Текст книги "Фантазеры"

Автор книги: Владимир Белов

Фантазеры

ОТВАГА

1

 
В школах изучают океаны:
Тихий, Ледовитый океан…
За окошком в пелене тумана
Движется к востоку неустанно
Кораблей усталый караван.
 
 
И мальчишки трогают гитару,
Тонкую гитарную струну.
Тучи растопыренным кальмаром
Медленно ложатся на волну.
 
 
Черенками недопетых песен
Через океан обломки мачт.
Значит, ураган накуролесил,
А потом он голову повесил,
Снова проиграв коронный матч.
 
 
Юноши идут сквозь океаны,
Попадают в плотную струю,
Но несут сквозь волны неустанно
По широтам, по меридианам,
В голубом безоблачном краю,
Над великой бездной океана
Озорную песенку свою.
 
 
Двадцать – это поздно или рано?
Ветра потрясающий таран…
Мальчики поют про океаны,
Юноши уходят в океан.
 

2

 
Капитаны третьего, второго —
Мальчики из Риги и Орла —
На стальных морских ракетодромах,
До чего же далеко от дома
Ваша путь-дорога пролегла.
 
 
Поводя тяжелыми плечами,
Через океан идут валы…
Службу запивая крепким чаем,
Капитаны вспомнили отчаянных,
Тех, что не сносили головы.
 
 
Что они сумели и успели
К сорока простуженным годам?
Головы на лодках полысели,
Капитаны вроде постарели,
Столько раз встречая ураган.
 
 
Столько лет на бесконечном марше,
И решать все надо самому.
Постарели или стали старше
Моряки с таким солидным стажем,
Годы уронили за корму.
 
 
Сорок – это поздно или рано?
Воздух словно сжиженный метан.
Мальчики поют про океаны,
Капитаны знают океан.
 

КУРСАНТСКИЕ МОТИВЫ
Рассказы

ПЕРВОЕ УВОЛЬНЕНИЕ

 
Первое увольнение,
Сколько волненья!
Ночь, проведенная над утюгом.
Завтра – присяга,
Завтра салага
Внешне хотя бы пойдет моряком.
 
 
Утро. Задумчиво в зале читальном
С другом бесцельно листаешь журнал.
Дал мелодичною дудкой дневальный
На построенье сигнал.
 
 
Грянул оркестр про матросскую славу,
Руки друзей протянулись к тебе.
Знаешь ли? Знаешь… Ты начал октаву
В трудной, упрямой курсантской судьбе.
 
 
Раньше шатался в отрогах Урала —
Нож, плащ-палатка и «цейс».
Нынче наглаженный после аврала
В первый отправился рейс.
 
 
Мимо витрин, где молчат манекены
В штатских костюмах и шляпах,
Мимо влюбленных, которые, верно,
Мерзнут на каменных трапах.
 
 
Мимо… Туда, где за кожаной дверью
Палубой лег пожелтевший паркет.
Девушка в школьном переднике веером,
Может быть, ждет тебя, может быть, нет
 
 
Валкой походкой седого старпома,
Улиц вечерних встречая прилив,
Входишь в ворота знакомого дома,
Как в незнакомый залив.
 

СООБЩИТЕ МАМЕ…

Электричка изогнулась на повороте, исчезая за синеватым сугробом. Теперь уже некуда торопиться. Электричка ушла в Москву, а они остались здесь, рядом с Анкиной дачей.

«Сорок пять километров до Москвы и шестьсот семьдесят пять до Ленинграда. В Москве – мама, в Ленинграде – училище, которое сразу и за маму, и за папу, и за родную сестру. А я здесь, и, оттого, что рядом Анка, здесь центр моей вселенной, и никуда бы не надо отсюда ехать, но мама ждет…» – думает Кирилл и делает шаг к Анке.

Анка стоит на краю платформы, смотрит вслед уходящей электричке. Спина под серым пальто вытянута и напряжена. Такой бывает спина у прыгуна на десятиметровой вышке, когда внизу зеленеет бассейн и беспристрастно ждет судейская коллегия.

Кирилл хочет сказать: «Что ты, Анка, ничего страшного, мы поймаем попутку. Знаешь, когда опаздываешь из увольнения, то хороши все транспортные средства. Один раз я даже возвращался на поливальной машине». Кирилл делает еще один шаг и останавливается, вдруг поняв, что Анка не улыбнется, услышав про поливальную машину. И, чтобы хоть чем-нибудь заполнить паузу, Кирилл смотрит на часы и спрашивает:

– Какое сегодня число? – словно сам отлично не знает, какое сегодня число.

