Текст книги "Фантазеры"

Автор книги: Владимир Белов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 11 страниц)

Домой Юрий написал про концерт, про кавалеристов. У командира вместо двух кубиков в петлицах поблескивали три шпалы, видно, те кавалеристы были сверхособого назначения. Ночью эскадрон уходил на секретное задание, писал он. Трубач сыграл специальный сигнал под окнами Юркиной спальни, и подполковник простился с Юркой.

В Москве мама задумчиво улыбнулась, читая письмо, и ничему не поверила. Отец сказал раздраженно:

– Что делать с его фантазиями? – И озабоченно добавил: – Может, показать мальчика врачу?

4

Шел футбольный матч между первым и третьим отрядами. И вдруг из охрипшего репродуктора, который весь день дневалил над стадионом, донеслось:

«Сегодня, в четыре часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны германские войска напали на нашу страну, атаковали наши границы во многих местах и подвергли бомбежке со своих самолетов наши города – Житомир, Киев, Севастополь, Каунас…»

Первая мысль: диктор ошибся. А в репродукторе хрипело:

«Эта война навязана нам не германским народом, не германскими рабочими, крестьянами и интеллигенцией… а кликой кровожадных фашистских правителей Германии».

Остановился физрук лагеря – длинный Коля Полянкин. Замерла команда первого отряда. Нападающие третьего медленно, в такт доносившимся словам перепасовывались мячом. Мяч ходил точно по равнобедренному треугольнику, словно ядро, разрезая молодую июньскую траву. И голос диктора: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

И тут центр третьего отряда рванул на прорыв, за ним метнулись левый и правый край. Они прошли сквозь вяло шевельнувшуюся защиту. В воротах застыл Генка Ватагин, вратарь милостью божьей. Левый крайний с ходу ударил по воротам. Мяч пролетел у плеча Ватагина, а он даже не поднял руки.

– Гол! – выкрикнул центр нападения.

– Победа будет за нами! – яростно выдохнул правый край.

Мяч, отскочив от сетки, запрыгал в воротах, словно рыба в неводе. Юрка окончательно понял, что началась война.

В Мячкове щели копали вручную, землю не вывозили и днем маскировали еловыми ветками. Казалось, у корпусов растут длинные братские могилы.

Зеленые сумки противогазов, перекинутые через плечо, носил весь лагерь. Ждали газовых атак, ждали учебных тревог.

В два часа ночи взвыли сирены. Полусонные ребята с одеялами на плечах потрусили к недостроенным щелям. Невдалеке ударили зенитки, ухнули взрывы фугасных бомб. Со свистом пошли к земле серии зажигалок. А зенитки все били и били из-за огромного горохового поля, которое принадлежало лагерю.

На той стороне поля гражданский аэродром, в лесу военный – тайна, которую свято хранил весь лагерь.

На дне щели лежали матрасы, сидеть было удобно. Но Юрка потерял противогаз и нервничал – заметят, попадет. А газов Юрка не боялся: в кармане лежал носовой платок. «Пописаю на платок и буду через него дышать. Неприятно, но терпеть можно. Говорили, страшнее всего иприт».

Вздрогнула земля, раздался грохот, и мелкие капли брызнули Юрке в лицо.

– Иприт, достаньте индивидуальные пакеты, – звонко сказала Елена Прекрасная.

– Обыкновенная вода, – сказал доктор, – пробило трубу водопровода. Кто не умылся перед отбоем, может это сделать сейчас.

Вода прибывала медленно. Елена подбирала ноги, и доктор называл ее княжной Таракановой.

После тревоги Юрка спал крепко. Подъем в лагере сыграли на час позже, отменили утреннюю линейку, и сразу после завтрака все пошли в лес искать зажигалки. Там уже окапывали небольшие пожары колхозники и работницы с ткацкой фабрики. Но зажигалок было так много, что работы хватало на всех.

Пробив кроны деревьев, они врезались в землю и, как правило, зарывшись мордой в грунт, гасли сами, но иногда от них начинали тлеть корни и мох. Тогда зажигалку вытаскивали за стабилизатор, забрасывали бомбу и тлеющую нору свежей землей.

