Текст книги "Фантазеры"

Автор книги: Владимир Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 11 страниц)

– Что ты, Алеша! Тогда все начнется заново. От нуля.

– Опять от нуля? – Алексей тревожно обвел комнату глазами. В комнате пахло красками и чуть-чуть духами. – Опять от нуля… – Алексей вздохнул: – Пойду поищу Асю…

15

Идет монтаж, отлаживается перископ – этот монументальный монокль подводной лодки. Последняя проверка похожа на тщательный медосмотр. Командиры БЧ около своих агрегатов, словно мальки на мелководье. Капитан второго ранга Теплов движется с грациозностью тяжелого зверя. Он вездесущ и бесшумен.

Он бесшумен, но с его появлением все начинает крутиться капельку быстрее. Юрий Евгеньевич самолюбиво оглядывает своих людей. У Мищенко еще энергичнее вертится голова в разные стороны. На лице Карпенко появляется блаженная улыбка, и он старательно смотрит то в инструкцию, то на пульт управления. Гриценко громко произносит: «Разрешите, товарищ капитан второго ранга, обратиться к инженер-лейтенанту» – и задает совсем ненужный вопрос. Гриценко хочет обратить на себя внимание командира лодки. Столбов стирает с лица свою вечную снисходительную улыбку чересчур взрослого человека. А Чернилов становится совсем незаметным.

«Да, между командиром лодки и матросами ого-го какая разница в возрасте, но они отлично понимают друг друга, – думает Доватор. – А я так сумею?..» В училище на занятиях по теории и устройству корабля путь от морзавода до заводских испытаний казался ясным и четким. А тут…

Наконец мерно вибрирует корпус подводной лодки. Над морем перистые облака.

– Приготовиться к погружению.

Уже никто не знает, какие облака сейчас над морем. Отдраены, открыты все двери, иначе их заклинит, ведь лодка набирает глубину. Потрескивает обшивка, и, хотя Доватор знает, она должна потрескивать, по спине проходит холодная дрожь. «Неужели трушу?»

У Карпенко совершенно спокойное лицо. И Мищенко спокоен, даже не крутит головой. «Не крутит?» И тут инженер-лейтенант Доватор начинает понимать: все переживают первое погружение новой лодки.

Наконец Юрий Евгеньевич перестает слышать потрескивание корпуса, вернее, оно становится естественным фоном. Инженер-лейтенант смотрит на часы и своим обычным голосом отдает первое приказание на походе.

В проходе возникает Виктор Николаевич. Он спокоен, слегка напоминает охотничью собаку, которая нюхает воздух.

– А хорошую мы тут каютку отгрохали, – говорит Виктор Николаевич и небрежно стучит концом лакированного ботинка в переборку.

«И все-таки он пижон», – решает Доватор.

16

Кварцевая лампа – зимнее солнце Севера – отсвечивает синью. Гантели вскинуты кверху, ковер приятно согревает ступни.

Глупо покупать ковер, когда в доме нет ничего – даже тарелок. Но от шершавой мягкости ковра тянет семейным уютом. Впрочем, аскетизм, доведенный до крайности, нелеп, как всякая доведенная до крайности идея.

Гантели послушно идут по дугам.

«Интересно, Алешин отец оказался командиром моего соединения. Неужели ему в самом деле неважно, присвоят ли адмирала? Что это – отсутствие честолюбия или мудрость, до которой я еще не дорос? Во всяком случае, его выдержке можно позавидовать.

А может быть, успех приходит к тем, для кого важна сама цель, а не награда за достижение ее? Остальным подлодкам в этом походе не так повезло, если можно в такой ситуации говорить о везении».

Гантели идут по дугам.

«Йоги требуют полной сосредоточенности при выполнении физических упражнений. Наверное, она нужна в любом деле. Сосредоточенность и выдержка. Что лежит в основе? Может, комбригу помогало, что он знал: здесь, в базе, Алешка ему прокладывает маршрут, Татьяна Сергеевна смотрит на карту, и Лялька ссорится с Булькой.

