Текст книги "Фантазеры"

Автор книги: Владимир Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

– Юрий Евгеньевич, вы еще успеете побывать, хотя… – Татьяна Сергеевна бросила взгляд на его погоны и, перебив себя, спросила:

– Вы давно в театре были?

Юрий Евгеньевич понял взгляд на погоны: молоточки говорят о возможности службы на берегу – и начал рассказывать про последние спектакли, которые видел в Ленинграде.

– Вы театрал? Может быть, даже выступаете сами?

– Что вы! – испуганно сказал Юрий Евгеньевич.

– Прокол, мама, прокол. И потом, какой из Юрия Евгеньевича ЮП, он как-никак инженер-лейтенант. Понимаете, мама главный режиссер Театра юного полярника. У нас вся школа – сплошные актеры, знаменитость на знаменитости. Но вот беда, ребята кончат, и надо спектакль восстанавливать.

– Вы, Алеша, тоже играете?

– Что вы! Я сцены боюсь, но под давлением общественности исполню роль осветителя и завхоза. А вы не рисуете?

– Немного рисую.

– Здорово! Лялька точный глаз на нужных людей имеет. Гримера сюда тоже она привела.

– Я, Алеша, совсем чуть-чуть рисую.

– Ну, это мы еще посмотрим.

Дома Доватор пододвинул стул к подоконнику. «Уж если меня берут подмастерьем к театральному художнику, то надо потренироваться. Попробуем сначала БЧ изобразить в аксонометрии, а потом пойдут варианты».

Утром комната была припорошена страничками из блокнота. Доватор спал, положив голову на подоконник.

8

Корпус дрожит от работы пневматических молотков. Юрий Евгеньевич останавливается, телом ощущая эту дрожь, бормочет: «Рождение в грохоте» – и входит в кают-компанию.

Широкий стол, знакомые синьки разложены на столе. Напротив БЧ почти в полном составе. Нет только Столбова, он с монтажниками. По другую сторону человек согнул в кресле обтянутую синей робой сутуловатую спину.

– Встать, смирно! – командует Карпенко. – Боевая часть на беседе. Беседу ведет представитель НИИ.

– Вольно.

Представитель НИИ оборачивается:

– Виктор Николаевич.

– Очень приятно. Юрий Евгеньевич. Продолжайте, пожалуйста.

Виктору Николаевичу лет тридцать. Он, легко поигрывая карандашом, с удовольствием продолжает объяснение. Видно, приятно еще раз подытожить проделанную работу.

«Вот для сегодняшнего дня меня и заставляли сдавать черчение, а матросам сложнее, чем мне. Правда, Чернилов кончал техникум». Юрий Евгеньевич пододвинул к себе плотный лист бумаги и, внимательно слушая Виктора Николаевича, начал набрасывать в аксонометрии ту часть лодки, в которой располагалась БЧ.

«Да, а если с этим блоком будут какие-нибудь неприятности, то чинить его сможет только щуплый Гриценко, остальным туда не пробраться».

Юрий Евгеньевич на секунду представил себе тесноту подводной лодки, и, может по неопытности, ему показалось, что действовать в условиях, так четко изложенных на чертеже, будет мучительно трудно, если еще повреждена осветительная система.

Юрий Евгеньевич представил себе еще снисходительную неторопливость Столбова и врожденную нерасторопность Чернилова. «Клемаш поступил мудро, выбрав работу в управлении».

А Виктор Николаевич говорит уверенно, искренне считая, что все придуманное в НИИ ух как должно радовать людей на флоте. Это раздражает Доватора. Разглядывая аксонометрию, он вспоминает слова Бати: «Доведенная до предела рациональность должна выглядеть всегда прекрасно».

«Доведенная до предела», – повторяет про себя Юрий Евгеньевич. – Пожалуй, тут маленько недотянуто до изящества. Попробую предложить свой вариант. – Юрий Евгеньевич еще раз кидает взгляд на чертеж. – А если чуть-чуть изменить расположение панели и поставить еще одну переборку?»

– Виктор Николаевич, можно вас прервать на минутку?

– Пожалуйста, – чуть покровительственно разрешает Виктор Николаевич. – Вам что-нибудь неясно?

