Текст книги "Александр Яковлев. Чужой среди своих. Партийная жизнь «архитектора перестройки»"

Автор книги: Владимир Снегирев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 41 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Глава 5. Десятый подъезд

– Ну, что, Александр Николаевич, в науке ты преуспел. Знаю, знаю – написал хорошие книги, стал членом-корреспондентом академии. И академиком будешь, все правильно. Но не пора ли решать более крупные задачи? – Генеральный секретарь встал из-за стола, подошел к окну, рассеянно глянул, что там, за стеклом.

Было лето, июль, ярко светило солнце. И Горбачев под стать погоде пребывал в отличном расположении духа. Он недавно вернулся из поездки по Украине, это был второй после Ленинграда визит генсека за пределы столицы, принимали его восторженно.

Опять повернулся к Яковлеву, который сидел за приставным столиком и тоже слегка щурился от солнечных лучей, проникавших в кабинет.

– В Киеве и Днепропетровске товарищи выражали готовность поддержать те перемены, которые мы задумали. Надо кончать с застоем – и в экономике, и в социальной сфере. И в партии, конечно. Но работа предстоит невероятно большая и трудная. Только команда единомышленников справится. Если соберем такую команду, тогда есть шанс – и у партии, и у страны. А нет, значит, весь пар снова уйдет в свисток. Ты помнишь, о чем мы с тобой говорили в Канаде?

Яковлев едва заметно кивнул. Улыбнулся.

– Как не помнить, Михаил Сергеевич. Слава богу, с памятью у меня пока все хорошо.

– Ты, Саша, понимаешь, что именно нам выпал исторический шанс – сделать мощный рывок вперед, раскрыть те неисчерпаемые резервы, которые таит в себе социализм, дать людям надежду на другую жизнь?

– Надежду? – переспросил Александр Николаевич. – Или все-таки саму эту другую жизнь?

– У нас такая страна! – с пафосом, как будто не услышав его, продолжал Горбачев. – Такие замечательные люди! Да богаче нас никого в мире нет. История нам не простит, если мы профукаем этот шанс.

Яковлев прекрасно понимал, что его пригласили сюда, в этот кабинет, не для того, чтобы просвещать по поводу природных и человеческих богатств Советского Союза. Он давно был готов к такому разговору, ждал его. Понимал: вот сейчас, произнеся эти ритуальные фразы, Михаил Сергеевич назовет его новую должность. Однажды – было это на одной из цековских дач, когда работали над очередным постановлением и вечером остались наедине, – Горбачев то ли в шутку, то ли всерьез сказал: «А не пойти ли тебе ко мне в помощники? Помощник генерального секретаря – это по статусу как заведующий отделом, а по возможностям бери еще выше – почти как член Политбюро». Александр Николаевич тогда перевел разговор в шутку, мол, слишком задиристый у меня характер, чтобы такую работу выполнять, вы меня на второй день прогоните. Посмеялись…

Горбачев вдруг стал серьезным: сжатые губы, враз похолодевшие глаза.

– Есть мнение, чтобы ты возглавил Отдел пропаганды Центрального комитета. Дело тебе знакомое. Но вести его надо будет по-новому. С учетом тех задач, которые мы с тобой много раз обсуждали. Там сейчас на хозяйстве Стукалин Борис Иванович, но мы уже подыскали ему другую работу, поедет послом в Венгрию, останется членом ЦК.

Александр Николаевич не выразил ни радости, ни огорчения. Только согласно кивнул. Кто знает, возможно, он рассчитывал получить сегодня более высокий пост? Но и хозяин главного кабинета тоже знал, как следует закончить этот разговор:

– Мы только начинаем свои великие дела. Впрягайся. Все у нас с тобой впереди.

Ни для кого не было секретом, что должность директора ИМЭМО для Яковлева проходная, что он на короткой ноге с Горбачевым, пишет для него доклады и записки, участвует в его заграничных вояжах. А Горбачев еще до своего взлета на главную высоту уже виделся опытным людям как будущий глава партии и государства.

Много спекуляций есть по поводу того, как к Михаилу Сергеевичу относился Юрий Владимирович. Одни считают, что именно Андропов был главным инициатором перевода Горбачева из Ставрополя в Москву и затем заботливо опекал самого молодого члена ПБ. По мнению других, Андропов вовсе не видел его своим преемником и якобы не раз пренебрежительно отзывался о деловых и моральных качествах Горбачева.