А если так, то как же быть с трудной профессией жены морского офицера? Впрочем, тут рецептов нет, тут каждый решает по-своему».

17

– Смирно! – старательно выкрикнул Карпенко.

– Вольно, – чуть помедлив, сказал инженер-лейтенант Доватор. «Интересно, Столбов тоже увидел меня. Он старшина второй статьи, и по уставу он должен отдать команду. Почему меня волнуют такие мелочи? Мелочь ли это? Отношения наши могут в учебном походе испортить работу БЧ».

– Скажите, Игорь Александрович, что вы сделаете раньше всего, когда вернетесь домой?

Столбов улыбнулся со своей обычной снисходительностью, хотел, видно, отшутиться, но не выдержал:

– Натяну джинсы, куртку, выведу из гаража свою «Яву» с коляской и дам по шоссе до нашего дачного поселка. Там дача одна есть: участок большой, сосняк высокий, а ельник мелкий вдоль тропы до самого крыльца идет. У калитки посигналю. На тропинку выйдет девушка. Она не знает ни про гуманность дельфинов, ни про то, что рекомендует делать в таких случаях «Галатео». Но легко сядет на заднее сиденье, и мы рванем с ней по шоссе так, что ветер в ушах свистеть будет, а потом… – Столбов замолчал, словно споткнулся.

И все вокруг молчали. И, чтобы нарушить эту неловкую паузу, Карпенко спросил:

– А что такое «Галатео»?

– Сборник правил хорошего поведения, придуманных в Италии в эпоху Возрождения. Инженер-лейтенант рекомендует его мне как руководство к действию. Там свеженькие мысли должны быть… – Столбов, видно, давно готовил эту фразу, но сказал ее без всякого вдохновения и язвительности, он все еще был там с девушкой на шоссе или свернул на осеннюю просеку. Никто не улыбнулся. Только Гриценко, привычно подыгрывая другу, спросил:

– А когда эпоха Возрождения была?

– Четырнадцатый-пятнадцатый век нашей эры, – автоматически ответил Доватор, – каких-то пятьсот лет назад. Идеи Петрарки и Микеланджело вряд ли стареют с мотыльковой скоростью.

– Скажите, – вдруг резко, словно проснувшись, опросил Столбов, – ведь вы хотите, чтобы мы не только исправно службу правили, но и любили друг друга и вас заодно. Зачем вам нужно это? Мы отслужим, отслужим честно, и наше вам с кисточкой…

– Зачем? – переспросил Доватор. – Если коротко, то для того, чтобы лучше шла служба.

– А можно поподробнее, товарищ лейтенант?

– Можно. Человеку проще, как вы говорите, службу править, когда он знает, что окружающие к нему хорошо относятся, когда внутренне он в основном нацелен на то, чтобы выполнить приказ.

Агрессивность к окружающим опасна в первую очередь для него самого. Меняется цель, разрушается личность. Агрессивность опасна даже в семье, а ведь мы будем жить в походе теснее, чем любая семья.

– Смирно! – крикнул Карпенко.

– Вольно, – сказал худощавый капитан третьего ранга и обвел взглядом присутствующих. – Можно, я приведу еще один пример?

Исследования во время второй мировой войны показали, что чувство силы и безопасности у бойца зависит от его лояльности, а попроще, от его хороших отношений с ближайшими товарищами. Недаром мы с вами слышали немало рассказов о фронтовой дружбе. Вот так-то… А я назначен к вам заместителем командира лодки по политической части. Лодка строилась, а я был в командировке и вас еще не знаю. Но, если не ошибаюсь, наша огневая БЧ почти в полном составе?

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга.

– У меня общий вопрос: вы хорошо сработались?

– Неплохо, товарищ капитан третьего ранга, – задумчиво сказал Доватор. – Неплохо, но можно бы лучше.