Когда люди говорят о времени, они всегда смотрят на часы. И еще они смотрят на них, когда не хотят, чтобы видели их глаза. Но Анка, как всегда, все поймет. Да, она всегда все понимает с того самого дня – опровергнутой теоремы и покалеченного велосипеда. Странно, что это было почти четыре года назад.

* * *

На второй год Кирилл остался потому, что проболел четыре последних учебных месяца, и, хотя относительно исправно занимался дома, не стал спорить с матерью, когда она решила, что зачеты за целую четверть и потом экзамены – это лишнее напряжение.

Кирилл знал: мать тяжело переживает, когда он в чем-нибудь не соглашается с ней сразу. Он понадеялся: в школе маме объяснят, что она не права, и тогда он свободно сдаст и зачеты и экзамены и перейдет в девятый класс.

Кирилл не сомневался в этом. Память у него была прекрасная. Однажды, выучив урок, он считал, что с ним покончено, и отвечал уверенно, но равнодушно, и оттого без особого блеска. За это ему ставили твердые четверки. Да, внутренне Кирилл был уже в девятом классе. Но произошло неожиданное: преподаватели с матерью тоже не стали спорить и оставили его на второй год.

Кирилл сначала удивился, потом обиделся и, наконец, пожалел их, пожалел, как зрячий жалеет слепых, решив использовать год для серьезных занятий логикой, математикой и гимнастикой. «Еще стихи», – добавил он и сразу постарался забыть об этом.

Кирилл спокойно начал новый учебный год, не представляя, что будут и снисходительные взгляды одноклассников, и вежливое презрение педагогов, которые, как многие люди, видят лишь следствие, не задумываясь о причинах.

– Кирилл Умаров, прошу к доске, – негромко произнес математик, – докажите-ка мне, пожалуйста, все теоремы о свойствах углов треугольника.

И Кирилл неожиданно для самого себя решил на опыте проверить логические постулаты. Для начала он взял и доказал, что сумма трех углов треугольника совсем не равняется двум d. Математик хотел поставить Кириллу двойку, но Кирилл вспомнил: мама каждый день смотрит дневник, и быстро отстучал на доске все теоремы.

Зазвенел звонок. Старательная Ниночка согласно правилам выгнала всех из класса. Восьмиклассники в коридоре оживленно обсуждали событие.

Следующий урок – литература, классное сочинение. Тема о связи двух поколений.

Такое сочинение писали и в прошлом году. Повторяться было скучно. Кирилл долго сидел, не поднимая ручку, вспоминал джек-лондоновского Волка Ларсена – на его паруснике можно бы получить хоть немного той жизненной закваски, которой, Кирилл инстинктивно понимал, ему не хватает.

«Но я бы там не выдержал как человек из другого века и социальной среды», – решил Кирилл.

Нужно было писать сочинение, а Кирилл представлял себе, что он уже закончил десять классов, и тогда…

– Умаров, почему вы не пишете? – спросила Клавдия Петровна и посмотрела сочувственно.

Кирилл придвинул к себе тетрадь, и на него накатило…

Коротко комментируя, Клавдия Петровна раздавала сочинения. Кирилл напряженно ждал. Наконец в руках у нее осталась одна тетрадь. Клавдия Петровна вышла на середину класса и сказала негромко:

– А сейчас я хочу вам прочитать, что написал Кирилл Умаров.

Кирилл опустил голову и уткнулся глазами в парту. Клавдия Петровна пошелестела страницами и начала читать:

 
Дни летели трубя,
Вскинув головы круто.
Ненавижу себя
За пустые минуты.
 
 
Но лежат чертежи,
Ждут бессонные вахты —
Все считаем, что жизнь
Начинается завтра.
 
 
А пока бурелом
Нам лишь изредка снится,
О великом былом
Повторяют страницы.
 
 
Биография дней
В сообщениях ТАССа,
Когда двое друзей
Оставалось из класса.
 
 
И невест и сестер
Они нам завещали,
Пионерский костер
И огонь на причале.
 
 
И еще они нам
Завещали работу,
Уходя по тылам
И в десантные роты.
 
