Текст книги "Укус технокрысы"

Автор книги: Владимир Гусев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 31 страниц)

Глава 23

«Вольвочку» приходится оставить почти в самом начале улицы Королева, среди множества других, почти в беспорядке и почти брошенных машин. У некоторых побиты стекла и вскрыты багажники. Кажется, на жулье-ворье новая религия не действует. Как, впрочем, и никакая другая.

Прежде чем бросить прощальный взгляд на старушку, я включаю противоугонное устройство и тщательно запираю дверцы. Словно через час-другой собираюсь сюда вернуться.

Ну, а вдруг?

Как ни странно, некоторые кафе и забегаловки еще работают. В ближайшей из них я выпиваю двойную половинку скверно приготовленного кофе и, выйдя на улицу, выкуриваю сигарету.

Как перед казнью.

Чем ближе я подхожу к телецентру, тем больше обгоняю людей. В основном молодежь, некоторые мамы – с детьми. Но попадаются и старушки с узелками. На углу стоит передвижная телестудия. Только она не ведет передачу, а наоборот, принимает ее: на крыше автобуса установлены четыре огромных концерт-дисплея. На каждом из них – забавный «чебурашка». Я немедленно начинаю искать что-то – кошелек, должно быть – на замусоренной мостовой. Но множество молоденьких солдат, собравшихся вокруг автобуса телестудии, не отрывают глаз от экранов. Их жесты угловаты и нервны, глаза лихорадочно блестят. Словно они все опиума накурились.

Стоп. Почему – опиума? Откуда сравнение?

Ах да, бессмертное: религия – это опиум для народа.

Уж эта-то, насчет «общего бога» – несомненно. Какими они прозорливыми были, классики марксизма…

– И создал Петр артегомов. И увидел Петр, что это хорошо… доносится до меня из динамиков дикторской текст.

– Слава Петру-создателю! – надрывается еще мальчишеский ломкий голос.

– Слава, слава, слава! – отзывается собравшаяся вокруг агитавтобуса толпа.

– Артегомы – подтверждение божественности Петра!..

– Слава, слава, слава!

Хорошо, что я заземлен.

Людской ручеек становится шире и полноводнее. Теперь мы идем между двумя шеренгами солдат, стоящих на расстоянии вытянутой руки друг от друга. Углядев позади них озабоченного капитана, я машу рукой, привлекая к себе внимание.

– Я издалека, из города Озерец приехал… Меня послала община, дабы хотя бы один из нас мог своими глазами повидать Живого Бога, поклониться ему и высказать слова признательности. Вы не знаете, как мне к Нему попасть?

– Вы правильно идете, гражданин, – улыбается капитан. Глаза его лихорадочно блестят. – Как до второй полевой кухни дойдете, так поверните налево, вместе со всеми. Войдете внутрь ограды и там, под навесом, переночуете. Ну, а завтра уже… – дружески улыбается капитан.

– Спасибо, спасибо… – усиленно кланяюсь я.

Завтра… Под навесом – это что, прямо на асфальте, стоя, как лошадь? Вот еще… Неужели не найдется другого способа, побыстрее и покороче, повидаться с Пеночкиным?

В крайнем случае скажу какому-нибудь генералу, что в молодости бил Пеночкину морду. И покажу свой – теперь уже священный, поди? – кулак.

В самом деле, мы проходим мимо вначале одной полевой кухни, потом другой. И передвижных туалетов здесь полно, чуть ли не над каждым канализационным люком. Интересно, кто это все так здорово организовал? Наверное, нацгвардия. Стоило «обратить» ее самого главного командира – и все, дальше он знает, что делать. Работает по программе «стихийное бедствие». Обучен…

Последние пару сотен метров мы проходим вдоль бетонного забора. До ворот. Может быть, тех самых, которые показывали по телевизору, с водяными пушками на привратных столбах-колоннах. Из ворот никто не выходит: видимо, выливается людской поток из телецентра через другую «трубу». Идем мы теперь медленно, часто останавливаясь и наступая друг другу на пятки. Но все-таки идем. А это значит, что долго лицезреть «создателя» никому не дают.