В стороне от протоптанных тропинок, где дугой согнулась старая береза, росли две сосны, плотно прижавшись друг к другу. Недалеко от них огромный муравейник, сеть узких дорожек – настоящие муравьиные автострады. Юрка часто бывал здесь и, глядя на муравьев, думал про жизнь этого огромного города.

Сегодня, проскользнув под дугой старой березы, которая давно перепутала, где земля и где небо, Юрка замер – прямо в середину муравейника вошла зажигательная бомба. Муравейник тлел внутри, и муравьи сновали в разные стороны.

Небо было чистое, безоблачное. На нижнем высохшем суку толстой сосны висел Юркин потерянный противогаз.

Муравьи метались по муравейнику. Это был первый искалеченный войной дом, который увидел Юра.

5

Лагерь вернулся в Москву. Родной подъезд. Рядом большой деревянный ящик с желтым песком. На нем, как выгоревшая на солнце пожухлая трава, брезентовые рукавицы.

В комнате на всегда блестевшей поверхности буфета и пианино – пыль. В коридоре нет бабушкиного зонта. Институт тети Маши эвакуировали в Новосибирск, и бабушку уговорили уехать.

Вечером завыла сирена тревоги. Заголосил Пушок. Юра стоял у входа в бомбоубежище, готовый гасить зажигалки. Грохотали зенитки. И вдруг откуда-то, с самого верха, прорываясь сквозь этот грохот, донесся нарастающий свист.

Фугаска, заканчивая свою смертельную параболу, ударила в соседний пятиэтажный дом. Земля качнулась. Люди в бомбоубежище повалились друг на друга. Юра рванул мимо дежурного. По небу шарили прожекторы. С крыши Дома полярников била зенитная батарея.

В соседнем доме зиял проем чудовищной красной кирпичной арки. Три нижних этажа вырвало взрывом. Это было как театральная декорация – дом в разрезе. На третьем этаже на узенькой площадке прижалась спиной к стене женщина в белой ночной рубашке. Над ней раскачивался желтый обнаженный маятник огромных старинных часов.

Через несколько дней следующая бомба угодила в церковный двор, другая в бывшее немецкое консульство. Ходили слухи: немцы бомбят его специально, чтобы уничтожить секретные документы. Но дело было не только в этом. Улица Воровского была почти последним рубежом перед немецкими самолетами, рвавшимися к Кремлю.

На Доме полярников стояла зенитная батарея, с Никитского бульвара поднимались белые тела аэростатов заграждения.

Карта с красными флажками. Ее, как в дни Испании, повесил на стенку отец. Юрка все ждал и ждал: если не сегодня, то завтра флажки перейдут в наступление, и немцы стремительно покатятся назад, и там, в далеком Берлине, взметнется алый флаг пролетарской революции, и над миром прозвучит «Рот фронт!».

Когда рассказывали о бомбе, которая не взорвалась, то говорили, что в капсюле лежала записка: «Чем можем, тем поможем». Это, мол, немецкие коммунисты помогают нам. И Юрка не понимал, что первая длинная очередь, вытянувшаяся от керосиновой лавочки по Большой Молчановке, была предупреждением о долгой, тяжелой войне – войне на выдержку, войне на выносливость.

Вечером, выскочив из подъезда, Юрка увидел покатые крупы лошадей. Стреноженные кони уткнули морды в кирпичную стену, об нее обычно играли в штандер. Походная кухня. Только грузовик и тупые рыльца минометов, торчащие из-под брезента, напоминали о реальности прифронтового города.

Еще не понимая, откуда лошади, Юра услышал негромкий окрик:

– Доватор!

– Я. – И в следующее мгновение он прыгнул и, как маленький, уцепился за твердую шею лейтенанта Почеткова.

– Вот и встретились, малыш.

– А у вас шрам, – сказал Юрка и притих.

– Чего примолк, малыш? Сбегаешь в магазин?

Сунув в карман штанов две красные тридцатки, Юрка взял сразу в карьер и рванул на Арбат к гастроному. Кафельный пол, кафельные стены, будничное позвякивание касс и голоса продавцов и покупателей.

– Мальчик, рано вино покупать, – рассердилась продавщица.

– У нас во дворе кавалеристы, лейтенант просил.

Продавщица улыбнулась и протянула Юре лимон:

– Лимон от меня твоему лейтенанту.