Факты и документы говорят о том, что сам Михаил Сергеевич, прошедший обучение не только на юрфаке МГУ, но и в высших партийных сферах, прекрасно овладевший искусством аппаратной борьбы, став секретарем ЦК по вопросам сельского хозяйства, ничем не выдавал своих амбиций, вел себя скромно, как и подобает самому неопытному члену ПБ, вначале всячески подчеркивал верность «дорогому Леониду Ильичу», затем готовность надежно служить «дорогому Юрию Владимировичу».

В пору недолгого правления Андропова если он и позволял себе «высунуться», то это были некоторые кадровые перемещения, сделанные по его инициативе и, быть может, та самая поездка в Канаду.

Зато с появлением на посту генсека К. У. Черненко Михаил Сергеевич явно осмелел. Во-первых, он к тому времени уже набрал приличный аппаратный вес, обзавелся серьезными союзниками. Во-вторых, новый руководитель по всем показателям сильно уступал Андропову, да и не жилец он был.

Горбачев еще в 1984 году сделал ряд сильных ходов. Я уже упоминал о том, как в декабре он возглавил делегацию Верховного Совета СССР, которая побывала с государственным визитом в Великобритании. В состав делегации помимо других депутатов был включен А. Н. Яковлев.

Много позже всякие не очень умные «конспирологи» станут говорить, что именно тогда Запад решил сделать ставку на молодого и энергичного лидера, а затем предпринял все, чтобы тот пришел на смену Черненко. Правдой в этих рассуждениях является только то, что западные страны действительно с интересом приглядывались к Горбачеву, особенно после его поездки в Канаду и тех оценок, которые ему дал П. Э. Трюдо. И еще верно, что в ходе британского визита «проницательная тигрица» (так Александр Николаевич назвал Маргарет Тэтчер) сказала: с этим человеком можно иметь дело.

А разве она могла сказать иначе после всех тех встреч – формальных и неформальных, – когда светские беседы перемежались с острыми диалогами по самым актуальным, самым болезненным проблемам мировой политики? Говорили о войне в Афганистане, об опасности ядерного противостояния, о «железном занавесе», об американских крылатых ракетах, размещенных поблизости от границ СССР, о сотрудничестве в области культуры, о преследовании диссидентов…

И всегда – это особо отметил Яковлев, когда писал свои мемуары, – глава советской делегации вел себя безупречно:

Ни разу не впал в раздражение, вежливо улыбался, спокойно отстаивал свои позиции. Переговоры продолжали носить зондажный характер до тех пор, пока на одном из заседаний в узком составе (я присутствовал на нем) Михаил Сергеевич не вытащил из своей папки карту Генштаба со всеми грифами секретности, свидетельствующими о том, что карта подлинная. На ней были изображены направления ракетных ударов по Великобритании, показано, откуда могут быть эти удары, и все остальное.

Тэтчер смотрела то на карту, то на Горбачева. По-моему, она не могла понять, разыгрывают ее или говорят всерьез. Пауза явно затягивалась. Премьерша рассматривала английские города, к которым подошли стрелы, но пока еще не ракеты. Затянувшуюся паузу прервал Горбачев:

– Госпожа премьер-министр, со всем этим надо кончать, и как можно скорее.

– Да, – ответила несколько растерянная Тэтчер[148]148
  Яковлев А. Омут памяти. М.: Вагриус, 2000.


[Закрыть].

Разумеется, эта секретная карта не являлась «домашней заготовкой» лично Михаила Сергеевича, такие вещи в то время делались только по согласованию с генеральным секретарем, министром обороны, председателем КГБ. Но, видимо, это и был тот ключевой момент в переговорах, после которого «железная леди» молвила: «Безусловно, это человек, с которым можно иметь дело. Он очень понравился мне – и, хотя можно не сомневаться в его полной преданности советскому строю, он все же готов слушать, вести настоящий диалог и думать собственным умом»[149]149
  Цит. по: Макинтайр Б. Шпион и предатель: Самая громкая история времен холодной войны. М.: АСТ, 2021.


[Закрыть].

Мир действительно устал к тому времени от пребывания в бесконечном страхе перед угрозой взаимного ядерного уничтожения. Кто-то должен был сделать первый шаг на пути к разрядке, и такой шаг сделал советский гость. Кстати, тем самым набрав еще одну солидную порцию очков в свою пользу в глазах других мировых лидеров.

Поездка с Горбачевым в Лондон, участие Яковлева в подготовке материалов идеологического совещания, его роль в тайных переговорах с Громыко – все это шло в актив будущему «архитектору перестройки».