В воротах устроены шесть узких коридорчиков, в конце каждого виднеется детектор оружия – аэрофлотовская «рамка» в рост человека. Но редко-редко кого заставляют проходить дважды, перед этим попросив выложить в специальный лоточек ключи и прочие металлические вещи.

Хорошо, что мой пистолет – «бумажный».

А вообще-то для такого скопления людей – удивительно тихо. Ни драк, ни скандалов, ни даже элементарных ссор. Так люди ходили… куда же так могли ходить?

На похороны.

А еще в мавзолей.

«Рамку» я прохожу благополучно. И почти сразу же вижу «навес»: огромную площадку с натянутым над нею тентом, по периметру – армейские палатки. А в середине – тысячи шезлонгов и раскладушек.

Да, неплохо все организовано. И опять-таки: полевые кухни, передвижные туалеты… А на ночь, похоже, еще и одеяла выдают. Только не хочется мне здесь ночевать, совсем не хочется.

Очередь медленно движется мимо навеса, теряется в глубине парка, огибает старое здание телецентра и… возвращается к тому же «навесу», только уже с другой стороны. И лишь затем поглощается черным зевом входа в новый корпус.

Вот если бы проскочить мимо армейских палаток да внедрится в финишный участок очереди… Но вездесущих мальчишек, пытающихся совершить подобный «прокол во времени», водворяют обратно в очередь гвардейцы. И потом, не сигать же мне, в костюме и при галстуке, через передвижные загородки, подобно юнцу?

Я с тоской смотрю на счастливчиков, уже приближающихся ко входу в новый корпус. Всем им пришлось ночевать под навесом. Зато через час-другой они уже увидят «создателя», а я…

Возле дальней от меня палатки разговаривает с нацгвардейцем какой-то монах. Одет он в черную рясу, на голове клобук, на груди – ясно различимый даже издалека большой крест. Очень похожий на тот, который обычно прячет под одеждой…

– Порогов! – кричу я изо всех сил, – Мефодий! – и машу руками.

Ну конечно же, это он, наш падре. Миленький, славненький, как хорошо, что ты здесь! И что среди гвардейцев у тебя отыскался знакомый – тоже хорошо. Он ведь разрешит пожилому человеку облобызать своего пропавшего сотрудника? А я за это не уволю его с работы. Может быть.

Лейтенант-гвардеец, под неодобрительными взглядами очереди, сдвигает в сторону загородку и, удостоверившись, что именно я Павел Андреевич, ведет меня к падре.

То есть – к финишному участку очереди.

– Вообще-то мы так не делаем, – снисходительно объясняет он. – Но, в знак уважения к Мефодию Кузьмичу…

Ну вот, дожились: я хоть что-то значу в этом мире лишь потому, что знаком с двадцатипятилетним мальчишкой, незадачливым попом-расстригой, бросившим работу в самый напряженный момент.

Но с этим мы разберемся позже, после свидания с «пророком общего бога». А пока…

– Спасибо, – вполголоса благодарю я. – А то стоял бы я… до синих веников.

– Рад вас видеть, – приветствует меня падре, коротко попрощавшись со своим другом-гвардейцем и становясь рядом со мною в очередь.

– Перед Богом все равны, – шипит за спиной какой-то дедок в длиннополом – не по сезону и не по моде – плаще.

– Я и вас пропущу вперед, – почтительно улыбается Федя. – Старость нужно уважать. Проходите, пожалуйста!

Дедок, крякнув, становится впереди нас и успокаивается.

– Вы в каком храме прошли первую ступень? – спрашивает падре.

– Да в этом… в «Салюте»! – на ходу выкручиваюсь я. – Там же и моя дочь была. А ты?

Лучший способ избежать опасных вопросов – задавать их самому.