Потом они сидели втроем: комэск Почетков, комвзвода Крендель и Юрка – хозяином дома. В темных толстых стеклах старинного буфета отражался несолидный хохол Почеткова, узкий профиль Кренделя, черный чуб падал ему на лоб.

Окинув взглядом окна, плотно затянутые шторами, младший лейтенант Крендель сказал:

– Чтобы окна светились.

– За после войны, – сказал Почетков, и они встали. Юрка метнулся к буфету, достал коробку довоенных вафель.

– Угомонись, Доватор, а то будет тебе от мамы.

– Что вы? Она у меня мировая. Только теперь все время на работе. И папа тоже.

Погашена лампа. Окна нараспашку. Август сорок первого года дышал тополиным настоем, запахом перегретого асфальта и птичьим пометом.

– Ты после лагеря Лену видел? – глухо спросил Почетков.

– Нет, но она звонила, телефон оставила, сказала, что уезжает на окопы.

– Где телефон, Доватор?

Почетков ушел в коридор и долго говорил по телефону с Лениной мамой. А Юрка заснул прямо на диване и уже не чувствовал, как его укладывали, не слышал громкого звонка и голоса запыхавшегося бойца: «Товарищ лейтенант, вам пакет». Во дворе зацокали копыта и взревел грузовик.

Утром, стоя в синих трусиках у окна, Юрий читал:

«Мировая мама, простите за беспорядок, нам пора. Ваш сын заснул, уложили как сумели. Он хороший парень. Если не возражаете, придем в гости после победы.

Командир эскадрона лейтенант Почетков.

Комвзвода мл. лейтенант Крендель.

Юрка, малыш! Спасибо за ужин. До свидания. Береги маму. Позвони Лене, она должна вернуться через месяц. Расскажи ей, как мы вечеряли. Зажигалка тебе на память. Дыши весело, люби флот, вспоминай конницу и нас тоже».

В конце листа летели кони и поверх профили лейтенанта Почеткова, младшего лейтенанта Кренделя, лица бойцов. Среди них Юрка узнал себя, только у него была не буденовка, а бескозырка.

На краю стола, поблескивая чернью и сталью, лежал небольшой пистолет. Юрка взял его в руки и прицелился в карту, туда, где коричневой кляксой, расползаясь в разные стороны, лежал фашизм, Юрка нажал на курок. Щелчок, и на конце пистолета заплясал узкий прозрачный огонек. Юрка глубоко вздохнул, и впервые с начала войны у него по щекам потекли слезы.

6

По квартире мечется соседка, взмахивая полными руками, повторяет: «Неужели сдадут? Неужели сдадут?» По щекам катятся крупные слезы. Радио сообщило: в одиннадцать часов будет передано правительственное сообщение.

Мать стоит у окна. Три рюкзака, выстроившись по росту, замерли у дверей – может быть, придется уходить пешком. Маленький Юркин, самый большой для папы. Но уже неделю отец круглые сутки на своем автозаводе. Мать смотрит на уцелевшую крышу дома номер восемь, на желтый параллелепипед Дома полярников, смотрит и ничего не говорит. Юрка не выдержал и улизнул из дому.

Город непривычно пуст. По улице Воровского, мимо аптеки, мимо булочной, мимо сапожной мастерской, Юрка вышел на Арбатскую площадь. На углу, у перехода к Художественному кинотеатру, круглые электрические часы. Минутная стрелка застыла перед очередным прыжком. Стрелка прыгнула, и Юрке показалось, что внутри часов маленький пастушонок щелкнул кнутом.

Мимо пролетела «эмка», набитая вещами и пассажирами, на крыше мачтой отчаянья покачивался фикус. Прошли люди с рюкзаками за плечами. Тяжеловоз процокал копытами посередине площади, повозка на высоких колесах мягко катилась по асфальту. Вожжи держала женщина в белом халате, за ее спиной сидели дети. Женщина, приподымая вожжи, просила:

– Но, но. Ну, пожалуйста, но…

Тяжеловоз, не прибавляя шагу, не обращая внимания на возницу, уходил к Гоголевскому бульвару.