– Пока ясно. Но у меня разыгралась фантазия. Представьте себе: тревога, вышли из строя освещение и эта панель. А младший матрос Гриценко сломал руку. Кроме него, сюда, – Юрий Евгеньевич решительно провел карандашом по чертежу, – никто втиснуться не сможет. Потом, путь до боевых постов длинноват. БЧ не изолирована от остальных служб, а в походе… Вы можете возразить, что я связываю быт и расположение оборудования, но ведь в новой квартире мебель хочется расставить поудобнее.

– Прежде чем предлагать вам такую компоновку, мы в НИИ рассматривали вопрос со всех сторон и утверждали оптимальный вариант. Вы предлагаете иное?

– Да. Если здесь мы установим две переборки, в середине получится маленькая каюта. В ней два человека в непосредственной близости от боевого поста. На появившейся стенке мы укрепим панель, подходы к ней становятся доступны. Кроме того, пост может быть загерметизирован.

– Подождите, подождите. Тут есть рациональное зерно. А если вот так?

Через два часа Юрий Евгеньевич поднялся из-за стола и с уважением и некоторой завистью посмотрел на лист бумаги, на котором Виктор Николаевич заканчивал вариант новой компоновки. А тот, оторвавшись от листа, еще раз взглянул на плод их коллективного творчества и грустно засвистел:

– А теперь, коллега, нас ждут неприятности. Претворение в жизнь новой идеи сопряжено с ними. Без командира лодки у нас ничего не выйдет. Думаете, он поддержит?

– Поддержит, – неуверенно сказал Доватор.

– Зеленый вы еще. На него тоже жмут сроки. Ну ладно, пойдем.

Колесо времени, похожее на колесо старых пароходов, поскрипело и повернулось, и начались хождения. Юрий Евгеньевич даже подумал, что, знай он заранее, сколько их будет, дерзкая мысль тронуть утвержденный во всех инстанциях вариант не шевельнулась бы в его голове.

В одном Юрий Евгеньевич оказался прав: командир лодки посопел над чертежами, выслушал аргументацию, поглядел на лист с аксонометрической проекцией и сказал:

– Изящно вышло.

Кавторанг употребил слово, которое часто произносил Батя, и это было похвалой.

К счастью, почти все «инстанции» в этот момент находились тут же на Севере. У Доватора слегка перепутались в голове дни недели, но наконец последние бумаги подписаны. Оставалось немногое: начать и кончить и уложиться в те же самые жесткие сроки, которые отводились раньше на монтаж.

Теперь дни уже не путались, они сливались в один. Спор о том, умны или глупы дельфины, стал далеким и детским. Проблема, насколько тщательной должна быть уборка, тоже отодвинулась куда-то в дальний угол. Взаимоотношения с командой складывались примитивно просто: работали вместе и до упора, словно монтаж вообще был делом не завода, а самой команды. Так прошли три недели…

9

От крыльца видно море. От крыльца видны сопки, уже плотно прикрытые снегом. Доватор подумал, хоть здесь и мало солнца, зато лыжный сезон что надо. И сразу вспомнил Урал и то, как они с Батей идут вниз по вихляющей просеке.

Впереди белое полотно плотно окантовано соснами, и надо не прозевать поворот. Кренились лыжи, крепление врезалось в валенки. Внизу, повизгивая от нетерпения и страха, подпрыгивали одноклассницы… Впереди Батя. Снег за его спиной вскипает буруном. Доватор догоняет его по уже проложенной лыжне, чуть поворачивает в сторону, и потом они идут рядом по пологому склону.

– Почему вас так давно не было видно, Юрий Евгеньевич? – Доватор повернулся. Татьяна Сергеевна старательно постукивает по крыльцу сапогами, сбивая подтаявший снег. – Вы сегодня отдыхаете?

– Отдыхаю.

– Тогда идемте. Лялька очень интересуется, когда же наконец придет лейтенант Юра, которого Булька укусила. Алексей тоже… А вот и он, легок на помине.

– Юрий Евгеньевич, здравствуйте. Юрий Евгеньевич, выручайте.

– Попробую.

– Давайте сразу в Дом офицеров, я один с декорациями зашиваюсь намертво.

– Алеша, имей совесть.

– Мам, имею. Мы пойдем, мам.