– В «Мире». У них артегом – новейшей модели, не на колесиках, а ходячий.

– Но первая ступень – такая же? Что в нее входит?

– То же, что и в других храмах. Непосредственное общение с артегомом, разучивание молитв, коллективная медитация, апостольский практикум. Но в Останкино всех пускают, даже дилетантов. Товарищ правильно заметил: перед «создателем» все равны.

Кал-то странно Федя произнес слово «создатель». Будто бы с маленькой буквы, да еще и в кавычках. Как я, заэкранированный и не верящий в него, только мысленно и рискую «произносить». И глаза падре вовсе даже не блестят. Словно он поменялся ими с семидесятилетним, не меньше, дедком, сэкономившим два человеко-места в очереди. Вот у того взор – орлиный, едва не огненный.

Очередь делает последний, предфинишный поворот, и мне становится виден экран установленного над входом в новый корпус концерт-дисплея. На нем какой-то мужичонкам, размахивая руками, вещает что-то про оружие. На голове его – красивая…

Я чувствую, как моя собственная голова, уже несколько свыкшаяся за прошедшие часы с париком, начинает отчаянно потеть, даже какое-то жжение в макушке наблюдается, словно с нее стекает коронный разряд. Я с трудом подавляю в себе желание сорвать парик и растоптать его ногами.

На концерт-дисплее – Пеночкин. А я его… И сразу почувствовал свою ошибку. Физиологически.

Значит, экранировка не помогает? Почти. И это сейчас, когда мои токопроводящие башмаки топчут асфальт. А в корпусе, на линолеуме, паркете или коврах? Великий Создатель! Как я посмел столь непочтительно? Прости великодушно!..

– Оружие – дело рук диавола. Отбрось оружие всяк сюда входящий! призывает Петя… то есть Петр с экрана. – Всякий, замысливший недоброе против Бога Общего, Пророка Его или чад Его малых – да будет низринут в геенну огненную!

Я смотрю на Создателя и не могу оторвать от Него взгляд. Мои руки сами по себе, без малейшей на то воли, лезут во внутренние карманы пиджака, достают «записные книжки», и единственное, что удерживает меня от желания швырнуть их на асфальт – врожденная культурность. Я ищу урну, в которую можно выбросить обжигающие ладони детали «бумажного» пистолета. И не вижу ее.

Падре, уловив мое смятение, забирает ненавистные мне «книжечки» и прячет их у себя под рясой.

От входа, заметив нашу возню, спешит старлей-гвардеец, подозрительно смотрит на людей, медленно движущихся ему навстречу. Но мое лицо, как и сомнамбулические лица всех остальных, уже вновь приковано к экрану.

Петр-Создатель, верую в Тебя, Пророка Общего Бога всех наделенных сознанием существ, независимо от их пола, цвета кожи и устройства мозгов…

Впереди, почти под самым монитором, из очереди вдруг выскакивает молодой плечистый парень и, сорвав с себя ветровку, начинает рвать в клочки рубашку и царапать собственную кожу под мышкой. Потом бухается на колени у меня от такого эксперимента точно вылетели бы коленные чашечки – и, стукнувшись лбом об асфальт, кричит:

– Прости, бог артегомов! Недоброе затеял ум мой против тебя! Прости!

Парень еще раз бьется лбом об асфальт. По лицу его струится кровь. Падре бросается к нему, прижимает окровавленный лоб к своей груди. Я тоже подхожу ближе.

– Общий бог милосерд! – провозглашает Мефодий. – Ты шел, дабы припасть к стопам Пророка, и Создатель артегомов простит тебя!

Но лица большинства людей обращены к концерт-дисплею, где Петя повторяет свой призыв выбросить оружие. Зато к парню и Феде подбегают сразу трое гвардейцев и двое врачей из дежурящей неподалеку «скорой».

Первыми – гвардейцы. Один из них поднимает и ощупывает ветровку, но ничего в ней не находит.