– А вы как считаете, товарищи?

Неожиданно Столбов сделал шаг вперед:

– Отлично сработались, товарищ капитан третьего ранга. Хотя можно бы и лучше. – Столбов помолчал, оглядел товарищей, глянул на своего командира и закончил: – Но мы скоро совсем хорошо сработаемся.

– Торопитесь. Без той точки, которую вы ставите в конце нашей работы, усилия всего экипажа идут насмарку. Понимаете?

– Так точно, товарищ капитан третьего ранга» – сказал Гриценко.

«Вот человек, не может без внимания начальства», – подумал Доватор.

– Продолжайте, не буду мешать. Однако учтите, служба не дает времени на долгую притирку. До свидания, товарищи.

– Будет дело! – сказал Столбов.

Никто не спорил, у Столбова был опыт, как-никак третий год службы.

18

Пирс под синим туманом. Лишь прожектора, кинув два луча, вырывают у темноты узкую дорогу. По ней, прерывисто дыша, тягач выползает на пирс. Качается дорога, и море вздыхает во сне.

Тягач идет прямо, словно собирается нырнуть в бухту, потом, довольно урча, останавливается. Прожектора скрещивают лучи у него за спиной. Серебряной авторучкой на низкой тележке поблескивает в белом свете грузное тело баллистической ракеты.

Рядом с ней фигурка офицера кажется игрушечной. Луч прожектора очерчивает вокруг него белый эллипс, и фигурка словно оживает. Офицер поднимает руку. Послушные его движениям две ажурные стрелы, два стальных хобота, протягиваются из темноты. Видно, слон и слоненок решили немного поразмяться.

«Слоненок» – маленький автокран подхватывает ракету сзади. Огромный хобот плавучего крана приподымает ее за нос.

Офицер работает дирижером, исполняя сложную увертюру. Вот, повторяя взмах его руки, ракета повисла высоко в воздухе перпендикулярно земле. На фоне черного неба в клюве плавучего крана, похожего теперь на огромную птицу, ракета кажется маленькой блестящей свечкой.

– Кран сдал, – произносит офицер на пирсе. И прожектор, поведя лучом, освещает рубку подводной лодки. На палубе Юрий Доватор произносит четко:

– Кран принял.

Теперь, до тех пор пока ракета не спрячется в недрах подводной лодки, дирижирует он.

Мерно подрагивает корпус. Юрий Евгеньевич лежит на койке и старается сосредоточиться на предстоящем пуске новой ракеты. А в голову лезут мысли про Алешу и Ляльку. Потом вспоминаются девушки за столиками «Норда». И опять мысли про завтрашний пуск.

«Кажется, история с перепланировкой помещения БЧ создала мне репутацию думающего офицера. Пуск ракеты нового типа доверили нам. Приятно. Приятно, но страшновато. А ведь была возможность отказаться. Командир лодки прямо спросил: «Потянешь, Доватор?» И я ответил: «Потяну».

Имел я право сказать так? На стрельбах мы выступили неплохо. Что ж, испытание так испытание. Хорошо, что Виктор Николаевич на лодке, он умница. А теперь спать».

Но еще до того, как уснуть, Доватор как заклинание шепчет про себя слова команды и, уже с усилием пытаясь добормотать «пуск!», обмякнув, засыпает под мерное гудение механизмов.

Четко падают слова команды и наконец:

– Пуск!

Взвыла ракета, дрогнула шахта. Доватор не отрывает глаз от приборов. Ребята сработали все как надо, и ракета пошла. Она пошла чуть медленнее обычного. Может, новенькой именно так и полагается, мы сработали чисто.

Стрелка на приборе пошаталась немного и остановилась. Почему? Почему замерла стрелка? Она не должна замирать. Стрелка замерла, и ракета остановилась, остановилась на середине пусковой шахты…

Включить аварийный сбрасыватель? Он вышвырнет ее, проклятую, и она пойдет, развивая скорость, на дно океана. И потом будет долгий и трудный анализ, почему она не пошла в небо.