 
Шторм гремел на цепях,
Враз взлетали на сходни
И держали в зубах:
«Жизнь начнется сегодня!»
 

Клавдия Петровна помолчала:

– Кирилл, мне тоже нравятся эти стихи. Как эпиграф они бы украсили сочинение, но одного эпиграфа недостаточно. Я ничего не поставила тебе, Умаров. Надеюсь, ты представишь свое сочинение.

– Но я ведь написал сочинение, – возразил смущенно Кирилл.

– Ты хочешь сказать, что это твои стихи? – Клавдия Петровна гневно вскинула голову.

Кирилл тоже вскинул голову.

И снова гудела перемена. А он стоял у окна в коридоре и смятенно думал: «Неужели она решила, что я списал? Значит, у меня получилось?!»

Вот здесь, у окна, и появилась Анка, Анка из седьмого «Б», которая жила на четвертом этаже их семиэтажного дома. Она постояла рядом и, не глядя на Кирилла, сказала:

– Ты молодец, Кирилл. Я всегда это знала.

Кирилл молчал, ему стиснуло горло. Он смотрел в окно и молчал. Анка постояла немного и отошла.

За окном проклевывались листья, и на огромном циферблате электрических часов на углу, над булочной, поминутно вздрагивая, двигалась стрелка.

* * *

И сейчас по маленькому кругу циферблата, фосфоресцируя, бегала узенькая стрелка.

Кирилл давно хотел носить на руке такой хронометр, чтобы он светился в темноте и чтобы стрелка была длинной и узкой. И такие часы подарила мама. А сейчас она сидит одна и тоже следит за движением стрелок.

Кирилл поднимает воротник дубленки. В ней уютней, чем в плотной флотской шинели. И дубленку подарила мама. Теплые коричневые тупоносые ботинки покупала тоже она.

А сама вечером сидит над какими-то толстыми рукописями, читает, что-то черкает на полях то красным, то синим карандашом. И поля становятся похожими на небо во время салюта. А потом приходит почтальон и приносит переводы.

Стрелка на циферблате закончила круг. Часы самозаводящиеся, пылеводонепроницаемые. Сколько вечеров над монографиями мама просидела ради этих часов!

А позавчера позвонил Леонид Витальевич, пригласил ее в Большой на «Кармен-сюиту». Так она свой синий костюм два часа утюгом отпаривала. А чего его отпаривать? Его давно выкинуть надо. Сколько лет можно одно и то же женщине носить?

Ведь писал же я, что мне ничего не надо, что мне нравится все время ходить в курсантской форме. Ну да, я писал, а мать решила по-своему: мол, в короткие курсантские каникулы Кирилл иногда с удовольствием наденет штатское. И ради этого «иногда» она по-прежнему ходит в шубе, которую я помню еще с шестого класса.

Да, мама многое решает по-своему. И насчет Анки она тоже решила за меня. Вот Анка и повернулась ко мне спиной и тонким прутом чертит там что-то на снегу. Что ж, насчет штатского мама не ошиблась, а вот насчет Анки…

Да, штатское Кирилл в самом деле носит с удовольствием и сам себе кажется принцем, сохраняющим инкогнито. Но во имя любого инкогнито он не может расстаться с клешами и флотским ремнем. И, встречая в метро матросов или курсантов, оглядывая их взглядом знатока, он понимает: и они в нем признают своего.

А мама сейчас одна. На коленях у нее клубок шерсти, спицы методично чертят воздух. В уголке рта вздрагивает сигарета. Мать косит взглядом на дверь и ждет.

Она давно не назначала часа, когда Кирилл должен прийти домой, но никогда не ложилась спать, пока он не возвращался. Кирилл знал – утром мать все равно встанет в половине седьмого, будет готовить завтрак, раздраженно гремя кастрюлями. Кирилл старался приходить домой рано, но появилась Анка…

Кирилл вздохнул, поднял глаза. Анка стояла теперь чуть боком и быстрыми точными ударами прута заканчивала на снегу огромного страшного черта. Последним движением она изогнула ему хвост, который был с пушистой кисточкой на конце. Анка обернулась:

– Елена Анатольевна считает, что я на него похожа. Твоя мама…

– Анка, не надо.

– А мне обидно, когда ты смотришь на часы, я их когда-нибудь расшибу о стенку. Она специально их тебе подарила, чтобы ты бросал меня где попало.