– Похоже, пистолет у него не здесь, – говорит второй третьему, профессионально обыскав парня. – Но он часто носил его в наплечной кобуре, вот и засуетился.

– В «зоне» его пистолет, в «зоне»! – волнуется первый. – Уже три «посылки» отыскали, но, наверное, есть еще. И как они умудряются их забрасывать…

Наконец, к парню подпускают врачей. Ему обрабатывают и заклеивают пластырем лоб, дают таблетки, возвращают гвардейцам. Те уводят бедолагу куда-то внутрь корпуса.

Да… Защита у Пети понадежнее, чем у Аэрофлота. А применить какие-нибудь сильные средства при таком скоплении людей даже наши доблестные аэфбэшники не решаются…

Мы с падре возвращаемся на свое место в очереди, позади сварливого дедка, и минут через десять входим, наконец, в новое здание телецентра.

Здесь, в огромном холле, очередь, словно впавший в озерцо ручей, растекается среди множества скамеек и стульев, чтобы потом вновь собраться у ступенек, ведущих в большой зал. Я с облегчением опускаюсь на первый попавшийся стул, падре отыскивает место невдалеке, рядом с нашим дедком.

Ух, как ноги гудят… Если уж молодой Мефодя устал, то что говорить обо мне? Хотя я тоже молодец, бодренько держусь. А дедок? Он ведь и ночевал здесь, под навесом? Значит, вдвойне молодец.

Каждый, кто хоть раз маялся в длинной очереди, знает: чаще всего глаза стоящих устремляются к ее началу. Я смотрю на счастливчиков, которые вот-вот войдут в зал, на людей, зачем-то спускающихся и поднимающихся по лестницам, жалею, что, спеша на свидание с Петей, не получил на одной из полевых кухонь миску каши, да и последний передвижной туалет миновал, понапрасну не воспользовавшись им, а еще было бы неплохо выкурить сигаретку и выпить чашечку кофе, потому что с тех пор, когда я последний раз делал это, прошло уже часов пять, а то и шесть, дело к вечеру и скоро зайдет солнце, и непонятно, как Петя выдерживает многочасовые встречи с собственным народом; ведь верно называют нас всех его подданными, мы даже больше, чем подданные, потому что верим в его благость и милость, нет, не так: в Его всеблагость и всемилость…

Тьфу… Пол в холле цементный, но я, вытянув усталые ноги, касаюсь его только уголком одного каблука, и, кажется, перестаю адекватно воспринимать ситуацию. Даже указателей с надписями «туалет» не заметил. Кормить здесь уже не кормят, это верно, и в холле не курят, но есть я, похоже, уже не хочу, а вот в туалет сходить имею полное право. Там же, кстати, можно будет и перекурить. И люди, снующие по лестнице, точно такие же «адепты», как и я, только вот стул займут, пока буду ходить, но можно будет найти другой. Падре, в конце концов, уступит свой…

Глава 24

В туалете я, закрывшись в кабине, еще и всласть почесал сквозь парик свою вспотевшую лысину. Поэтому спускаюсь по лестнице я уже с заметно улучшившимся настроением.

То, что «бумажный» пистолет остался у падре, наверное, даже хорошо. Я ни разу в жизни не убивал людей, только артегомов, и осваивать это ремесло на старости лет не хочу. Правда, попадись мне под горячую руку похитители моего «пилигрима» – я, пожалуй, нажал бы на спусковой крючок. Но это тогда, в Озерце. Сейчас же… Если мне удастся выбраться отсюда живым – а почему бы и нет, если я не собираюсь стрелять? – свой «пилигрим» я обязательно верну. А похитителей примерно накажу, да так, что они и не узнают, откуда на них свалились неприятности. Убивать же… Да ну его. Неприятное это дело, грязное. А я с детства отличаюсь чистоплотностью.

С лестничной площадки хорошо видно, что перед входом в зал людей обыскивают. Самым натуральным образом, тщательно ощупывая с ног до головы. Мужчин – гвардейцы, женщин – гвардейки. Одна, с длинной русой косой, очень даже интересная. Издаля, по крайней мере.