– Это уж как Юрий Евгеньевич.

– Идем, Алеша. Только учти, из меня лишь подмастерье.

– Жду ужинать. Алеша, проследи.

В комнате пахло красками. На подрамнике загрунтованное полотно, набросок углем.

– Говоришь, один работаешь, а тебе милая девушка помогает, – Юрий Евгеньевич кивнул на холст.

Алексей вздохнул и повернул подрамник к стене:

– Помогает или мешает…

– Не ты первый, не ты последний этот вопрос решаешь. Поссорились?

– Не знаю…

– Какие нужны декорации?

– К «Ромео и Джульетте», – грустно сказал Алексей.

– Ага. Венецианское небо и берег моря. Каравеллы с гнутыми носами и на форштевне богиня, вырезанная из бревна, с лицом… – Юрий Евгеньевич кивнул головой в сторону перевернутого подрамника.

– Грандиозная идея! Ведь она, – теперь Алексей кивнул в сторону перевернутого подрамника, – играет Джульетту. Ромео идет по набережной, и ему всюду чудится ее лицо.

Пахло красками. Рука отвыкла от кисти, но постепенно Юрий Евгеньевич втянулся в работу. Говорить не хотелось. Юрий Евгеньевич посмотрел на часы. Уже одиннадцать вечера. Алексей вздохнул:

– Ну и попадет мне от мамы. Домой, и обязательно к нам.

По лестнице поднимались медленно. На площадке темно, но Алексей ловко попал ключом в замочную скважину, распахнул дверь:

– Проходите, Юрий Евгеньевич.

– Проходите, Юрий Евгеньевич, – эхом прозвучало из глубины квартиры. – Алексей вас совсем замучил.

Доватор вошел в переднюю, и в это время с площадки раздалось чуть слышное: «Алеша».

– Юрий Евгеньевич, мама, простите, я сейчас.

Знакомая кухня. Знакомая карта во всю стену. Алексея нет. Над его чашкой уже опал пар.

– Много сделали?

– Немного моря, немного неба. Каравеллу у пирса набросали. На форштевне будет девушка с лицом Джульетты.

– Это, конечно, идея Алексея?

– Начал я, а он развил.

– Он эту идею и сейчас развивает на площадке. То мирятся, то ссорятся.

– У всех так…

– Не знаю. Мне с Антоном ни разу не удалось поссориться.

– Не может быть.

– Не верите? Я сама не верю, только ни разу так и не удалось… – Татьяна Сергеевна посмотрела на карту. – Нам всегда некогда было. Познакомились на набережной около Эрмитажа. Он с друзьями на танцы в Мраморный зал шел. Я в театральном училище была. Девчонки мне говорят: «Дура!» Антон еще не кончил училища, когда мы с ним поженились… Ни комнаты, ничего… Когда я на третьем курсе была, Алешка родился. Антон тут уже закончил. Мне комнату снял, а сам на Север. Получилось: я в Ленинграде, он на Севере. Не смогла я так. Взяла академический и сюда. Так и осталась я без профессии, вернее, с трудной профессией жены морского офицера.

И Татьяна Сергеевна посмотрела на карту.

Словно в фантастическом кинофильме, Татьяна Сергеевна увидела тело подводной лодки, которая плавно движется вперед, сквозь синюю толщу воды. Металлический дельфин, начиненный умными механизмами и живыми теплыми людьми.

Она знала многих из них. Она знала, как они смеются и как шутят. Она знала силу их рукопожатий. Она помнила руки одного из них, помнила его руки всем телом, помнила их ночью, ощущая недобрую пустоту постели, помнила их утром, наполненным капризами маленькой Ляльки и хлопотами на кухне.

Татьяна Сергеевна снова взглянула на карту. Юрий Евгеньевич тоже посмотрел на карту и подумал, что люди, по утрам раскрывая газеты, не представляют себе, как напряженно живет флот для того, чтобы они жили спокойно…

Юрий Евгеньевич виновато усмехнулся. Он, как и те штатские, просматривающие утром газеты, еще не представляет себе, что чувствуют те, в походе. И еще Доватор подумал, что через походы проходит не только офицер, но и его семья, и что аскетизм для подводника – это правило поведения.