– Сбрасывай, – вдруг перейдя на «ты», сказал Виктор Николаевич.

– Не сброшу.

Доватор оторвался от приборов:

– Главный командный пункт центрального поста.

Раньше Доватор не знал, что сможет так лаконично доложить о принятом решении.

Командир лодки дал «добро».

Доватор увидел, Столбов молча просит: «Меня», – и сказал:

– Столбов.

– Есть.

– Карпенко.

– Есть.

Здесь нет строя, но почему вдруг стал так заметен вечно незаметный Чернилов? Он понимает? Да, понимает.

– Чернилов.

– Есть.

– Остальным покинуть пост. Задраить помещение.

«Ты не хочешь лететь? Так ты вернешься обратно, голубушка. Шахта, конечно, не рассчитана на такое давление, газы проникнут в помещение».

– Надеть кислородные маски.

«А я надену попозже. Это не лихачество и не героизм, так быстрее работать… Ты вернешься обратно, голубушка, и ребята из НИИ разберутся, почему ты не хочешь лететь».

Доклад командиру лодки о принятом решении. Все решали секунды. Все решилось в секунды. И приборы показали: ракета села обратно в шахту.

Жжет в горле… Вот и все.

Доватор очнулся в лазарете. Горло жгло по-прежнему. У постели замполит.

– Как? – просвистел Доватор.

– Молчите, все в полном порядке. Ребятам досталось меньше. Командир отряда объявляет вам всем благодарность. Товарищи из КБ собираются вас две недели коньяком поить. – Замполит рассказывает что-то еще…

Доватор прикрыл глаза.

19

В госпитале аллеи кленовые. Все ходят в одинаковых халатах, но звание выдают фуражки. У капитанов третьего и второго ранга золото вдоль козырька, у каперангов добавляется золотой шнур. У адмиралов широкое золотое шитье вдоль козырька.

Адмиралов в госпитале мало, и держатся они обособленно. У них даже телевизор отдельный. Меньше всего в госпитале людей, у которых фуражки вообще ничем не украшены. Юрий Доватор единственный лейтенант на весь госпиталь. Люди в его звании, если и служат в Москве, болеют менее основательно, без госпитализации.

Доватор так и не понял, почему он сюда угодил – из-за серьезности травмы или потому, что так расстарался Клемаш. Теперь Клемаш приходит сюда по вечерам и не ради одного Юрия.

Его воображение тронула Тоня из приемного покоя. Тоня кончила недавно десятилетку, не прошла по конкурсу в медицинский и пошла работать в госпиталь.

Ей скучно в приемном покое. Ей скучно, и потому у нее за занавесочкой часто можно видеть матроса из обслуживающего персонала. В госпитале строго следят, чтобы не было романов между пациентами и сестрами, но на своих это не распространяется.

Клемаш прогуливается с Юрием по заснеженным аллеям, косит глазом в сторону приемного покоя. Потом, если у Тони в этот вечер кончается дежурство, Клемаш прощается торопливо и спешит к проходной.

Тоня, широкая, розовощекая, в коричневом пальто с уютным воротником, выглядит совсем взрослой дамой. За проходной Клемаш подхватывает ее под руку, и там они, уже совсем независимые, идут плечом к плечу, и навстречу им, как собаки, выбегают трамваи. Но Доватор знает: они не глупые, они на трамвай не сядут.

В госпитале появился Адька Мишуев – молодой капитан-лейтенант с завидной судьбой. Он кончил Дзержинку: что может быть скучнее, чем быть офицером БЧ-пять: думать о топливе и о том, чтобы дизеля были вечно в отличной готовности. Хлопот много, и никакой славы – так всегда считал Доватор.