– Анка, не надо, ведь через день я уезжаю.

– Думаешь, я забыла? Она и в училище тебя отпустила, лишь бы ты был от меня подальше.

– Но ты согласилась, – сказал Кирилл, понимая, что Анка права.

– Я… Я по-другому. Я – чтобы как ты хотел.

И тут она тоже была права.

Анка мягко положила руку на его плечо:

– Прости, я замерзла, а ты все стоишь и смотришь на свои часы. Дай я посмотрю на них, сколько там настукало, – постаралась лихо произнести Анка.

А в это время Елена Анатольевна тоже посмотрела на часы и решила, что Анке все зачтется, ей даром ничего не пройдет…

Оттого, что вот уже полгода сын был без нее, в училище, в Ленинграде, он потерял ту незащищенность, которая раньше так пугала Елену Анатольевну. И если Кирилла поздно нет, это не значит, что с ним случилась беда, скорее всего он никак не может расстаться со своей Анкой.

«Но с этой бедой я в конце концов справлюсь, – думает Елена Анатольевна. – Впрочем, если они бродят по городу, то Кириллу только на пользу. Одет он тепло, а в училище они почему-то мало бывают на воздухе. Зато Анка в своем холодном пальтишке наверняка простудится: только тут не мне печалиться, пусть Галка волнуется на своем Дальнем Востоке. Впрочем, она к дочке довольно равнодушна.

Эх, Галка, Галиночка… Неужели мы когда-то были подругами?»

Елена Анатольевна подошла и посмотрела в ту сторону, где на огромном сером доме светилась неоновая надпись «Ударник».

Туда, за «Ударник», на стрелку, они целую зиму ходили вместе на тренировки по академической гребле.

Неподвижно стояла лодка в прохладном зале, а они упругими длинными веслами методично гоняли воду в мелком бассейне, и тренер, у которого даже зимой не сходил с лица прочный весенний загар, подбадривал их властно: «А ну-ка еще, девочки! А ну-ка еще!» Под тенниской на широких плечах покатывались мускулы, словно он сам налегал на весла. И Елена Анатольевна, а тогда просто Лена, замирала при звуках его голоса.

Тренировки кончались в одиннадцать. Они выходили все вместе, вместе шли через мост, изредка перебрасываясь словами. Сохраняя дистанцию, называли тренера Валентин Валерьянович. А он рассказывал, как, кончив политехнический в Днепропетровске, работал в Казахстане на металлургическом заводе, а теперь они вдвоем с женой поступили в аспирантуру. Она врач, ждет ребенка, а он прирабатывает здесь к аспирантской стипендии.

Лена в то время была на втором курсе биофака. Галка училась на втором пищевого и крутила романы с мальчиками из Московского авиационного института, который был как раз напротив. Однажды, задержавшись на каком-то свидании, она не пришла на тренировку.

Вышли вдвоем. Валентин Валерьянович проводил Лену до самого дома. Она хотела попрощаться у подъезда, но он с привычной властностью тренера распахнул дверь, остановил ее в полусумраке меж высоких дверей и, чуть приподняв, крепко поцеловал в губы.

До сих пор Елена Анатольевна помнит, как подогнулись у нее ноги, но, сделав над собой усилие, она выскользнула из твердых рук, кинулась к лифту. И когда лифт, привычно скрипя, шел на, седьмой этаж, трезво подумала: «Никогда ничего больше с ним не будет». И уже дома, глядя в потолок, повторила себе: «Никогда ничего. Зачем он нужен мне, женатый, старый, тридцатитрехлетний!»

С того дня она попросила Галку не оставлять ее наедине с Валентином Валерьяновичем.

Елена Анатольевна поправила волосы около черного оконного стекла и улыбнулась.

«Наверное, тогда, весной, Галка специально опрокинула «двойку» и, когда Валентин Валерьянович выдернул Галку из воды, вскрикнула: «Холодно!» Они вдвоем побежали на базу, хватили там спирту, чтобы не заболеть, и он растирал ей руки. А потом Галка в душевой сказала: «Ты после тренировок меня не жди, меня Валенька проводит».

В тот вечер Ленка шла одна через мост, старательно повторяя: «Зачем он мне нужен, женатый и старый!»

Нет, все-таки не тогда и не из-за этого мы разошлись, Галочка.