Часы показывали двенадцать. Доватор попрощался. Татьяна Сергеевна сказала: «Заходите почаще». На лестнице Алексей все еще шептался о чем-то со своей Джульеттой.

10

Пауза пришла неожиданно. Смолкли пневматические молотки. Матросы получили короткий роздых перед новым штурмом. У монтажников произошла какая-то путаница, и они разбирались в ней.

И опять большая приборка. Юрий Евгеньевич Доватор прошелся по коридору. Опять старательно работает Карпенко, опять бездельничает Столбов, и ему подражает Гриценко, опять придется повторить приборку.

«Может быть, отпустить Карпенко? Вбить клин в коллектив? Поставить по стойке «смирно» и без всякого обсуждения раздать «фитили»? Это Столбову, который на монтаже трудился, как бог при сотворении мира!» – Юрий Евгеньевич круто повернулся:

– Прошу всех ко мне.

– Есть! – весело отозвался Карпенко. Столбов недовольно повел плечами. Крутнул головой Мищенко, ожидая спектакля.

Встали полукругом, не выпуская из рук ветошь, полотерные щетки и швабры.

– Знаете, поэт и ученый Гастев писал, что любой интеллигентный человек вынужден делать девяносто процентов скучной работы, чтобы десять процентов времени отдать творчеству. Сейчас уборка идет неравномерно. Мне не хочется лишать вас снова нескольких часов увольнения. Поэтому прошу усилить рвение.

– Разрешите обратиться, товарищ инженер-лейтенант?

– Обращайтесь, товарищ Столбов.

– Скажите, почему вы тщательнее всего наблюдаете за тем, что не доставляет матросам удовольствия? Вы как-то говорили: «С позиции превосходства один шаг до жестокости». Вам не кажется, что человек может использовать не только свое умственное или физическое, Но и служебное превосходство во зло?

– Безусловно, Игорь Александрович, может. Вы удовлетворены ответом на вторую часть вашего вопроса?

– Так точно, однако… Я начал…

– Понимаю, вас интересует, почему же я с таким, вам кажется, недобрым вниманием наблюдаю за тем, как вылизывается пыль. А вы не задумывались, почему фрегаты во всем мире, я не имею в виду пиратов, всегда отличались образцовой чистотой? И еще: почему именно на русском флоте эта чистота доводилась до блеска?

– Раньше не задумывался, но… – Столбов сделал паузу, глаза у него сузились, и он продолжал небрежно: – Мне кажется, это происходило потому, что господам офицерам было выгодно держать матросов в максимально отупевшем и забитом состоянии. А когда матросы пошли в революцию, офицерье выдвинуло из своей среды таких, как адмирал Колчак…

– Далеко мы заехали. Но вы не учли, что еще со времени Крузенштерна, который повел русские корабли впервые в кругосветное плаванье, русский матрос обладал широким кругозором. Дальние походы развивали весь экипаж. Если вы почитаете Станюковича, то увидите, кроме жестокости и службы, между офицерами и матросами даже тогда, несмотря на все кастовые предрассудки, возникали зачастую неформальные теплые отношения.

– Ну да, верного денщика и барина.

– Нет, старшего и младшего друга, причем иногда младшим оказывался офицер. А блестящая чистота на корабле помогала людям сохранить здоровье, спасала от лихорадок и эпидемий.

Но главное не в этом. Вам еще незнакомо состояние апатии, тоски, то, что теперь называется депрессией, когда человеку все становится все равно. Однако психиатры и психологи знают, что подобные состояния начинаются с внешней неопрятности. Знаете, все мы живем по синусоиде, даже по двум: одна психологическая, другая физиологическая. Обычно, когда физически мы в максимуме, то психологически где-то в минимуме, потом наоборот. У разных людей это по-разному. Но самое страшное, когда вершины совмещаются в минимуме, тогда кончается синусоида и начинается прямая депрессии. Вот чтобы этого не произошло, и существует воспитание культуры человека и воинский устав.

– Воинский устав существует ух сколько, – сказал Гриценко, – а психология наука молодая.

– Правильно. Правила поведения сначала создавались опытным путем, как мы сейчас бы сказали, методом проб и ошибок, а потом уж пришли психологи и кое в чем разобрались, что-то сумели подсказать.