А еще в формирующейся перед ступеньками очереди я вижу… Грибникова. Он стоит в самом хвосте, все с тем же юношеским румянцем на щеках. Парик ему подобрали со вкусом, модельной стрижки. Но глаза Артурчика тусклы, взгляд отрешен. Точнее, погружен в себя.

Интересно, он нашел свой пистолет? Если его забросили в туалет, это было несложно сделать. Но тогда как он пройдет обыск? Может, он решил не рисковать и будет пользоваться «бумажным»? Две попытки для хорошего стрелка – вполне достаточно. А я врублю тем временем «вопилку». Подстрахую Грибникова, заменю не дошедшего до зала его напарника. Наверняка тот молодой парень, сбросивший ветровку у входа, был грибниковским ведомым. От меня это на том странном совещании в недоброй памяти доме скрыли…

И правильно сделали. Я бы тоже скрыл.

Спустившись в зал, я отыскиваю свободный стул, поближе к хвостику последней очереди, а когда Артурчик проходит в ее первые ряды, вновь поднимаюсь на лестничную площадку, с которой видны ведущие в зал двери.

И как собирается пройти последний кордон Грибников?

А очень просто: Артурчика обыскали, и он прошел. Даже «книжечки» половинки «бумажного» пистолета – его не заставили вынуть и показать. Или у Грибникова что-то другое?

Мефодия я отыскиваю совсем недалеко от устья холла, ведущего в зал. Он, вытянув вперед длинные ноги, преспокойно дремлет на стуле.

Хорошо ему… Верил в одного Бога, теперь в другого. Главное сохранить душевный комфорт. И ни в коем случае не связываться со всякими там «вопилками» и «бумажными» пистолетами.

Наш черед обыскиваться наступает быстрее, чем я ожидал, буквально через десять минут. Обыскивают споро и тщательно, и я радуюсь, что избавился от «записных книжек». А падре? Похоже, он их давно выбросил. Не такой это человек, чтобы за чужие грехи свою шею подставлять. Точно, я вспомнил: успокоив бившегося об асфальт лбом парня, падре проходил потом мимо урны и что-то туда бросил. Он и на помощь поспешил раскаявшемуся в преступных помыслах бедолаге только с этой целью: чтобы потом «невзначай» пройти мимо урны. Может, не стоит его увольнять? При умелом руководстве…

Щупай, щупай, ничего не ущупаешь. Этим тоже хорошо: выполняли приказы одного Самого Главного командира, теперь – другого… Этому, другому, служат усерднее. А у падре пытаются отобрать крест. Но Федя так энергично мотает головой, такой мертвой хваткой вцепился в свой крест… Чудак, хоть бы под рясой его спрятал. Хотя нет, вот тогда бы точно отобрали. А так, посоветовавшись с подскочившим майором, пропускают. Что с монаха взять…

За портьерами, закрывающими вход в зал, тоже стоят гвардейцы, лейт и три сержанта, и пристально смотрят на всех входящих.

Благоговение, сильнейшее благоговение…

Создатель – это видно даже отсюда, из дальних рядов – сидит в резном кресле с высокой спинкой, в позе Вольтера, в лучах сразу трех прожекторов. Справа от него стоит артегом и премило всем улыбается. Тот самый, новейшей модели, не на колесиках, а уже с ногами. Пушистый и забавный, как медвежонок. Мне страшно хочется погладить его рукой, но – нельзя. Перед сценой, на которой стоит трон – сплошная шеренга телохранителей. Бравые такие ребята, мимо них комар незамеченным не пролетит. Так и сверлят взглядами всех, проходящих мимо них. И подгоняют, подгоняют…

Слева от Пети, на кресле поскромнее, но зато очень изящном, восседает Элли. Она изумительно хороша в своем длинном серебристом платье, и не сводит с мужа влюбленных глаз. Еще бы… Ни одной женщине в мире не повезло так, как ей. Быть женой самого «создателя»…