Надо было только набраться терпения и дождаться своего часа.

«Его час» наступил летом 1985 года. Александр Николаевич Яковлев утвержден заведующим Отделом пропаганды ЦК КПСС. Спустя двенадцать лет он «со щитом» вернулся в тот самый десятый подъезд, откуда так бесславно был выдворен недоброжелателями.

Из дневниковых записей А. Черняева:

5 июля 1985 г.

Сашка Яковлев на сегодняшнем заседании ПБ сделан зав. Отделом пропаганды. «Реваншировал» он всех своих врагов… Особенный кукиш получился Демичеву. Звонил мне. Говорил о «сотрудничестве», даже просил помощи при начале – хитрит, льстит, потому что рад, а впрочем, и я тоже что-то сделал, чтобы справедливость в отношении него восторжествовала. Но дело ему предстоит ох! какое трудное[150]150
  Черняев А. Совместный исход: Дневник двух эпох, 1972–1991 гг. М.: РОССПЭН, 2008.


[Закрыть].

Кстати, утвердили Яковлева на том заседании Политбюро без всяких проблем. И особенно активно поддерживал его кандидатуру министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко.

Десятый подъезд в комплексе зданий ЦК на Старой площади был хорошо знаком всем московским редакторам. Там располагался Отдел пропаганды. В отделе проходили собеседования с кандидатами на редакторские должности, туда приглашали провинившихся для внушений, там собирали нашего брата, чтобы мы выслушали из уст начальства установки насчет того, как освещать текущую жизнь согласно последним партийным директивам.

В десятый подъезд следовало являться с паспортом и партбилетом. На входе обычно и тот, и другой документы придирчиво проверяли прапорщики или офицеры, несшие службу по охране этого важного объекта. Потом ты на лифте поднимался на нужный этаж, шел по пустому коридору в нужный кабинет. Коридор почему-то всегда был пуст. Ковровая дорожка, оставшаяся, по-видимому, еще со сталинских времен, скрадывала звук шагов. У новичка вся эта казенная обстановка невольно вызывала робость, казалось, что вот сейчас откроется одна из дверей и оттуда выйдет сам Михаил Андреевич Суслов или Михаил Васильевич Зимянин, хотя, если честно, тот и другой занимали кабинеты в другом подъезде и другом здании – там, где сидели секретари ЦК.

А здесь самым главным был заведующий отделом. В ту пору, когда меня, аспиранта АОН при ЦК КПСС, затем главного редактора еженедельника «Собеседник», а впоследствии члена редколлегии «Правды», приглашали в десятый подъезд, отделом руководили Б. И. Стукалин, А. Н. Яковлев и сменивший его Ю. А. Скляров.

А зачем меня туда приглашали? В аспирантскую пору, когда работал над диссертацией об освещении войны в Афганистане западными СМИ (диссертация, естественно, была закрытой, под грифом «ДСП»), вызывали для того, чтобы привлечь к разного рода контрпропагандистским акциям, например написанию «Белой книги», обличающей американский империализм.

Летом 1985 года звонок из приемной заместителя заведующего отделом В. Н. Севрука: Владимир Николаевич приглашает вас на беседу.

Севрук курировал все СМИ, имел репутацию крутого государственника и партийного ортодокса. Его побаивались. Однако ко мне он, похоже, относился с симпатией, и тому была одна веская причина: я отработал год в Афганистане, удачно (как ему казалось) совмещая обязанности советника от ЦК ВЛКСМ и корреспондента «Комсомолки», а завершив эту долгую и непростую командировку, продолжал время от времени наведываться в Кабул и писать в газеты статьи, освещавшие то, что происходило в афганских горах. Севрук же буквально болел афганской темой, он был искренне убежден в правильности нашего военного вторжения в эту страну и фанатично верил в то, что наше присутствие поможет афганцам построить если не социализм, то что-то на него похожее. Иначе говоря, понятие «интернациональный долг» было для Владимира Николаевича не пустым звуком.

Забегая вперед, скажу, что судьба очень жестоко наказала партийного работника за это заблуждение. Его сын Сергей, фотокорреспондент АПН, во время одной из своих многочисленных командировок в Афганистан был тяжело контужен, перенес затем ряд сложных нейрохирургических операций и в итоге скончался, будучи совсем молодым. Севрук так и не смог оправиться после этого тяжелого удара, к концу 80-х он сильно сдал, был отправлен из ЦК в газету «Известия» на должность заместителя главного редактора, а после августовского путча и вовсе пропал, говорят, вернулся в свою родную Беларусь.