Что же было потом? Может быть, все же чуть назло, а может, того требовала та сумасшедшая весна, появился Сергей. Он тоже был металлургом, и ему тоже было тридцать три. Что-то везло мне в то время на тяжелую промышленность…

Ладно. Было, прошло. Но Анка – дочь Валентина и Галки – Кирилла не получит, как бы она ни старалась. Интересно, что она сейчас делает?

Анка ничего не делала. Она просто стояла и смотрела, как стрелка, фосфоресцируя в темноте, отсчитывает минуты, и готовилась сказать Кириллу то, что он сейчас хотел бы услышать. Она это ему обязательно скажет. Только сначала они еще немного постоят вдвоем вот здесь, на платформе. Анка вздохнула и повторила:

– Я замерзла, а ты все стоишь и смотришь на свои часы.

Кирилл прикусил губу, окинул взглядом Анкино семисезонное пальто, вытертое до седины, распахнул дубленку и притянул Анку к себе. Анка нагнула голову и потерлась холодным кончиком носа о его брови:

– Я же не виновата, что погас свет, – вздохнула Анка и еще потерлась щекой о его щеку. – Вот мы и прособирались в темноте.

Свет погас сразу во всем поселке. Анка как раз закончила работу на своей коротковолновой станции. Анка была в десятом, и теперь ей некогда было часто выходить в эфир.

«Радиолюбители мира должны ощущать потерю, – думал Кирилл. – Я бы воспринимал это именно так».

Любое общение для Кирилла всегда требовало напряжения. В восемнадцать лет он так и не может болтать по телефону. Однако он хотел знать все, что связано с Анкой, и даже научился довольно сносно работать на телеграфном ключе.

– Кир, я чуть-чуть согреюсь, и мы пойдем ловить попутку.

Кирилл крепче обнял Анку, ладонями поймал ее угловатые лопатки, они трепыхнулись и потом затихли. И ночь остановилась. И вокруг не было ничего. Только огромным стеклянным фонарем поднималась над миром пригородная платформа.

Кирилл понял. Дни каникул она сохранит до самого далекого сентября. И они будут щитом перед длинными вечерами одиночества. И еще он понял, что сейчас нужен Анке больше, чем матери.

– Вернемся, – решительно сказал Кирилл. – Электрички кончились, а ловить попутную мы не будем.

Луна растерянно остановилась на небе. Снег стал желтовато-синим.

– Серьезно не будем? – еще не веря, робко обрадовалась Анка. – Совсем, совсем серьезно? – переспросила она.

– Совсем, – твердо ответил Кирилл.

Ловко попадая в такт, они пошли, тесно прижавшись друг к другу. Синяя тень ложилась на желтоватый снег.

Все очень просто: ночь, полнолуние, и два человека возвращаются домой.

Это был ее дом, их дом. С трубой, как полагается хорошему дому, с узенькой цепочкой следов, тянущихся от калитки мимо длинного ряда сосен. Настоящий дом, не похожий на тот, в котором они прописаны, куда возвращаются обычно вечерами. Это был по-настоящему их настоящий дом.

Здесь большущая веранда; узкая лестница, изогнутая винтом, ведет на второй этаж. Вторая веранда, дверь, обитая серым войлоком, перекрещенная двумя синими ремнями. И за этой дверью – небольшая комната с печкой, со светящейся панелью коротковолнового передатчика, потом большая комната.

* * *

В первый раз он был здесь почти четыре года назад. Тогда усталая Анка показала Кириллу на кресло, а сама устроилась напротив. Кирилл сел, осмотрелся вокруг. За окном, покачиваясь на кончике ветки, сидела белка и, казалось ему, насмешливо смотрела на Кирилла и спрашивала:

– А что, собственно говоря, тебе здесь надо?

Действительно, что?

Угол комнаты, обклеенный открытками со всех концов Союза и даже из далеких стран. Разные люди, пусть по радио, но раньше Кирилла познакомились с Анкой. И Кирилл чувствовал себя все более неуверенно с этой новой, значительной Анкой.

Правда, он и раньше слышал, что Анка чуть ли не с первого класса стала яростным радиолюбителем. На школьной линейке Анке вручали какую-то грамоту. Кирилл рассказал об этом дома, мать бросила иронично: «Эфирное создание в эфире». Ирония матери и торжественность линейки в сознании Кирилла, вступив в сложную реакцию, надолго породили равнодушие к радиолюбительству и к самой Анке.