А слева от Элли, на обычном мягком кресле, сидит очаровательная молодая девушка. По мере того, как мы подходим ближе, лицо ее кажется мне все более знакомым. На красавице длинное лиловое платье с глубоким вырезом, подчеркивающим красоту юной, но уже вполне оформившейся груди, на голове изящная корона. Ах да, это «мисс Москва», победительница закончившегося три дня назад конкурса. Даже я, старый бабник, с трудом отрываю от нее взгляд. Что уж говорить о Мефодии? А еще монах.

– Анна, их дочь – красивая? – шепотом спрашивает у меня Федя, но на него сразу же оглядываются: падре посмел нарушить благоговейное молчание. Я сбиваюсь с шага. Ну да, конечно, это же Анечка…

– Очень… Очень… – шепчу я одними губами.

Пройдя мимо «создателя», люди поднимаются вверх по наклонному полу к дверям, симметричных тем, через которые мы вошли, но с противоположной стороны зала. Лица их просветлены и счастливы. Господи… Я еще никогда не видел столько счастливых людей… Среди них и Грибников. Улыбается чему-то внутри себя, слабо шевелит губами… Напевает, что ли? На нем точно такой же пиджак, как и на мне, в карманах – неиспользованные «записные книжки». Пол в зале устлан ковром, а без заземления экранировка малоэффективна. И это замечательно! Иначе бы я так и не ощутил всей полноты этого счастья: воочию видеть Пророка и его милую жену, и красавицу-дочь, удерживаться от соблазна выйти на сцену и погладить такого доброго и смешного Чебурашку, но самое большое мое желание – остаться здесь навсегда, навечно, чтобы каждую минуту, каждую секунду видеть светлое, точнее, светящееся лицо Создателя, и не видеть даже, а лицезреть, от восторга и благоговения забывая дышать, с замиранием сердца ожидая мгновения, когда Пророк изречет Божественное Слово; и как я смел еще каких-нибудь три часа назад помыслить о том, чтобы включить какую-то «вопилку», которая способна, кажется, нарушить ту Великую Гармонию, которая навсегда воцарилась в этом известном всей стране зале, Гармонию, лишь жалкое подобие которой ощущают сейчас миллионы, миллиарды телезрителей – три телекамеры работают непрерывно – во всем мире, но даже этой крохотной толики достаточно, чтобы часами удерживать их у экранов, а я посмел, даже подумать страшно, покуситься, пусть и мысленно, на это великолепие, но теперь понимаю: Создатель и его Дело неприкосновенны, в чем бы это дело ни состояло, и не мне со своим слабым умишком судить о нем, напротив, всей грудью встать на его защиту – в этом и смысл, и венец моей до сих пор никчемной жизни, но чтобы горечь чуть было не состоявшегося предательства не омрачала неистового счастья, на пороге которого я сейчас стою, мне следует покаяться, немедленно покаяться и все рассказать Создателю артегомов, и Он, всемилостивый и всеблагой, конечно же, простит меня и снимет с души тяжкий камень, который я, по недомыслию своему…

– Как только начнется ламбада, стащи с него шлем и забери нейрокомпьютер, – шепчет мне падре в самое ухо. – Они тебе еще пригодятся. Запомнил? Приказываю: забери шлем и нейрокомпьютер! Любой ценой: шлем и нейрокомпьютер!