Но повезло человеку. Только его произвели в старшие лейтенанты, как он умудрился на маневрах дать кораблю скорость, которую ни в каких инструкциях не предусмотрели. Командир это дело использовал, и в результате корабль совершил неожиданную атаку, выиграл трудный бой, и вчерашний безвестный старший лейтенант стал самым молодым капитан-лейтенантом на Черноморском флоте, да еще получил две недели внеочередного отпуска.

И тут неожиданно госпиталь, и Мишуева как редкого больного показывают практикантам из мединститута, и Адька излагает свою историю болезни:

– Я был на танцах. Учтите, танцы я люблю с юности. Сложность моих па зависит от того, какова партнерша. Должен сказать, что в этот раз она была экстракласс.

Медички смотрят на Адьку и тают, им хочется, чтобы он сказал, что они тоже экстракласс. Адька говорит им это глазами и продолжает под сердитым взглядом подполковника медицинской службы излагать историю своей болезни:

– Она все понимала на лету. Мы танцевали уже час, когда раздались звуки моего любимого томительного танго, и мы пошли… Аккорд, па… И я почувствовал, как мне здесь что-то сдавило. Еще одно па. И я почувствовал, что тут у меня чего-то не хватает. И я перестал думать о том, как закончится вечер, и у, меня впервые мелькнула мысль о госпитале.

Здесь Адька врет. Все было менее изящно: он просто сел посреди зала у ног своей партнерши экстракласса. Вызвали неотложку и сразу в госпиталь. В госпитале поставили его у рентгеновского аппарата, и рентгенолог ахнул. У Мишуева оказалось лишь одно легкое.

Медички с интересом смотрят на снимки, с еще большим интересом на Адьку, словно сравнивают, похож ли он на свой рентгеновский снимок. Смотрят и слушают о том, что перед ними редкий случай самопроизвольного пневмоторакса легкого. Доватор уже знает: лопнул какой-то пузырек воздуха, легкое смялось.

Адьку уложили в постель. Носили ему еду и «утку», говорили около кровати шепотом. А он через три дня отправился гулять в парк, позаимствовав пижаму у одного подполковника.

Из-за гневливого подполковника Адькина вылазка дошла до ушей главврача. Тот сначала не поверил, потом предложил еще раз посмотреть легкие Мишуева. И тут обнаружилось, что оба легких снова на месте. Адька совсем здоровый остался на всякий случай в госпитале на радость сестрам и Доватору, на страх гневливому подполковнику, которого непочтительный каплей донимал рассказами о том, какие ветры дуют на Севере, где сам Адька никогда не бывал.

Доватор с огромным интересом слушал этого удачливого человека. Выяснилось, что Адьку произвели в каплеи не только за потрясающую скорость его двигателей, но и за то, что его подчиненные не имели вообще ни одного взыскания ни на берегу, ни на корабле. К тому же все отличные специалисты.

Юрий Евгеньевич смотрел на Мишуева с искренним почтением и расспрашивал с пристрастием. Адька отшучивался, однако основное Доватор понял. Людям бешено интересно служить с этим парнем, который все время подкидывает идеи, требующие рук и головы. И матросы сидели над книгами, и гоняли свой двигатель, и прослушивали его с той же дотошностью, с которой сейчас врачи прослушивают их командира.

Доватор слушал Адьку; нарушая правила внутреннего распорядка, ухаживал за сестрами; чаще всего вспоминал почему-то лицо Чернилова и думал о том, как теперь служба пойдет.

Изредка приходили письма. От Виктора Николаевича, который застрял в своей командировке, от Алексея с припиской Татьяны Сергеевны, с приветом от Ляльки и Бульки. Написал замполит. Была в его письме такая фраза, что инженер-лейтенанта Доватора ждут в отряде. Не на лодке, а в отряде. Доватор целый день ходил страшно гордый.

Врачи делали свою работу, организм – свою, и впереди маячил Новый год. Врачи обещали, что его инженер-лейтенант Доватор сможет встречать уже за стенами госпиталя… Отпуск, а потом… Иногда Юрию виделось, что ему, как Адьке Мишуеву, присваивают внеочередное звание.

