельность”, “национальная кадровая политика”... Инициаторов этого собрания, по приказу Ниязова, не замедлил вызвать на ковер тогдашний секретарь ЦК по идеологии Худайберды Дурдыев, тоже страдающий славословием. Он часами буквально допрашивал “крамольников” – известных писателей, художников, музыкантов. Иногда сюда, будто невзначай, заглядывал сам Ниязов. Чего только не услышали они из секретарских уст, начиная от дешевых посул, вплоть до прямых угроз, оказавшимися не пустыми.
В ответ на концепцию о двуязычии, которую высказал Ниязов с трибуны I-го съезда народных депутатов СССР, в Туркменистане в сентябре того же года было объявлено о создании общества “Агзыбирлик” (“Единство”), провозгласившее идеи демократии и гласности, взявшее на себя задачи содействовать перестройке. Наряду с признанием туркменского языка как государственного, оппозиция предлагала добиться подлинной независимости республики, неукоснительного выполнения гарантированных Конституцией прав человека, не допустить возврата общества к тоталитаризму, осмыслить историю туркменского народа, открыть ему глаза на колониалистскую политику российского царизма в Средней Азии, изобличив конъюнктурную концепцию о добровольном вхождении Туркменистана в Россию.
Подобные мысли высказывались в ту пору и на страницах республиканских газет “Совет Туркменистаны”, “Туркменская искра”, “Эдебият ве Сунгат”, “Яш коммунист”, “Комсомолец Туркменистана”, “Суббота” (последние три издания распоряжением президента впоследствии были закрыты).
Ниязов, как всегда, поддерживавший официальную линию, в требованиях оппозиции явно увидел опасность прежде всего своей личной власти и, скрепя сердце, пошел на то, что не признав “Агзыбирлик” де-юре, все же признал его де-факто, отдав оппозиционную организацию под контроль Президиума академии наук.
В ноябре 1989 года в интервью газете “Правда”, пытаясь успокоить общественное мнение, Ниязов сообщил, что проект Закона о языке вынесен на сессию Верховного Совета республики. После этого прошла еще одна сессия, но Закон так всенародно и не обсуждался. Ниязов вовсе не был приверженцем двуязычия и абсолютно не пекся о русском языке, на котором постоянно общалась почти треть населения, не говоря уж о том, что многие туркмены своим вторым родным языком считали русский. И не это его волновало. Он выжидал. Участвуя в заседаниях Политбюро ЦК КПСС, получая из Москвы директивы, он знал о настроениях, царивших в Центре, среди партийных и государственных чиновников, конечно, не одобрявших демократических выступлений на местах. И Ниязов из кожи лез вон, чтобы угодить Центру, политике его большинства, благодаря которому он в республике стоял у кормила власти.
Все же его иногда обуревали сомнения. А вдруг волна либерализации схлынет, пойдет на убыль, победят противники Горбачева, и тогда прощай секретарство, членство в Политбюро. Лучше уж переждать и держать нос по ветру: вертись, как флюгер, во все стороны. Боялся продешевить и в другом случае: а если победят демократы? Их он в душе не переносил. Консерваторы были ему ближе по духу: все привычное, проторенное, ничего нового придумывать не надо и голову всякой всячиной забивать. Будь на то его воля, он ничего менять не стал бы: чем плох этот режим, давший ему неограниченную власть. В том он убедился еще раз во время январских выборов 1990 года. На последней сессии Верховного Совета ТССР в декабре предыдущего года он откровенно признался, что для него демократия – это лишь игра, и еще не названный даже кандидатом в депутаты, заявил, что непременно будет “избран” депутатом, а затем и председателем Верховного Совета республики.
И стал. Поэтому его вполне устраивала и эта система. А дай волю демократам, расплоди другие партии, устрой говорильню, кто знает, возвысился бы на такую высоту?
Однако рассудил: овчинка выделки стоит. И он сам взвалил на себя тяжелую ношу – опеку над оппозицией. Но радел по-своему, по-ниязовски, рассудив, что быка следует бить по рогам – все тело затрепещет. Для острастки решил начать борьбу с организаторами демократического движения, чтобы остальным неповадно было.
Выступая перед учеными в конференц-зале Академии наук, Ниязов публично пригрозил поэту Ширали Нурмурадову, что упрячет его за решетку, если тот не перестанет писать острую антиниязовскую сатиру, которая на видеопленке и в магнитофонной записи разошлась по всей республике, и народ, где тайком, а то и в открытую слушал поэтические изобличения авторитарного режима, двуличной политики республиканского руководства. Удивительно, что никто из присутствующих не возвысил голос в защиту поэта, не осудил диктаторские замашки Ниязова. И молчаливое одобрение научной интеллигенции подвигло Ниязова впервые за все годы своего правления сдержать слово: в сентябре 1990 года Ш. Нурмурадова арестовали по состряпанному “уголовному” делу, осудили сроком на семь лет тюремного заключения.
Спустя полтора года поэт, к счастью, вышел на свободу – шитое белыми нитками “уголовное” дело, как и следовало ожидать, рассыпалось – но домой не вернулся. Ш. Нурмурадова, освобожденного с помощью международных правозащитных организаций, было бы уготовано на родине самое худшее, не эмигрируй он вовремя в Швецию. Вполне вероятно, что поэта здесь ожидала горестная участь загадочно погибших соратников по “Агзыбирлику”, тех, кому неприкрыто угрожали в кабинетах ЦК Компартии Туркменистана. С четвертого этажа без свидетелей выбросили талантливого писателя Акмурата Широва, резко критиковавшего политику местных властей. В тот трагический момент рядом с беспомощным человеком почему-то оказался гнусный тип, постаравшийся затянуть время с вызовом “скорой помощи”, пока жертва не издала последний вздох в страшных муках. Следом какая-то неизвестная автомашина убивает насмерть блестящего поэта Бапба Геокленова, “дерзкого вольнодумца” и “смутьяна”, посягнувшего в своих едких стихах на “авторитет” Ниязова.