Вдруг откуда-то из переулка на бешеной скорости вывернули два грузовика. В кузове люди в штатском. Разномастные пальто и куртки перехвачены военными портупеями, к портупеям пристегнуты деревянные кобуры маузеров и противотанковые гранаты. Люди стоят, положив руки на плечи друг другу, они словно врублены в кузова машин. Грузовики, чуть притормозив на повороте, ринулись по Арбату куда-то туда, к Киевскому вокзалу. И Юрка пошел посередине мостовой вслед за промелькнувшими машинами.

Асфальт сух, светит солнце. Стоит прохладная осень. День просторен и задумчив. В такие дни уроки в школе кажутся нелепыми, но школы не работали, и уроков не было.

На правой стороне улицы, у магазина игрушек, Юрка остановился. Ветер холодил затылок. За стеклянной дверью качалась картонка: «Открыто». Юрка толкнул дверь.

Магазин пуст, ни покупателей, ни продавцов, ни кассиров. На стене горны, на полках круглолицые барабаны. Оправа от входа перешептываются лупоглазые куклы с льняными волосами. А налево на полках и под стеклом прилавка застыли оловянные солдатики.

Юрка подошел, посмотрел на стройную шеренгу знаменосцев, на стремительных мотоциклистов, на грозные ряды солдат и командиров и спросил негромко:

– Вы им поможете?

– Поможем, – пообещали солдатики.

И Юрка подумал о тех, на грузовиках, кто без знамен и барабанов с маузерами и гранатами летел навстречу одетому в броню врагу.

– Папа, где ты? – спросил Юрка беспомощно.

7

А отец в это время с деревянной кобурой маузера, с двумя противотанковыми гранатами на поясе, с «лимонками», рассованными по карманам пиджака, выпрыгнул из кабины грузовика и негромко скомандовал:

– Становись!

«Вись» – отозвалось шоссе. «Вись» – повторили сосновый лес и стекла маленькой избушки. Тяжелой дверью поскрипывал ветер, на веревках в такт покачивалось белье.

– Становись, – дублировали команду командиры, и люди встали, врылись, вросли в землю вдоль узкой асфальтированной артерии, перегородив ее завалами из стройных вековых сосен.

А новенькие зеленые грузовики, совсем недавно дособранные на неподвижном конвейере ЗИСа, бойцы отвели в лес и забросали ветками.

Здесь, на пригородном шоссе, бойцы коммунистического батальона четыре дня держали оборону, пока регулярные части не сменили семь человек, оставшихся от батальона.

Через неделю пятнистая «эмка» остановилась у подъезда. Отец. Прыгающая щека, глаза красные, с лопнувшими сосудами. Высокий майор что-то объяснял матери.

Десять дней Юрий писал отцу на грифельной доске обо всех событиях внешнего мира, а отец неподвижно лежал на спине и читал молча. А потом, обманув бдительный контроль мамы, отец уехал на завод.

И опять жизнь покатилась по той странной колее, которую прокладывала война. И опять родителей сутками не бывало дома. Юрка охотился за медью и сдавал ее в фонд обороны. В ход шло все: старинные сковородки, бронзовые статуэтки из разрушенных квартир.

Он целыми днями бегал по городу за воинскими частями, чтобы хоть что-нибудь поднести, поддержать, почистить, испытывая полное равнодушие к воздушным тревогам, и неожиданно где-нибудь включался в игры об стеночку и в жестку. Вечерами были дежурства. Лифты перестали работать. И, если где-то светится угол окна, он стремительно бежал по лестнице.

И в этот привычный быт вступил ноябрь сорок первого года. Седьмого по улице Воровского, сломав привычные маршруты, прошел полк.

Он шел мимо опустевших посольств и притихших консульств, шел с развернутым знаменем. Рядом со знаменосцем – эскорт с обнаженными клинками. Полк ступал тяжело, походным шагом, рассчитанным на долгие переходы. И над полком, меж граней его штыков, качалась песня:

 
Вставай, страна огромная,
Вставай на смертный бой!
 

И люди на тротуаре вытягивались. Коля Картонов сказал шепотом:

– Ну теперь они дадут немцам жару.

Немцы откатывались от Москвы, но эшелоны с эвакуированными заводами еще уходили на восток. Там, на востоке, им предстояло стать арсеналом фронта.

8

Эшелон второй месяц идет на восток. Нары в теплушках, раскаленные «буржуйки». Ведра с баландой, Пушок, повизгивающий во сне. Отец мотается по платформам с оборудованием завода.