– Анка, а почему ты занялась передатчиками? – спросил тогда Кирилл, чувствуя, что ему очень важно это знать.

– Сначала я хотела с мамой каждый день разговаривать, она на Дальнем Востоке живет. Только мама не знает морзянки. А потом понравилось со всем миром говорить. На даче хорошо работать, не то что в Москве, там сплошные помехи.

«Занятная девчонка», – подумал Кирилл и начисто забыл ироничное замечание матери.

А еще вчера он вообще не знал Анку, вернее, знал, как знают девчонок, живущих с тобой в подъезде старого, густо населенного семиэтажного дома. Знал, как знают девчонок, которые учатся с тобой в одной школе, где-то там в младших классах, и ты небрежно киваешь им на перемене – здравствуй, мол, коль попалась на глаза. Впрочем, за небрежным «здравствуй» Кирилл прятал внутреннюю робость. Так было четыре года назад, когда он еще был здесь чужим.

* * *

А сейчас они придут сюда к еще теплой печке. Кирилл привычно найдет в темноте спички, зажжет свечу и на еще не остывшие угли бросит упругую бересту. А потом они будут сидеть на широком пружинном матрасе, укрытые старым пледом, и Кирилл согреет под тельняшкой холодные Анкины руки.

Хорошо, что погас свет и они опоздали на электричку. Мама ведь тоже должна понимать…

Как жаль, что она сразу невзлюбила Анку. Может быть, так получилось из-за велосипеда? Но это было так давно, хотя и кажется, что совсем недавно. А на самом деле прошло уже почти четыре года.

* * *

Стояла ранняя весна, асфальт только что просох от последнего стаявшего снега, когда Кирилл гордо вывел во двор свой первый велосипед.

Машина была готова к движению, об этом напоминал низко опущенный руль с ручным тормозом и набор шестеренок на заднем колесе. Ездить на велосипеде Кирилл не умел. Раньше мама боялась, что Кирилл разобьется, а теперь решила, что он уже взрослый, и подарила гоночную машину.

Кирилл оглянулся, одной рукой сжал руль, а другой вцепился в шершавую стену и медленно сказал про себя: «Раз, два, три».

– Кирюха, у тебя отличный велик, дай покататься, – раздался голос Пашки.

– Бери! – Кирилл даже обрадовался, что его первая попытка откладывается.

Пашка крутил по двору замысловатые восьмерки и дуги, и ребята, собравшись у подъезда, смотрели восхищенно. Потом они захотели повторить то, что делал Пашка. Кирилл стоял в стороне и ждал, когда все накатаются вдоволь. Надо было уже идти готовить уроки, но неудобно сказать: «Ребята, мне пора».

Иногда ему предлагали: «Может, прокатишься?», но он отвечал независимо: «Успею». И снова крутились педали, и спицы сливались в сплошной круг.

И геометрия, и стихотворное сочинение, нарушившее покой Клавдии Петровны, отодвигались назад. И снова доносилось:

– И я могу без рук!

– А вот так можешь?

И вдруг все кончилось. Белобрысый Жора, самый длинный и самый глупый парень в их дворе, сидел на асфальте, вытянув ноги в полосатых модных штанах с какими-то бубенчиками у пояса. А велосипед лежал в стороне, беспомощно поблескивая никелем.

– Синяк и шишка, и штаны вдребезги, – сказал задумчиво Жора.

– У переднего колеса восьмерка что надо, крыло смято, – констатировал Пашка. – Вези-ка ты, Кирюха, свои колеса домой, пока их совсем не доломали.

Кирилл молча поднял велосипед и, морщась от болезненного позвякивания машины, вошел в подъезд. Навстречу спускалась Анка с четвертого этажа, из седьмого класса «Б».

Дома он поставил велосипед, возле вешалки так, чтобы переднее колесо было прикрыто бумажными мешками, в которых хранились зимние пальто.

Мать пришла поздно, ласково похлопала велосипед по седлу и спросила радостно:

– Катался?

– Катался.

– Получается?

– Немного.

– Совсем немного? – забеспокоилась мать.

– Да нет, совсем хорошо получается. И велосипед такой легкий на ходу, – чтобы порадовать мать, добавил Кирилл и отвернулся.