Но тогда, летом 85-го, он еще находился на самой вершине своего могущества. Я шел в десятый подъезд, даже не догадываясь о том, какой неожиданный разговор мне предстоит. До окончания аспирантуры оставался год, я был увлечен работой над диссертацией, днями напролет просиживал в «спецхране», анализируя статьи из западных газет и журналов, тексты перехваченных радиопередач. Заодно совершенствовал свой английский. Но, как вскоре выяснилось, у Севрука на меня были другие виды.

Зам. зав. Отделом пропаганды, едва я вошел в его похожий на пенал кабинет, поднял голову от заваленного бумагами и книгами стола и вместо приветствия ехидно спросил:

– Ну, как там учеба в академии? Уже всех секретарш перетрахал, или кто-то еще остался?

– Как можно? – Я сделал обиженное лицо. – Огромный объем работы. Лекции, семинары…

– …Практические занятия. Ты мне тут сказки не рассказывай. Не забывай, где находишься. Знаем мы, чем вы там занимаетесь. – Он смачно дожевал румяное яблоко, прицелился огрызком в меня, но передумал, бросил его в корзину и продолжил уже серьезно: – Тут у нас есть мнение. Хватит тебе штаны за партой протирать. Как ты отнесешься к тому, что мы тебя рекомендуем на пост главного редактора «Собеседника»?

Честно сказать, услышав это, я обомлел. Большого труда стоило не выдать своей радости. Первый в стране цветной еженедельник начал выходить совсем недавно, формально – как приложение к «Комсомолке», но это было вполне самостоятельное издание – со своей редакцией, помещением и тиражом почти в полтора миллиона экземпляров. Возглавить такую газету? Вот это сюрприз. Но как же с аспирантурой? Ведь еще год надо учиться, потом защищать диссертацию.

– А с академией мы договоримся, – прочитал мои мысли начальник. – Кандидатский минимум ты уже сдал. Диссертацию допишешь, как говорится, без отрыва от производства.

Если в этом здании говорили «мы тебя рекомендуем», это означало, что решение уже принято. Исходившие отсюда «рекомендации» никто не мог подвергнуть сомнению или, упаси бог, ослушаться их. Так что через неделю бюро ЦК ВЛКСМ утвердило меня редактором, и главный комсомольский секретарь приехал на Новослободскую улицу представлять нового шефа коллективу.

Так я вошел в число «номенклатурных работников» – им по должности полагались правительственная связь, черная «Волга» с двумя сменными водителями и еще целый ряд заметных привилегий. Но зато и работать пришлось, особенно на первых порах, без выходных, по пятнадцать часов в сутки. Потому что и главный редактор, и его команда планку изначально подняли очень высоко: сделать наш еженедельник самым читаемым, самым популярным среди молодежи.

Скорее всего, В. Н. Севрук уже скоро пожалел о своем кадровом решении. Потому что «Собеседник» слишком часто выбивался из того ряда газет, которые, по мнению зам. зав. отделом, были «правильными», отражали лично его точку зрения на то, какой должна быть перестройка, а за какие границы заходить нельзя. Мы же, поверившие в обновление, торопились навсегда покончить с формализмом, которым грешил комсомол, с показухой, казенщиной, мы поверили в то, что гласность и свобода – это отныне навсегда, что нет теперь закрытых тем, нет никаких запретов на правду.

Владимиру Николаевичу это далеко не всегда нравилось.

Он меня воспитывал: «Больше писать про наш советский образ жизни, основанный на марксизме-ленинизме, про то, что наша философия – это философия правды, а наш строй – самый передовой и прогрессивный».

Он на полном серьезе вопрошал: «Где сегодняшние Павлики Морозовы? Почему вы не показываете примеры, когда пионеры восстают против своих плохих отцов – расхитителей государственной собственности, мещан, пьяниц?»

Не забывал о культуре: «Вот Ленком поставил „Юнону и Авось“. А где спектакли о комсомоле, о наших современниках, которые строят БАМ?»

Призывал дать решительный бой попам: «Те молодые люди, которые крестят в церкви детей, торгуют своими убеждениями. Таких надо смелее выводить на чистую воду».

Когда я заикался о том, что вокруг накопилось слишком много разных проблем, что мы не можем обходить их молчанием, лицо Севрука каменело, он говорил: «Если приводится какой-то негативный пример, то рядом должно быть пять или десять примеров позитивных».

Каждый раз я уходил из десятого подъезда сильно озадаченным.