Долгое стояние на берегу Волги около Ульяновска. Через мост идет эшелон с войсками. На платформах под брезентом угадываются хоботы орудий, изредка громады танков.

А потом неделю подряд Юра не видит ничего, кроме шершавых досок над головой. Капля смолы, выступившая около сучков, боль, стиснувшая виски. Потом, закутанного в одеяло, его везли на салазках. Качалась белая метель, качались белые халаты. Резанул уши жуткий мамин шепот: «В инфекционное не отдам!»

Когда Юрка пришел в себя, мать метнулась на станцию. Ей осторожно ответили: эшелоны, наверное, до утра простоят на той стороне Волги. Но через мост несколько суток движение будет в одну сторону – к фронту. Волга только что стала, машины по льду еще не ходят. Пешком можно попробовать, километра два всего, но в темноте не увидишь полыньи. Однако утром эшелоны могут уйти…

Опять заскрипели салазки. Мгновенно стемнело, в небе яркие чистые звезды. С высокого обрыва кажется, до того берега как до звезд. Юрка хотел встать и не смог. А мороз крепчал, и снег скрипел, ломаясь под санками. По утоптанной колее спустились к реке. Белое полотно Волги. Мать скомандовала себе:

– Надо идти. Ты, Юрка, не трусь, мы перейдем, мы догоним наш эшелон.

Мать еще раз посмотрела на ледяное поле. Два луча света вынырнули из-за спины, взвизгнув тормозами, рядом остановился грузовик.

Хлопнула дверь кабинки, два человека спрыгнули на снег и быстро исчезли в темноте. Через несколько минут две черные фигуры, одна высокая, другая поменьше, появились в свете фар. Мать сделала шаг вперед:

– Товарищи, вы на другую сторону? Подбросьте нас.

– Лед непрочный, нырнуть можно, – задумчиво ответил высокий. – У нас служба, а вам рисковать ни к чему.

– Сын заболел, и мы от эшелона отстали. Ни денег, ни карточек. А эшелон до утра на той стороне.

Невысокий сдвинул ушанку со лба:

– Поможем, товарищ капитан-лейтенант, не оставлять же здесь пацана. – Высокий наклонился к санкам: – На флот пойдешь, герой?

– Пойду, – шепнул Юрий.

Капитан-лейтенант щелкнул дверцей:

– Залезайте в кабину.

– В тесноте, да не в обиде, – добавил главстаршина.

Дворники метались по стеклу. Залпами снег. Юрка на коленях капитан-лейтенанта. Водитель повис над рулем. Лед скрипит все громче. Вдруг руки капитан-лейтенанта стальным обручем сдавили Юрку, иначе он влетел бы лбом в стекло. Командир распахнул дверцу кабины. Грузовик взревел, накренился в отчаянном вираже. И снова они помчались вперед, выписывая немыслимую кривую. Капитан-лейтенант захлопнул дверцу, обмяк на сиденье, одобрительно буркнул:

– Так держать.

– Есть так держать, товарищ капитан-лейтенант, – главстаршина кивнул головой. – Вот и маячки нам уже сигналят.

Вглядываясь в темноту, Юра увидал три желтые булавочные головки, казалось, их может прикрыть одна снежинка. Но огоньки, чуть подрагивая, упорно светили из темноты.

Машина пошла ровнее. Уже привычно потрескивал лед. Юрка незаметно уснул. Открыв глаза, увидел над собой багряный диск луны. Он сидел уже в санках, в стороне чернел грузовик, а мать трогала за рукав шинели главстаршину, повторяя:

– Большое спасибо, такое большое спасибо.

– Ничего, ничего, все в порядке, – махнул рукой капитан-лейтенант. – Вам до станции метров сто осталось. А нам пора.

– Раза три мне казалось, глотнем мы пресной водички, – уже издалека донесся до Юры веселый голос главстаршины.

Капитан-лейтенант что-то ответил, но слов уже нельзя было разобрать. Зашумел мотор, и грузовик, качнув на прощанье бортами, исчез в темноте.

Скрипнули санки. Через несколько минут стало слышно характерное постукивание металла о металл. Юрка за два месяца дороги привык к нему – поездная бригада осматривала состав.

Из темноты вынырнул черный прямоугольник тормозного вагона, пошли горбатые платформы, затянутые брезентом. Навстречу метнулась тень. Мать вскрикнула, и Юрка понял: нашли отца.