Назавтра на первой перемене Кирилл смущенно и небрежно кивнул Анке. Она остановилась, ответила снисходительным кивком и спросила:

– Дома попало за велосипед?

– А я переднее колесо под пальто засунул, – произнес Кирилл и тут же, рассердившись, подумал: «А тебе зачем?» Но Анка смотрела доброжелательно. Слегка вздрагивали пушистые ресницы, и на лоб падала челка.

– А дальше как?

– Не знаю.

– Надо срочненько в мастерскую. Может, с ходу починят.

В мастерской сказали: заказов много, раньше чем через две недели велосипед готов не будет. Погнута втулка переднего колеса, и надо менять спицы, и… За длинным перечислением следовала сумма, которая полагалась за ремонт. Только мамино воспитание удержало Кирилла от свиста.

Он катил велосипед по тротуару и думал: «Было же такое счастливое время, когда велосипед еще не изобрели».

День был довольно холодный. Анка одна во дворе играла в классики. Классики расчерчены белым и красным мелом. Сначала она прыгала через белые линии, потом, выполнив все, что положено, шла на красные квадраты, и опять летела банка из-под гуталина. Челка у Анки во время прыжка взлетала вверх, ноги работали быстро и грациозно. Было в ее фигуре ожидание то ли полета, то ли удачи. Да, она напоминала длинную цаплю, которая прыгает по кочкам перед тем, как полететь. Красная куртка парила у нее за спиной.

Кирилл остановился: надо что-нибудь сказать Анке или можно пройти просто так? Он никогда не знал, как вести себя с людьми. Попросить у соседей соль или поговорить с одноклассниками о футболе – все казалось ему нелегко. Может быть, поэтому у него не было друзей, и он легко расстался со старым классом, впрочем, и в новом Кирилл не стал своим. К нему относились неплохо, скорее равнодушно. Был он для одноклассников ни хорошим, ни плохим, а просто никаким.

Кириллу казалось, что, кроме матери, он никому не интересен, и теперь он нерешительно нажал на ручной тормоз, чтобы обратить на себя внимание человека, который, может быть, заинтересовался им. Тормоз задел за обод, и колесо взвизгнуло.

Анка обернулась:

– Как дела?

– Минимум две недели… И еще кое-какие обстоятельства. – Кирилл забросил руку за шею, словно там находилось решение проблемы.

– Да, ситуэйшен, как говорят девочки в нашем классе.

– А ты никогда ничего не ломала, как я?

– Ломала не раз, но у меня целая система разработана.

– Система?

– Да. Я как сломаю какую-нибудь штуку, которая деду дорога, прячу, потом чиню. Если не получается, признаюсь, только не сразу, а когда он уже немного отвыкнет от вещи.

– Велосипед не спрячешь.

– Велосипед да… Кресло тоже. Я сегодня дедушкино кресло сломала…

– Что будешь делать?

– На дачу отвезу. Никак не соображу, как его до автобуса дотащить.

– Зачем же ты прыгаешь?

– А я на лету лучше соображаю.

Кирилл снисходительно посмотрел на Анку:

– Тащи свое кресло. Я тебе его до автобуса на велике отвезу. Он хоть и калека, но кресло прокатить может.

Из подъезда, осторожно ступая, вышли во двор Анкины ноги. Над ними темно-зеленым щитом вздымалась спинка громадного кресла. На самом верху покачивались массивные ножки. Задние ножки были совсем пригнуты к сиденью.

Анку качало от тяжести, и, конечно, нужно было сразу отказаться от этой затеи. Но Кириллу очень не хотелось сидеть дома наедине с искалеченным велосипедом и думать, заметит мама сегодня следы аварии или это произойдет завтра.

Поддерживая с двух сторон кресло и руль велосипеда, Анка и Кирилл шли медленно.

– Пока мы на дачу переберемся, я кресло реставрирую, – рассуждала вслух Анка. – Мы приедем, а оно в полном порядке, даже новее прежнего. Ты как думаешь, дедушка обрадуется?

– Думаю, обрадуется. А сегодня тебе не попадет?

– Не попадет, – неуверенно сказала Анка и добавила твердо: – Дед любит, когда я проявляю самостоятельность. Он считает, что самостоятельность формирует характер.

– Моя мама так не считает.

* * *

«Мама и теперь думает, что самостоятельность мне вредит, особенно когда это касается Анки».