И еще одно: во время революции флот выдвинул не только Колчака. Были офицеры, которые сразу встали на сторону революции. Основная часть придерживалась такого рассуждения: «Мы люди двадцатого числа (двадцатого числа офицеры на флоте получали зарплату), мы тоже почти пролетарии, а флот создан всем государством, поэтому должен служить правительству, которое изберет народ. Посему флот не должен принимать участия в революции; ибо на чью сторону он встанет, тот и победит».

– Благородная позиция, – задумчиво сказал Карпенко.

– Не совсем. Она возникла из-за того, что офицеры стояли в стороне от народа и не понимали – матросы это тоже часть народа, а они уже сделали выбор. Кроме того, строевые офицеры все были из дворян, пусть многие и не владели личным состоянием, но у многих старшие братья, отцы и деды были помещиками и богатыми людьми. И все же лучшая часть офицерства, пусть не сразу, но пришла в революцию. Вы удовлетворены ответом, товарищ Столбов?

– Не совсем.

– Что ж, доспорим в другой раз, а сейчас, – Юрий Евгеньевич посмотрел на часы, – до построения на увольнение осталось сорок минут, прошу приналечь на приборку и не опаздывать в строй.

Через двадцать две минуты запыхавшийся Карпенко доложил:

– Приборка окончена.

– Пусть БЧ готовится к увольнению.

– Есть. – И уже в дверях растерянно: – А вы принимать не будете?

– Я занят. – Доватор уткнулся в схему, – Надеюсь, вы меня не подвели.

За две минуты до построения Юрий Евгеньевич вышел в коридор. Столбов уже в форме первого срока старательно протирал подоконник. Сделав вид, что ничего не заметил, инженер-лейтенант повернул обратно.

11

Дверь распахнулась без стука. В комнату влетел чемодан и шлепнулся на постель. Доватор улыбнулся недоверчиво: так входить мог только Клемаш… «Здесь? Любитель асфальта? Или его уже поперли из управления?» Точно на чемодан легли перчатки.

– Клемаш, бродяга, входи!

– А откуда ты знаешь, что это я? – раздался веселый голос из коридора, и Клемаш вошел. Шинель в талию, плечи как влитые. На такие плечи можно сразу класть погоны капитана третьего ранга как минимум. А фуражка, а козырек! Интересно, куда патрули в Москве смотрят, или они насчет морской формы некомпетентны? Доватор пошел навстречу, растопырив руки.

– Ну и шикарным ты мариманом в Москве стал. Тебя что, на флот отправили? У меня тут место для второй койки имеется.

– А я распорядился.

И действительно, два матроса уже вносили койку. Старшина шествовал с одеялом и бельем. Старшина шествовал почтительно.

«Ну и ну, – подумал Доватор, – меня так не встречали».

– Слушай, почему к тебе наш старшина проникся такой любовью?

– Знает, прибыл представитель из центра. Сначала он опешил, увидев мои погоны, а потом решил, что я переодетый капитан первого ранга…

– Шику от тебя, Клемаш, как пыли от… – Доватор запнулся.

– Хорошо, что тебе в голову не сразу приходят непочтительные сравнения. Ты как-то забываешь – перед тобой представитель центра. Мы еще посмотрим, кто раньше адмиралом станет.

– Брось. Ты настолько любишь жизнь во всех ее проявлениях, что ни на какие самоограничения не способен, хотя бы того требовала карьера.

– Да, в адмиралы я не собираюсь. Тут нужна слишком большая целеустремленность. А устроился ты шикарно. Какой вид из окна!

– Пойдем в сопки?

– Думаешь, что лежит в моем шикарном чемодане?

– То ли коньяк, то ли водка.

– За кого ты меня принимаешь? Там свитер, лыжная шапочка и стриксы. Между прочим, две пары, финские к тому же. Сейчас помрешь от восторга.

– Ну, Клемаш, спасибо! Умных офицеров держат у нас в управлении. Но самое мудрое, что сам приехал… Подожди, тут один человек в доме есть, я у него мигом лыжи возьму.

– А у человека случайно не тридцать пятый номер ботинок?

– Нет, Клемаш, у человека сорок второй, если не сорок третий. Он из десятого класса, очень, я должен сказать тебе, симпатичный человек.

– У него, конечно, сестра есть.

– Есть. Прелестное к тому же существо. Глаза серые, огромные серые глаза.

– Ну я, кажется, вовремя приехал. Познакомишь?

– Не знаю.

– Смотри не зажимай, а то на свадьбу прилечу, но пить не буду. Ну ладно, пошли добывать лыжи. Как девушку зовут?

– Ляля. Если настаиваешь, пошли вместе, только ты учти, у нее злая собака и строгая мама.

– Переживем.

– И Ляле пока пять лет.

– Серьезно? Нет, серьезно? – Клемаш придвинулся вплотную, посмотрел на Доватора, махнул рукой. – Ладно, иди один добывать лыжи. Я с ней потом познакомлюсь. Когда она подрастет, ты как раз повзрослеешь настолько, чтобы думать о домашнем очаге. Только учти, ты уже станешь старым осьминогом, покрытым плотным слоем плесени, и девушки на тебя смотреть не захотят.

Снега было еще мало, но наст лежал прочный, спрессованный морозом и ветром. Клемаш и Доватор шли рядом, пружинили палки. Над пологими белыми сопками то тут, то там подымались черные обломки скал. За ними в лощинах ветра совсем не было. Остановились. Клемаш ловко раскурил трубку и, прислонившись к скале, с удовольствием оглядел друга:

– А ты поджарый, как хорошая борзая.

Доватор снял лыжи, примял ботинками снег и повторил медленно:

– Ты очень мудро поступил, Клемаш, что приехал.

– Не я мудрый, а начальство. – Клемаш постучал трубкой по скале, словно проверяя прочность камня. – Что, жизнь у водопада оказалась сложнее, чем думал? Сложнее и скучнее?

– Не в этом дело. Понимаешь, на лодке среди офицеров я самый маленький и по возрасту, и по званию. Тут есть свои плюсы и минусы, но отношения на равных пока не сложились. Личный состав БЧ… Это система уравнений со многими неизвестными.

– Не усложняй жизнь. Ты был вполне приличным помкомвзвода в училище. Как-то в гальюне я даже слышал, как первокурсники слагали оду в твою честь.

– Насчет оды ты изобретаешь. А первокурсники совсем другое дело.

– Ода не изобретение, а гипербола. А ребята здесь такие же самые, хотя у них на полупогончиках нет ни якорей, ни белого канта. Они кончали те же школы или техникумы, но пролетели на конкурсе в институт и теперь с первого дня считают, сколько времени осталось до демобилизации.

– В том-то и дело, что они дни считают.

– А ты не считал дни до отпуска?

– Считал, но по-другому! Я не могу еще толком сформулировать, но по-другому. Есть у меня такой Чернилов, невысокий крепыш. Бывает, вхожу в кубрик, всех вижу, а его нет, не вижу. Зато Миша Карпенко – фигура, тут у меня контакт с первого дня. Столбов – красавец парень и эрудит к тому же. Смотрит на меня снисходительно с высоты своего роста… Была тут у нас одна петрушка: небольшой авральчик недельки на две. Все работали любо-дорого. Я уже думал, что из меня флотский Макаренко выработается. Только кончился аврал, и начались сложности.

– Опять все усложняешь. На флоте есть устав, и он регламентирует человеческие отношения. Не жди жизни у водопада.

– Уже не жду, а веду жизнь Диогена.

– Диогена?

– Да, только бочка у меня металлическая, и по ней все время лупят кувалдой.

– Понятно. Идет сборка ладьи великого викинга.

– Ты удивительно догадлив, Клемаш… Ты посмотри на здешние березы, почти над землей стелются, и какой ствол гнутый.

– Я-то думал, пойдем в сопки, и мне командир БЧ с господствующей высоты покажет оперативный простор, на котором предстоит действовать его лодке. А он про березы… Знаешь, чему я рад?

– Чему?

– Что лодка пока еще стоит на стапелях.

– А как мы устаем…

– И все-таки хорошо, что лодка на стапелях. И хотя я, как представитель центра, должен бы мечтать о том, чтобы она как можно скорее ушла в свой первый поход, хочу, чтобы она здесь простояла подольше.

– Почему?

– А вдруг ты за это время повзрослеешь?