Ярко горела «буржуйка». Мать негромко повторяла: «Вот мы и дома, вот мы и дома». Отец рассказывал: днем два грузовика ушли прямо у берега в воду, пытаясь пробиться на другую сторону. А сосед по теплушке, хмурый Степан Иванович, протянул Юре белый сухарь и кусок сахару и сказал:

– Ешь, выздоравливай.

А Пушка не было. Он выскочил из теплушки искать Юру. Эшелон тронулся неожиданно и пошел быстро. Из последних вагонов видели: пес пытался догнать состав, но местные мальчишки отогнали его камнями от насыпи. И Пушок побежал обратно. Может быть, он ждал Юрку на вокзале и кто-то увел красивого пса. Юрка сквозь слезы смотрел из окошка теплушки.

Лежа на нарах, глядя на сучок над головой, на две застывшие капли смолы, Юрка думал еще, что лишь теперь, когда он не может стоять от слабости, до него дошло, что человеческая жизнь довольно хрупкая штуковина. А потом Юркины глаза закрылись, и капитан-лейтенант сказал голосом Почеткова: «Держись, малыш!», и Лена положила прохладную ладонь на Юркин затылок.

9

Мохнатая кубанка на затылке, белый чуб упал на глаза. Над головой морозное солнце. Прищурив глаза, подросток кидает:

– Дай закурить.

Юрка замотал головой, обвязанной шарфом:

– Не курю.

– Закутался, как фриц. Эвакуированный, выковыренный. – Подросток сдвинул кубанку и неожиданно ткнул Юрку в грудь.

Зацепившись ногой за свежепиленые доски, Юрий с размаху плюхнулся на спину. Хотел встать, но не было сил. Не было даже злости. Только небо высокое да голоса:

– Здорово ты, Мазя, враз дерьмо уложил. Добавь еще.

– На первый раз хватит. Завтра чтобы вынес табачок.

На первый раз действительно хватило. Юрка, видно, упал неудачно и потом неделю не мог ходить.

Он лежал на топчане, на тонком тюфяке, набитом лежалым сеном. За неплотно сбитой обшивкой дощатого барака сыпалась струйка опилок. Барак казался огромными песочными часами.

Думалось, когда ссыплются все опилки – барак перевернут вниз крышей. Может быть, тогда и кончится война? Бараки будут больше не нужны, и все уедут обратно в Москву, в просторные комнаты с высокими потолками, с тяжелой мебелью, с большим письменным столом, между тумбочек которого Юра любил устраивать свой дом.

А здесь – низкий потолок, окно с густыми переплетами рамы и два кухонных стола, которые делят комнату пополам. В одной половине мама, папа и Юрка. В другой Жора с мамой.

Жора старше Юры на два года, но они в одном классе. Жора длинный, белесый, по комнате двигается быстро и все время перекатывает вдоль длинных белых зубов черную вареную полоску смолы с сахарином и шепелявит:

– Мазя говорит: твой отец так струсил, что до Урала добежал. И ты трус по наследству, как отец, трус.

Юрин отец, Евгений Викентьевич, стоял на станции около станков, вручную, бережно опущенных с платформ на снег.

Евгений Викентьевич оглядел полтора десятка людей, которых он знал уже лет пятнадцать, полтора десятка уникальных специалистов – за них дрались сейчас не только начальники цехов, но и директора заводов, – оглядел и сказал:

– Машин нет, тягачей нет. Я звонил главному инженеру. Еще пять дней он ничего не сможет нам дать. Что будем делать, товарищи?

«Товарищи» прозвучало так, словно Евгений Викентьевич только что выдумал это слово. Наверно, так оно звучало на митингах в семнадцатом.

– Там, на вторых путях, стальные листы разгрузили, вот они по снегу, как санки, пойдут, а станки… – Шелестов начал методично отколупывать снег, прочно припаянный к ушанке.

Все смотрели на точные, но почти безрезультатные движения варежек и молчали. Евгений Викентьевич сказал:

– А если станок на тот лист стальной поставить и как на санках его? Может, осилим?

– Попробовать можно, – протянул Шелестов.

– Загнем полозом, пару отверстий просверлим…

– Канат протянем, каждому место будет, по семь человек с каждого края пойдет, а Шелеста коренным поставим.