20

Шел крупный снег. На плечи госпитального пальто ложились белые погоны. И от этого снега, и от того, что Адька Мишуев уже поехал в отпуск, и от того, что скоро комиссия, Доватор снова чувствовал себя командиром БЧ, которому надо будет работать и с техникой, и с матросами. Досуга в госпитале было более чем достаточно, полная свобода для реальных и фантастических планов.

– Слушай, Клемаш.

– Да. Сегодня какие мировые проблемы отягощают твою не слишком мудрую голову?

– Меня опыт Адьки Мишуева занимает.

– Ты имеешь в виду его внеочередное производство в следующее звание?

– Я имею в виду причины, по которым оно произошло.

– Причины? – Клемаш повел плечами. И у него погоны стали совсем белыми и выгнутыми кверху. – Причины: светлая голова, южное солнце и удача. Ибо не воспользуйся командир корабля эффектно скоростью, которую смог предложить Мишуев, и чудо бы не состоялось.

– Знаешь, у Столбова со здоровьем все наладится через некоторое время. Мне пишут, он рад. Подгонит свою «Яву», просигналит девушке раньше, чем рассчитывал.

– Вот видишь, все хорошо. Вернешься если не героем, то уже с репутацией решительного офицера. И служба пойдет намного проще. Ты, Юрка, всегда усложняешь немного.

– Я не усложняю. Я думаю, с Адькой Мишуевым Столбов бы радостно не прощался. Вот кореша, докушав последний компот, станут людьми гражданскими. Как они будут там?

– Далеко смотришь. Зачем? Твоя задача – максимально использовать их на флоте.

– Помнишь, мы с тобой у нас на Севере рассуждали о компотах, которые считают матросы?

– Помню.

– Ты говорил: приходят к нам ребята с десятилеткой, со среднетехническим образованием. Верно. Но они думают и о возвращении в тот самый мир, из которого ушли. Они читают письма и узнают: Костя, которого в классе и за парня не считали, учится на втором курсе энергетического института, красавица Катя стала незаменимой сотрудницей биологической лаборатории, а Витя, у которого очки с такими толстыми стеклами, что ими можно гвозди забивать, стал студентом физтеха. Учти, Клемаш, зачастую знания и способности наших матросов ничуть не хуже, чем у их сверстников, которые пошли в институты.

– Если бы способности и знания были одинаковы, то мальчики поменялись бы местами.

– Брось. Приемные экзамены далеко не точная система отбора, однако и этот неточный механизм проверяет психологическую устойчивость. Поэтому надо продумать, как максимально натренировать ребят на спокойную работу в сложной ситуации. Это поможет им на гражданке, и к службе они будут относиться иначе.

– Вся служба на лодке тренирует.

– Отчасти ты прав. Только ребята должны четко понимать, что подобный тренинг им и на флоте, и на гражданке пригодится.

– Похоже, ты, Юрий, целую систему продумал. Скажи о главном.

– Главное – ребята привыкли узнавать новое, и надо, чтобы они, не потеряв разгона, научились делать скучные и обыденные вещи.

– Ты думаешь, такое возможно?

– Думаю. – Доватор остановился, нагнулся, слепил увесистый снежок и запустил его к вершинам кленов. – Думаю, – повторил он.

Тяжелые хлопья упали с потревоженных ветвей.

– Как ты это себе представляешь?

– Готовый распорядок дня я еще не составил, но представь: установлена связь между флотом и Министерством высшего и среднего образования. Я думаю, министры смогут договориться.

Лучшие специалисты из матросов, разумеется, те, которые хотят, начинают, кроме изучения своей флотской специальности, «долбать» теорию по вузовской программе. Это пойдет ребятам на пользу, даже если за три года они пройдут лишь один курс.

– Заочное отделение на флоте?