Наст прихватило морозом и слегка припорошило свежим снегом. Юрий и Клемаш скользили рядом, не связанные лыжней. Длинный пологий склон тянулся, казалось, до самой бухты. Перехватив посредине палки, они, словно два конькобежца на огромных коньках, начали разгон. Доватор вырвался вперед и, не сбавляя скорости, резко затормозил у высоких валунов у самого края берега. Клемаш подлетел следом, и они остановились, прислонившись друг к другу плечами, и смотрели, как вздрагивает вода от винта пробегающего катера.

– Так ты думаешь, мне нужно повзрослеть? – задумчиво спросил Доватор.

– Думаю, нужно.

12

Ночью раздался стук в дверь. Доватор вскочил.

– Через десять минут вы должны быть на пирсе, – сказал оповеститель и исчез в темноте.

Выскакивая из подъезда, Юрий Евгеньевич заметил, как впереди мелькнула серая шубка Татьяны Сергеевны. На пирсе офицеры подлодки стояли плотной группой. Доватор подошел к ним и только тут увидел, что недалеко от воды стоит еще одна группа. Скользнул прожектор, блеснуло золото адмиральских звезд на погонах.

– Возвращаются лодки, – сказал старпом с легкой завистью.

– Возвращаются наши субмарины, – уточнил капитан второго ранга Теплов, употребив почему-то слово, принятое на флоте в начале века. – Не волнуйтесь, молодые, на вашу долю хватит.

Их ждали, но они возникли неожиданно, словно выпрыгнули из темноты. Команды замерли на палубах. Подлодки почти бесшумно скользнули к пирсу.

Юрий Евгеньевич уже давно знал из тех неизвестно откуда возникающих разговоров, что команды успешно выполнили задание. Казалось, самое трудное было у экипажей позади. Оставался путь домой, путь к пирсу родной базы. Тревожные вести отсутствовали, но все равно поход есть поход, и кончается он лишь тогда, когда командир, сойдя на берег, отдает свой короткий рапо́рт.

Командир медленно сошел по трапу, вскинул руку к козырьку:

– …Задание выполнено.

Волна пошлепывает по пирсу. Короткое:

– Служу Советскому Союзу.

Рукопожатия. На черном блеск пуговиц. И в эту строгую суету, регламентированную уставом, ворвалась серая шубка. Она припала к шинели командира отряда. И черные шинели отодвинулись. И казалось, что на пирсе остались только двое: моряк и женщина, которая его ждала. Только Доватор от растерянности был невдалеке, и только он услышал шепот:

– Мне позвонили пятнадцать минут назад. Сказали, если хочу, могу встретить. Мне сначала показалось нехорошо перед остальными женами: ждали вместе, а встречаю одна… Хотела не идти, только не смогла… У нас говорят, тебе адмирала дадут.

– Не это главное, – прозвучал усталый голос.

13

«Не это главное». Эту фразу, сказанную вконец усталым человеком, Доватор вспоминал ежедневно. Нет, он не боялся за себя, очевидно находясь еще в том возрасте и в той физической форме, когда личное бессмертие принимается как аксиома. Но матроса Карпенко и капитана второго ранга Теплова он не мог ставить под удар и потому внимательно следил, чтобы не пижонил Гриценко, чтобы Столбов работал не только с порывом, но и с монотонной добросовестностью.

Юрий Евгеньевич чувствовал – это раздражает Столбова, но проверял каждую пайку.

Доватор понимал: спор между ним и Столбовым еще не закончен. И еще Доватор понимал, что один благодушный вид Карпенко раздражает Столбова, и потому старался, чтобы они не работали вместе. Но людей не хватало, и было ясно – для последней проверки приборов хорошо бы соединить физическую силу Карпенко с технической виртуозностью Столбова. Однако…

– Товарищ инженер-лейтенант, дайте мне Карпенко в помощь, и мы за два дня проверим, – предложил вечером Столбов.

– Я подумаю, – отозвался Доватор.

– Вы последнее время следите за тем, чтобы я не работал вместе с Карпенко. Почему? Боитесь, что слишком заметна будет разница… – Столбов замолчал, не закончив фразы.