О том, сколько весит станок и что от станции до завода восемь километров, Евгений Викентьевич старался не думать. Сейчас нужно жить ближайшей задачей, задачей на ближайший час. Через час станок плотно встал на стальной лист.

– Эх, дубинушка, ухнем! Эх, зеленая, сама пойдет!

И она пошла, медленно перекатываясь по накатанной, сдобренной мерзлым навозом дороге.

– Подернем, подернем да ухнем!

Шел мелкий снег. «Скольжение должно улучшиться», – думал Евгений Викентьевич и налегал, налегал на канат. Ноги в московских полуботиночках уже не чувствовали мороза.

– Мазя говорит, вы струсили, – злорадно повторил Жора.

Юра удивился: а Жора разве не из Москвы приехал? Правда, у него нет отца.

– Струсили, – еще раз порадовался Жора.

Хотя Юра не знал, как в Москве орал на отца Лихачев: «На фронт дезертировать хочешь? Твоя передовая Урал. Не поедешь, клади партбилет на стол и шагай доказывай, какой ты герой». Хоть Юра этого не знал, однако он был убежден – отец не струсил. И все же сейчас гордиться отцом не приходится, он тут, в тылу. И поэтому он молчал.

А Жора продолжал уверенно:

– Хочешь жить – умей вертеться. В следующий раз возьми обязательно табаку для Мази, иначе бить будут. Я дам немножко. Потом отдашь, добавишь лишку, помни, я тебя выручил…

Морщась от бессилия, от отвращения к самому себе, Юрка вынес Мазе табаку. Так это началось.

10

А жизнь шла по своей ухабистой, но укатанной колее. Комната, разделенная столами. Завтрак в эмалированном тазике, завернутый в мамину кацавейку, низкий школьный барак. На переменах – темный коридор, на большой – узенькая полосочка хлеба и кусок сахару. Все время хотелось есть, даже кружилась голова.

Последний звонок не приносил облегчения: у дверей школы уже дежурил Мазя, удравший с последнего урока. С ним его компания, набранная из местных, из тех, у кого в поселке стояли прочные дома с тяжелыми воротами, с плотно сколоченными заборами. Оттуда по утрам, покачивая порожним выменем, выходили лоснящиеся от ухода коровы, выныривали юркие козы и доносился поросячий визг. Там в глубоких просторных подполах лежала крупная картошка. Это был устоявшийся, хорошо поставленный быт. За литр молока, за ведро картошки приезжие отдавали довоенные отрезы на праздничные костюмы, отдавали шубки, справленные перед войной.

И Мазя хвалился, что отец его ниоткуда не убегал, он человек государству нужный – старатель. За намытое золото он получал не рубли, которые на базаре шли чуть ли не на вес. Ему платили бонами, и он мог купить мед и спички, нитки и муку – не то что в жалком заводском ОРСе.

Надвигалась весна. Около бараков, под окнами, уже вскапывали узенькие полоски под огороды. За поселком отмеряли сотки под картошку, грузовики с последним барахлом уходили к дальним селам за семенным картофелем. Росла надежда, что осенью с первой картошкой голод слегка отпустит петлю, зажавшую этих нелепых, не приспособленных к сельскому хозяйству людей.

Юрке казалось: там, за две тысячи километров, на западе, там, по нашу линию фронта, люди чувствуют нарастающую в тылу силу. Юрка видел, как первые платформы с моторами ушли от ворот завода. И Мазина компания чуть ослабила свои тиски под напором длинного, голодного, как и все, но все же подтянутого завуча. Впрочем, Мазя не сдался, он просто перенес «работу» от школы к подъезду столовой.

Юрка вышел из столовой. Плотным слоем лежала пыль. Юрка шел медленно. В отставленной руке чуть качалась «авоська» с белой алюминиевой кастрюлей. В кастрюле еле слышно плескались две порции щей. На перевернутой крышке эмалированный тазик. В тазике две котлеты, две порции овсяной каши, каждая приправленная капелькой топленого масла. Тазик закрыт второй крышкой. Но Юрка представлял, как расплываются желтые озерки масла в потрясающе вкусных берегах овсянки. Юрка знал: можно съесть целую порцию. Хорошо, что папе дали два спецталона.