В. Н. Севрук, как потом выяснилось, был еще не самым большим ретроградом в Отделе пропаганды. Среди тех более полутора сотен сотрудников встречались и откровенные сталинисты, и сторонники «русской партии», то есть националисты, и убежденные «марксисты-антирыночники», и просто люди без убеждений, зато с ярко выраженными карьерными амбициями. Что касается последних, то Агитпроп всегда считался надежным трамплином для карьерного взлета. Например, только за годы перестройки его выходцы возглавили целый ряд союзных ведомств, а С. Арутюнян и П. Лучинский были направлены руководить республиканскими партийными организациями: первый в Ереван, второй в Кишинев.

Николай Митрохин, научный сотрудник Исследовательского центра по изучению Восточной Европы при Бременском университете (ФРГ), проведя множество интервью с бывшими работниками Агитпропа, делает такой вывод:

Они готовы были находиться только в рамках заложенной идейной парадигмы, в диапазоне между ревизионизмом и сталинизмом, извлекая из своего школьного опыта и рассказов родителей те факты и свидетельства, которые подтверждали благоприобретенную политическую позицию.

Они жили в этом отношении в гомогенном идеологическом мире. Например, согласно подавляющему большинству интервью, никто из опрошенных ни разу в жизни не слышал своими ушами от живого человека (а не от зарубежного радио) каких бы то ни было «антисоветских заявлений» или сколько-нибудь систематической критики власти. Это совершенно не удивительно, поскольку, будучи с детства убежденными сторонниками власти, они исключали возможность сближения с ними критически настроенных сверстников, а вырастая, окончив вузы, они исключали все «сомнительные контакты», дружбы и связи из своего окружения. […]

Они были советскими людьми, общались с советскими людьми и думали, что все иное, чуждое, несоветское на территории СССР есть ошибка, которую просто нужно исправить – убеждением или насилием[151]151
  Митрохин Н. Back-Office Михаила Суслова, или Кем и как производилась идеология брежневского времени. [Электронный ресурс]. URL: http://journals.openedition.org/monderusse/7955 (дата обращения: 20.12.2022).


[Закрыть].

Александр Евлахов, работавший в Агитпропе сначала инструктором, а затем ответорганизатором, рассказал такой случай:

Народ в отделе был разный. Помню, пришли мы по какому-то поводу поздравить одного нашего работника-ветерана. Пришли с бутылочкой, как положено. Кроме меня там был Вячеслав Никонов, внук Молотова, он тоже работал в Агитпропе. Ветеран выпил и вдруг говорит:

– Этот пятнатый партию просрет. Потому что он ориентируется на таких, как ты, – ткнул пальцем в меня. – И на таких, как ты, – ткнул пальцем в Никонова. – А такие партии не нужны. С научными степенями, шибко грамотные. Мы сюда пришли после школы-восьмилетки и партийных курсов, мы от народа сюда пришли, а вы? Я своими зубами загрызу любого, кто против партии, а вы?

Потом он достал из сейфа листки, на них, как выяснилось, много лет подряд выписывал те привилегии, которых после Сталина лишали партийных чиновников. Стал перечислять: вот при Хрущеве отобрали то-то, при Брежневе то-то… И зло заключил:

– Все у нас отобрали. А пятнатый совсем партию просрет.

При встрече с Яковлевым я рассказал ему об этом эпизоде. Он в ответ промолчал. И без меня хорошо знал таких сталинских ветеранов – они были в каждом отделе ЦК, «солдаты партии», беззаветно служившие ей (или аппарату?) много лет, а теперь ощутившую свою ненужность.

Мы же, те, кто поверил в перестройку, называли себя «яковлевцы». И очень переживали за А. Н., когда его нещадно ругали всякие сталинисты, националисты и прочая публика[152]152
  Евлахов А. А., интервью автору.


[Закрыть].

Правды ради, надо сказать, что в аппарате встречались и прогрессивно настроенные лица, понимавшие необходимость перемен. К их числу принадлежали, например, Наиль Биккенин, Леон Оников, Валерий Сидоров и еще несколько сотрудников того сектора, в который входили т. н. консультанты – это были по преимуществу люди, умевшие грамотно формулировать идеи и задачи, владевшие пером.

Но в целом Отдел пропаганды к середине 80-х годов представлял собой довольно застойную структуру, наполовину состоявшую из партчиновников пожилого и предпенсионного возраста. Структуру, организационно оформленную в поздние сталинские времена. Структуру, где каждому работнику согласно негласной «табели о рангах» был определен свой «шесток». К примеру, «вертушка», то есть аппарат правительственной связи, полагалась заведующему сектором и выше. Машину из цековского гаража в рабочее время мог вызвать зав. сектором и зам. зав. отделом. Зав передвигался на «Чайке». Даже чай, который разносили по кабинетам женщины-служащие, и тот был разных категорий: просто чай, чай с баранками, чай с печеньем.

Г. В. Пряхин, который пришел в Агитпроп уже на финише перестройки, рассказал мне, как в 1990 году начальство решило сделать ко дню Победы подарок одному ветерану-инструктору, который курировал телевидение. Ивана Матвеевича повысили на одну ступень, дав ему должность консультанта, а вместе с ней – полагающиеся к должности цацки, в том числе «авоську», то есть т. н. лечебное питание, и «вертушку» – аппарат правительственной связи АТС-2. Этому телефонному аппарату с державным гербом на диске ветеран обрадовался больше всего, потому что он был как бы символом причастности к высшей власти.

Едва вожделенный телефон установили на его столе, как Иван Матвеевич немедля набрал номер А. Н. Яковлева. Обычно члены ПБ трубку «второй вертушки» не поднимали, не барское дело, доверяли это секретарям в приемной, но тут Александр Николаевич почему-то ответил сам.

– Саша, это я… – представился ветеран. – Иван Матвеич. Мне вот тут «вертушку» поставили.

– Ну и что? – очень удивился секретарь ЦК.

– Да вот, хочу посоветоваться с тобой по одной бумаге, – как ему показалось, ловко соврал Матвеич.

– Дурак ты, Иван, – засмеялся на том конце секретного провода Яковлев. – Ты знаешь, зачем тебе этот телефон поставили?

– Конечно, – не сдавался фронтовик. – Чтобы я мог иногда советоваться с руководителями по важным вопросам.

– Забудь, – посоветовал ему Яковлев. – Тебе ее поставили для того, чтобы я иногда, когда вспомню, мог тебе позвонить и пригласить на рюмку водки. Ясно?

– Понял, – покладисто согласился новоиспеченный консультант. И аккуратно положил на рычаг тяжелую трубку.

Хоть и тертый был работник этот Иван Матвеевич, а забыл старое аппаратное правило: никогда не высовывайся и не проси советов у небожителей. Ежели вспомнят они о тебе, то позвонят или позовут. А сам сиди тихо[153]153
  Пряхин Г. В., интервью автору.


[Закрыть].

И ведь правда – иногда секретарь ЦК звонил консультанту и звал его на рюмку. Например, когда Яковлеву вручили орден Красного Знамени, якобы за тот бой 1942 года, в котором он был тяжело ранен. Набрал по «вертушке» номер Матвеича:

– Зайди ко мне, солдат.

Тот, войдя в сановный кабинет, увидел на журнальном столике бутылку коньяка, блюдце с нарезанным лимоном.

– Это по какому же поводу банкет? – удивился он.

– Обмоем орден, – пояснил Александр Николаевич. – Вот, подняли архивы, оказалось, что был представлен к Красному Знамени, но тогда не срослось. Нашли документы…

– А ведь плохо искали, – ехидно заметил в ответ Иван Матвеич. – Могли бы и на геройскую звезду найти.

– Ладно тебе, – нахмурился Яковлев. – Давай лучше выпьем.

Матвеич знал, что сразу после войны орден нашел Яковлева – за тот самый бой ему вручили тогда Красную Звезду. Теперь, получается, за одно и то же Яковлев был награжден снова – на сей раз наградой повыше.

Потому и съязвил. Но Яковлев обиду таить не стал.

Вновь оказавшись после двенадцатилетнего перерыва на этажах «десятого подъезда», Александр Николаевич Яковлев был изумлен. Ничего здесь не изменилось за эти годы. Ладно, чай с баранками… Не изменился подход к партийной работе, к идеологии, к восприятию той жизни, которая текла за окнами этого серого здания.

В июле он стал заведующим, а уже в августе выступил если не с программой, то с заявкой на свое кредо. Дело было на партийном собрании отдела, посвященном вопросам партийного просвещения и экономического образования. Председательствовал на собрании заведующий сектором В. П. Поляничко, с докладом выступил другой зав. сектором Н. Я. Клепач. Затем слово взял А. Н. Яковлев. Начал он, как и было принято в этих стенах:

– Обсуждается очень важная тема – от сознательности народа зависит очень многое.