– Заочное? Не совсем. Офицеры смогут проконсультировать по многим предметам технического вуза.

– И выездная сессия на флоте?

– А почему нет? Политработники возьмут на себя гуманитарные предметы.

– Техники, это я еще понимаю, но гуманитарии… Зачем они флоту?

– А ты попробуй посмотреть пошире. Во-первых, гуманитарии нужны стране. Во-вторых, и они помогают формировать личность. Чем выше общая культура, тем человек проще усваивает знания. Кроме того, это может повысить и психологическую устойчивость человека во время дальнего похода. Пойми, если дать человеку возможность пусть немного заниматься тем, чем он хочет, он и остальное будет делать быстро и хорошо.

– Значит, всеобщее высшее образование?

– Почему всеобщее? Высшее для тех, кто хочет. Ведь к нам приходят ребята такие же, какими были мы, когда поступали в училище. Всеобщего высшего пока не будет. Одни вообще не собираются поступать в институт, другие, попробовав, разочаруются и решат, что вуз не для них, и будут без обиды жить дальше. А пока получается так: мальчик, не прошедший по конкурсу, обычно твердо уверен, что на вступительных экзаменах с ним поступили несправедливо. Плохо, когда человек считает себя ущемленным и начинает самоутверждаться за счет окружающих, как это делал поначалу тот же Столбов.

– Ты думаешь, что возможность заниматься по вузовской программе сразу решит все проблемы? Пойми, если ему уж так заниматься надо, то где он раньше был, чего школу с золотой медалью не кончал? А тут ему первый раз в жизни серьезное дело поручили, так он с ходу вспомнил, что ему учиться хочется. Не волнуйся, мы его учим, может быть, самому главному в жизни учим, ты меня извини за высокий штиль, но мы его учим долг Родине отдавать.

– Согласен. Но, Клемаш, мы в идеальном положении. Мы вынули человека из привычной среды, и он в нашем полном распоряжении не один год. За то время, знаешь, какого парня можно вылепить.

– Вижу перед собой. Правда, на это дело государство побольше времени и денег потратило! А что получило? Капельку инженера, немножко моряка и уж, безусловно, фантазера.

– Знаешь, Клемаш…

– Знаю. Тоня идет.

– Ну с тобой поговоришь всерьез.

– Еще бы. Тоня идет. Может, это и есть самое серьезное.

– Может быть, ты и прав, Клемаш.

На этот раз Тоня сама взяла его под руку на территории госпиталя.

21

В Ленинград из Москвы лучше всего ехать вечерним поездом. Посмотришь в окно, и можно спать. Только в прощании всегда есть немного надрыва. На перрон надо приходить одному, но Клемаш уперся. Чемодан – в купе, немножко туда-сюда вдоль вагона.

– Юрка, ты зачем в Ленинграде хочешь неделю гробить, пожил бы в Москве. Или боевой поход по местам юношеских побед?

– Отчасти и так. А отчасти хочу сделать несколько почетных кругов вокруг Военно-морской академии. Я иногда думаю, что, если бы у меня за спиной уже была академия, может, не потребовалось бы «героическое» глотание газов…

– Ого, это основательная мысль. Будешь делать круги, меня вспоминай.

– Это без юмора?

– Какой тут юмор. Я представитель центра, мне надо умным выглядеть. И может, меня честолюбие распирает…

– Загибаешь, Клемаш. Количество звездочек на погоне тебя волнует лишь с одной точки зрения: сколь часто первому надо руку к козырьку прикладывать.

– Все ты знаешь, только Тоню не учитываешь. Она передо мной такие задачи ставит…

– Ну тогда тянись, Клемаш. Может, мы еще посидим вместе на лекциях.

– Может.

Поезд тронулся плавно, без гудка. Поезд шел в Ленинград. В Ленинграде пройдет последняя неделя отпуска. Поезд шел в Ленинград, но Доватор знал, что впереди его ждет океан.