– Знаете, Игорь Александрович, во времена средневековья в хорошем обществе было принято колко шутить над знакомыми и незнакомыми. А в эпоху Возрождения в Италии народ как бы вышел за стены своих городов и вынес в свет вежливость и простое человеческое внимание к другим. Было выпущено «Галатео» – прекрасное руководство, оно учит вежливости и деликатности, тому чувству культуры, которое у некоторых бывает врожденным…

– Вы сообщаете мне это из деликатности, товарищ инженер-лейтенант?

– Нет, для справки, товарищ старшина второй статьи.

14

В комнате пахло скандалом и красками. Джульетта смотрела в стену, и спина у нее обиженно вздрагивала. Алексей крутил кисть между пальцами.

– Ася, вы прекрасно играли, – сказал Юрий Евгеньевич, надеясь притушить начинающуюся ссору.

– Вот видишь, – сказала Джульетта, – все говорят, что я хорошо играла.

– Слишком хорошо, – сказал Алексей, – прямо жила на сцене.

– Ты дурак, Алешка, – сказала Джульетта и медленно выплыла из комнаты.

– Эх вы, люди, мыши и лошади! Прости, Алексей, я хотел помочь, но, видно, напортил. Никак не привыкну, что есть ситуации, когда лучше не помогать.

– Да нет, Юрий Евгеньевич. Я сам виноват или Аська. Не могу видеть, как она на сцене с этим Ромео…

– Но ведь роль требует.

– А мне, думаете, от этого легче?

– Вечная проблема… Любовь и искусство… Ты не унывай, Алеша, намного хуже, когда нет ни того, ни другого.

– Я не унываю, – сказал Алексей и растерянно посмотрел на сломанную ручку кисточки. – Я не унываю, только школа надоела. Смотрят все на тебя как на маленького, хоть вытянулся на сто семьдесят шесть сантиметров. Я не против физики и математики. Я даже литературу готов учить, но не по-школьному. И чтобы со мной на равных.

И с Аськой надо все по-другому, ведь взрослые мы уже. Взрослые! Неужели это совсем не заметно?.. А тут еще тройки пошли, мать волнуется. Не могу видеть, как она волнуется. И так она всю жизнь из-за отца, а тут еще я добавляю. Может, я урод какой-то?

– Нет. Ты старше своего социального положения, и отсюда все неувязки.

– Я часто думаю, тем, кто жил раньше, было легче. Понимаю, когда вы в школу ходили, была война и так далее. Но в школе, с занятиями и…

– С занятиями ты, пожалуй, прав. Мы относились серьезнее и потому учились легче. А в остальном жилось так же, как тебе.

– Вот у вас фотография на столе. Хорошее такое лицо, и только фотография. Где она теперь?

– Замужем.

– Как же так получается?

– Так и получается.

– А потом еще что-то было? Я имею в виду серьезное.

– Было.

– А мне кажется, у меня после Аси уже ничего быть не может. Если мы с ней поссоримся, то личная жизнь сразу кончится. У вас так было?

– Было.

– А почему так происходит и кто в таком случае виноват? Я иногда думаю, что Аська во всем виновата, потом считаю наоборот.

– А тут не бывает ни правых, ни виноватых, каждый поступает так, как ему велит логика его характера. И еще люди не всегда понимают друг друга. Все-таки слова в значительной степени символы, а у чувства тонкие оттенки. Вот тебе Ася «дурак» сказала. От такого «дурака» я бы на стенку от счастья полез.

– В самом деле?

– В самом деле.

– Юрий Евгеньевич, вы, наверно, умный человек?

– Иногда бываю, как все мы.

– А счастье два раза мимо. И во второй раз вы, наверно, уже совсем взрослым были. Почему же такое происходит?

– Сначала, видно, не повезло. А во второй раз не сумел думать за двоих. Между нами были километры. Она умела ждать… Она вначале без всякой надежды весну и целое лето ждала. Потом я прилетел и снова улетел. Она письма писала, а я не отвечал…

– Как же так?

– Я с ней разговаривал и думал – она слышит. А в письмах, мне казалось, я ничего не скажу. Я каждый день с ней разговаривал, а ей письма были нужны, любые письма… А теперь мне хочется писать подробные письма, да некому.

– А тогда вы этого не понимали?

– Не понимал.

– Зато, если еще раз вы кого-нибудь встретите, вы уже никаких ошибок не сделаете.