Но затем, к удивлению присутствующих, привел пример, начисто убивающий партийных пропагандистов:

– Скажите, видел ли кто-либо из вас конную молотилку, когда пара лошадей ходит по кругу на ремне около столба? Вот и мы ходим по кругу, не в силах оторваться от форм и методов пропаганды, сохранившихся с тех пор, когда народ был темный, а к интеллигенции не было доверия. Как зебра не может потерять свои полосы, так и мы не можем отойти от церковного подхода к пропаганде. Конечно, кто-то ходит на занятия, конечно, кто-то слушает ваши мудрые речи, но ведь, согласитесь, все друг друга обманывают.

…В зале повисла тишина. Получалось так, что заведующий отделом фактически назвал врунами и бездельниками всех тех сотрудников, которые отвечали за пропаганду и агитацию. Таких речей тут еще не слышали. А Яковлев, привычно окая, продолжал:

– Мне повезло – я два года смотрел на эти дела снизу. Наш институт взахлеб хвалили, а секрет в том, что секретарь парткома умел здорово отчитываться. Райком мы подкупили тем, что выделяли преподавателей для других организаций и даже устроили два выездных – в Чувашии и Баку. И знаете, что интересно – наших преподавателей тем больше хвалили, чем меньше они активничали, чем меньше мешали людям работать.

…Это что же получается? Заведующий Отделом пропаганды фактически ставит крест на агитации и пропаганде? – опять зашушукались партийные чиновники.

Яковлев продолжал:

– Здесь много говорили о кружках, школах актива. Нет их! Вернее, они есть, когда вы туда приезжаете! Тут говорили о новых учебниках – я по долгу службы пытаюсь их читать, и не получается, не идет! Кто из вас прочел дальше второй страницы?! Скажите честно – вы понимаете, с какими материалами и книгами мы идем к людям? И хотите, чтобы они, треклятые, читали! Люди не читают. Мы создаем мифы и живем среди них! Нужно посмотреть правде в глаза – народ не обманешь. Он сам кого хочешь обманет! Вот и ходят на занятия, как в церковь, – ради престижа, для характеристики. Что мы хотим от человека верного – ведь нужно только удовлетворить его любопытство. Мы проспали полтора десятилетия. Страна слабеет, и к 2000 году мы станем второразрядной державой.

…Вот это да! По залу пробежала волна – то ли недоумения, то ли недовольства. Как это? Еще никогда с цековских трибун не звучало подобное: самая великая в мире страна скоро станет второразрядной державой. Впрочем, закончил зав. отделом вполне миролюбиво:

– Главное сейчас – убедить людей, что на работе нужно работать! И только! Что мы должны добиваться в учебе в новых условиях? Перед сектором и Домом политпросвета стоит огромная задача – посмотреть на свою деятельность открытыми глазами и перестроить свою работу к 1986/1987 учебному году. А теперь, раз машина уже идет, пусть идет, ничего, видимо, уже не сделаешь, но нужно посмотреть, что можно изменить уже в этом учебном году[154]154
  Цит. по: ГА РФ. Ф. 10063. Оп. 1. Д. 116.


[Закрыть].

Инструкторы, консультанты, заведующие секторами и замзавы расходились после собрания, почесывая затылки. Всем стало ясно: по-прежнему работать будет уже нельзя. А как работать по-новому?

Все только начиналось.

Интересная и важная деталь: Александр Николаевич, хорошо зная цену сотрудникам своего отдела, почти никого не уволил. Более того, он избегал жестких оценок, когда речь шла о явных промахах того или иного сотрудника, он даже в приватных разговорах между «своими» никогда и ни о ком не отзывался уничижительно.

«Внешне все происходило корректно, – заметил по этому поводу в разговоре со мной его помощник Н. А. Косолапов. – А что там было внутри у Александра Николаевича, какие бури кипели у него в душе, это один Бог знает»[155]155
  Косолапов Н. А., интервью автору.


[Закрыть].

Хотя одного сотрудника он совершенно точно из отдела убрал, рекомендовав его формально на более высокий пост – помощника кандидата в члены ПБ А. П. Бирюковой. Речь о Ю. Н. Солодухине, выпускнике философского факультета МГУ, старожиле ЦК. Юрий Николаевич тогда возглавлял группу консультантов, где собрались самые «передовые умы».

Сначала их отношения складывались вполне пристойно, новый начальник доверял Солодухину готовить речи генерального секретаря, проекты важных партийных постановлений. Затем руководитель отдела включил опытного речеписца в группу по подготовке документов к XXVII съезду КПСС. Все участники этой группы надолго засели на даче в Волынском, где работали над отчетным докладом съезду и над новой редакцией программы партии.