– Отстань – шепчу я. Как посмел Федя нарушить мое состояние… радости… счастья… нет, нет, сильнее… экстаза! Ну конечно же, это и есть экстаз: видеть светлый лик Пророка и двух очаровательных женщин по левую руку от него, и такого родного артегомчика по руку правую, и чувствовать, как в груди разливается ни с чем не сравнимое тепло, а лик Создателя все ближе, ближе, потому что мы миновали поворот и идем теперь вдоль шеренги телохранителей, и вот уже прямо передо мною королева красоты Анна, а теперь Элли; падре, хоть и снял свои клобук, но все равно ограничивает мне обзор, и я не могу видеть сразу всех четверых, но лишь по двое из лучезарных: Анну и Элли, или Элли и Петра, или Петра и Артегома… И Петр… Создатель смотрит на меня! Прямо на меня! Мое сердце сейчас не выдержит…

– Любезный сердцу моему брат в черном! – гремит со сцены голос Петра, и я с горечью понимаю: он смотрел не на меня, а на Мефодия. Хитрый падре нарочно вырядился в черную рясу и повесил на грудь большой крест. Вот, дескать, я веровал в другого Бога, а теперь готов пасть к Твоим стопам, Создатель…

Вернется на фирму – немедленно уволю.

– Подойди мне! – приказывает Петр, и Мефодий послушно поднимается, среди расступившихся телохранителей, по ступенькам на сцену. И все присутствующие в зале думают об одном и то же: ну почему мы не догадались надеть рясы? Быть так близко к Создателю… В пяти метрах от Него, в четырех, в трех…

– Истинно ли уверовал ты в Общего Бога? – вопрошает Петр.

– Истинно, – хриплым голосом отвечает Мефодий, низко склоняя голову.

– Тогда сними крест свой, опусти в прах возле ног своих и наступи на него, – ласково приказывает Создатель.

Падре послушно снимает цепочку с крестом, сжимает его двумя руками, опускает долу…

Словно черная молния пронзает вдруг сцену.

Мефодий, сложив перед грудью ладони в извечном жесте мольбы и смирения, стоит в двух шагах от Создателя, не сводя с него расширившихся от ужаса глаз. На полу рядом с ним блестит цепочка с верхней частью креста. Нижняя же его часть – рукоятка хитроумно замаскированного кинжала – дрожит в горле у Пети. Он, судорожно дергаясь, пытается дотянуться до нее непослушными пальцами, но лишь медленно сползает с трона. На его шитую серебром и золотом одежду хлещет нестерпимо алая кровь.

– Нет! – страшно кричит Анечка.

Я чувствую себя так, словно нахожусь внутри огромного барабана, в который со всех сторон лупят кувалдами. К тому же в горле нестерпимо саднит. Я хриплю, отчаянно пытаюсь распустить галстук…

И не я один. Почти все, кого я вижу, хватаются руками за свои шеи, в том числе и телохранители.

Но они приходят в себя первыми.

Почему падре не убегает? Мог бы попробовать…

Мефодий, все так же сжимая ладони перед грудью, медленно опускается на колени. Губи его скорбно сжаты, глаза закрыты.

Лица подскочивших к нему телохранителей лишь отдаленно напоминают человеческие.

Элли встала со своего маленького трона и смотрит в зал ничего не выражающим взглядом сомнамбулы.

Я бросаюсь в брешь, образовавшуюся в цепи телохранителей, и огибаю двух-трех из них, склонившихся над трупом Пеночкина.

Что-то очень важное я должен сейчас сделать, чрезвычайно важное. Выполнить какой-то приказ… приказ…

Под ноги мне попадается упавшая с Пети двурогая корона, я прижимаю ее к груди… Ах да, нейрокомпьютер. За троном стоит нейрокомпьютер. Он, к счастью, на колесиках. Навстречу из-за кулис, правда, кто-то бежит, но я возвращаю его обратно:

– Врача! Быстрее врача! Вы что, не видите: врача!

Нужно было бы остаться, помочь справиться с шоком жене Пеночкина. Но – приказ, приказ Создателя. Или нет… Кто приказал? Почему я качу эту тележку, накрыв ее собственным пиджаком… нет, не собственным… Потом, потом… Я должен любой ценой сохранить шлем и тележку. Так приказал Создатель. Нет, не Создатель, а Мефодий. Тогда почему я должен? Не понимаю. Почему? Потом, потом…