– А калитку мы забыли закрыть, – сказала Анка.

Кирилл повернул к себе ее лицо. Пожалуй, только сейчас в лунном свете он увидел, как она красива. «Наверно, Анка давно такая, но для меня она сразу стала настолько близкой, что уже неважно было, красива или нет. Вот я и не замечал этого».

Анка откинула голову. Кирилл притянул ее к себе и поцеловал сначала в левый, потом в правый глаз. Пушисто шевельнулись ресницы, и Анка спрятала лицо где-то у Кирилла под подбородком.

От калитки по глубокому снегу шла цепочка следов к двухэтажному дому, и над желтоватой крышей торчала черная труба, прикрытая желтоватым снежным подтаявшим беретом.

Кирилл стоял, приподняв подбородок, щекой чувствуя пушистый помпон ее шапочки, и боялся пошевельнуться.

«Все-таки я редкий дурак, ведь в самом деле впервые увидел, какая Анка красивая. А мог догадаться еще тогда, в тот первый день покалеченного велосипеда. Достаточно было одних шоферов…»

* * *

В тот день контролеры не пустили их ни в автобусы, ни в метро. Но шоферы двух грузовиков все поняли с первого слова. И хотя ехали с пересадкой, велосипед, кресло, Анка и Кирилл через полтора часа уже стояли здесь, около невысокой калитки, и Кирилл смотрел на Анку потрясенно и растерянно. Он не представлял себе, что девчонка, которая на два года тебя моложе, может так свободно распоряжаться в мире взрослых людей и настоящих больших машин. Он не понимал, почему грузовики на улице подчинились движению ее тонкой руки. Во всем была загадка, ее еще предстояло понять и осмыслить.

Оказалось, Анка знает в поселке мастерскую, которая берется ремонтировать все, начиная от старых примусов и кончая современными мотоциклами. Здесь велосипед осмотрели внимательно. Обещали починить через четыре дня. Его починили бы даже сегодня, но нет втулок. За ремонт надо заплатить значительно меньше, чем в московской мастерской, но и этих денег у Кирилла сейчас не было. Он огорченно подумал: «Все зря, такой хороший вариант отпадает». Но Анка все поняла и спросила гордо:

– Дядя Леня, я у вас по-прежнему пользуюсь кредитом?

И дядя Леня ответил «да» и улыбнулся Анке, а на Кирилла глянул мельком и, кажется, неодобрительно.

…Потом они совсем недолго сидели дома на подоконнике. Анка распахнула окно, и сосна протянула лапу прямо в комнату. Анка осторожно прикоснулась рукой к хвойной лапе, словно поздоровалась. Но уже надо было ехать в город, потому что ждали уроки, потому что дома у Анки дед, а Кирилла ждал обед, и его необходимо съесть до прихода матери.

Они все торопились и торопились. На обратном пути в электричке Анка смотрела в окно, и Кирилл окончательно оробел. Ему показалось, что с Анкой он совсем и незнаком и она очень далекая, хотя сидит рядом вполоборота к нему. Он видел длинную шею, маленькое ухо и смуглую щеку, как бы смазанную румянцем.

Мальчишки, проходившие через вагон, останавливались и глядели в ее сторону. Один даже сказал с восторгом:

– Смотри, какая гусыня в окно уставилась!

Кирилл попытался смерить его презрительным взглядом, но ничего не получилось, ребята не обратили на него никакого внимания.

И еще они ехали без билета, потому что деньги забыли на даче. Без билета Кирилл ехал первый раз в жизни. Когда хлопала входная дверь, он вздрагивал, ему казалось – идут контролеры. Когда через вагон пробегала ватага мальчишек, он считал, что убегают они от контроля, и готов был пуститься вслед. Но Анка сидела спокойно. Может быть, она привыкла ездить без билета, может, просто об этом не думала, зато Кирилл думал за двоих и живо представлял, как контролер ведет его вместе с Анкой по вагонам, и было ему мучительно стыдно.

* * *

Кирилл осторожно повернул голову, чуть отстранил Анку и посмотрел ей в глаза. Но глаза ее были закрыты. Кирилл нагнулся, подхватил Анку под коленки и понес к дому, не попадая в старые следы, зачерпывая через край ботинка плотный, слежавшийся снег. Идти трудно, но почему-то ему было очень важно донести ее до дома.