Как рассказывал мне Юрий Николаевич, экономический раздел программы писали две группы абсолютных антиподов: одну составляли либералы-рыночники, в другой были сторонники жесткого планового хозяйства.

Яковлев производил на меня двойственное впечатление. С одной стороны, я видел: он хорошо образован, начитан, особенно глубоко владеет международной тематикой, никогда не ругается, не поднимает голос, со всеми ровен, не корчит из себя большого начальника. Но, как я вскоре убедился, в глубине души этот человек был очень амбициозен и не прощал своим сотрудникам «вольностей». Например, я по своей наивности во время наших отдельских совещаний, выслушав идеи Яковлева насчет перестройки, говорил ему: да, вы правы, эти идеи (например, по социально ориентированной рыночной экономике) были высказаны европейскими социал-демократами в таком-то году и в таком-то месте. А ведь Яковлев преподносил эти идеи как свои собственные. То есть я проявлял явно излишнюю эрудицию, за что вскоре и пострадал.

Почувствовал охлаждение, меня стали реже привлекать к написанию «судьбоносных» бумаг, приглашать на совещания «узким кругом». Но я не сразу понял, что пора думать о новой работе.

Прошел съезд. Мне казалось, что все идет хорошо, что это испытание мною успешно выдержано. Но однажды жена мне говорит: «Звонил Володя Мудрачей, он сказал, что тебя вскоре сделают помощником секретаря ЦК Бирюковой». Володя работал ученым секретарем в журнале «Вопросы философии», и в штате того же журнала трудился сын нашего заведующего Толя Яковлев. Якобы он и предупредил моего друга о моем грядущем перемещении.

Через несколько дней меня пригласил к себе заведующий Общим отделом ЦК Анатолий Лукьянов, мы с ним были в добрых отношениях на почве любви к поэзии. Говорит:

– Юра, вот такое решение принято – направить тебя помощником к Бирюковой. Она в ЦК человек новый, а ты опытный, знающий, кому как не тебе поддержать Александру Павловну.

Я удивился:

– Но ведь ее ведомство вовсе не по моему профилю. Она как секретарь ЦК курирует легкую промышленность, а я идеолог, философ.

– Справишься, – махнул рукой Лукьянов. – А будет трудно, мы тебе поможем.

В ответ на мой вопрос о причинах изгнания из Отдела пропаганды он честно признал:

– Не с теми дружишь.

И пояснил: не надо было мне демонстрировать свою лояльность редактору журнала «Коммунист» Ричарду Косолапову и Вадиму Печеневу – помощнику генсека Черненко. Их обоих после смерти Константина Устиновича сместили, Косолапова определили профессором в МГУ, а Печеневу дали унизительно ничтожную должность в журнале «Политическое самообразование».

Я действительно дружил и с тем, и с другим, причем наша дружба продолжалась еще со студенческих времен, а Яковлеву это не понравилось. Он меня даже не пригласил к себе при уходе из отдела.

Вот так все наши отношения и прекратились. Правда, был еще один эпизод, хотя и опосредованный. Год спустя мне звонит Мудрачей: «С тобой очень хочет поговорить Толя Яковлев. Только не по телефону». – «Ну, тогда пусть приезжает к нам в ЦК». Встретились. Оказывается, сын Александра Николаевича откуда-то узнал, что мой сын Олег успешно пролечился от нервного расстройства у доктора Столбуна – был такой человек, который брался спасать запущенных пациентов со сложными диагнозами, например неврастеников, наркоманов, алкоголиков… И вот Анатолий попросил: а нельзя ли поспособствовать, чтобы устроить к Столбуну его дочь, которая страдала от какого-то редкого заболевания, кажется, это была анорексия. Я пообещал свое содействие.

Звоню Столбуну, он мне говорит: «Ну, не знаю, это ведь внучка члена Политбюро». Но все-таки взял ее к себе и вылечил[156]156
  Солодухин Ю. Н., интервью автору.


[Закрыть].

У Яковлева не было ни времени, ни нужды осматриваться в новой обстановке, узнавать людей с их особенностями и возможностями. По поводу кадров он, повторим, сразу определился: будет работать с теми, кто есть. Что же касается текущих дел, то с первых же дней их оказалось так много, что работа продолжалась иногда до полуночи с обязательным захватом субботы, а то и воскресенья.