Тут Юра увидел: Мазя с компанией играет в «чику». Бил Мазя, и монетки серебристыми рыбками, послушно переворачиваясь, падали в пыль. Юрка надеялся, что его не заметят, но Мазя промахнулся, откинул в сторону биту, посмотрел по сторонам и двинулся к Юрию. Юрий поставил кастрюлю в пыль, он не пытался бежать, он не мог рисковать обедом.

Мазя подошел, сплюнул в сторону и неожиданно резко толкнул Юрку прямо на кастрюлю. Звякнули крышки. Приподнявшись, Юрий увидел: рядом своим сытым задом сидит в пыли Мазя.

– Что же ты, гаденыш, делаешь?!

Юрка поднял глаза. Рабочий, в застегнутом, несмотря на солнечную погоду, ватнике с иссиня-серыми, такими же, как у отца, щеками, недоуменно рассматривал Мазю, повторяя: «Что же ты, гаденыш, делаешь?!.»

Юрка встал, посмотрел на кастрюлю. Суп расплескался наполовину, одна котлета валялась в пыли. Каша почти вся цела, только выплеснулись озерки желтого масла. Юрка отряхнул крышку, все поставил по-прежнему. Хотелось поднять котлету, но он только крепче сжал «авоську» и пошел не оглядываясь.

Дома Юра старательно обтер кастрюлю, все разогрел, сел обедать. Пахло вкусно. Прикрыл глаза и увидел: мать старается всунуть опухшие ноги в разбитые туфли, и по щекам у нее текут слезы. Юрка взглянул на обед, снова прикрыл глаза: перед ним, чуть покачиваясь от усталости, шел отец.

Юрка подул на керосинку, уже погаснув, тлел фитиль. Юрка старательно завернул тазик с кастрюлей в мамину кацавейку и поставил на топчан под подушку. Сверху положил записку: «Осторожно, обед» – и лег спать.

11

Отцу дали ордер на отдельную (!) шестиметровую комнату. В двухэтажном бревенчатом доме. Комнату на втором этаже. Матери подарили табуретку, сделанную в деревообделочном цехе тут же на заводе, и дали грузовик для переезда.

Все выгрузили у подъезда. Чемоданы, топчаны и козлы для них Юрка с папой подняли на второй этаж. Но кухонный стол со шкафом внизу оказался тяжел. Внесли его в подъезд, впереди два пролета лестницы.

– Пусть он подумает, как на второй этаж идти, – сказал отец, – а мы пока передохнем немножко.

В подъезд вошел человек в офицерской шинели. Постоял, посмотрел на стол, на Юрку, на папу и спросил:

– Разрешите помочь? – и, не дожидаясь ответа, взялся за стол.

Пожалуй, он мог бы один отнести его сразу на второй этаж, но он дал Юрке с папой подержаться вдвоем за другой конец. Стол подняли, но он никак не влезал в комнату, там уже стояли два топчана. Капитан принес пилу. Отпилили у стола «крылья», торчавшие над нижним шкафом. И стол поместился в комнате.

Офицер попрощался с папой, пожал руку Юре и представился:

– Капитан Рутковский.

– Доватор, – солидно ответил Юрка.

– Я живу в квартире под вами, – сказал Рутковский, – первая комната налево. Обживайся и приходи в гости.

– Приду, – пообещал Юрий.

Потом Юра с папой застелили матрасы. Папа вбил в стенку над Юриным топчаном два гвоздя, приладил к доске веревочки, и доска стала полкой. Юрка поставил на нее свои учебники.

Такую же полку папа приладил над вторым топчаном и поставил на нее справочник Хютте, и еще осталось место для маминых вещей. Зажгли настольную лампу, папа из проволоки сделал каркас для абажура, его прикрыли кремовой тряпкой, которая в довоенной жизни была лучшей Юриной рубашкой.

В одиннадцать часов пришла мама, посмотрела по сторонам и сказала:

– Какие вы молодцы, мальчики! До чего же у нас хорошо!

Мама присела на табуретку, потом вскочила, взмахнула руками и достала из сумки марлю. Мама поколдовала иголкой, внизу и вверху продернула веревочки. Папа осторожно вбил в раму гвоздики, натянул веревочки. Получились занавески. Мама опять села на табуретку и опять сказала: