Текст книги "Фантазеры"

Автор книги: Владимир Белов

Часть вторая
ВРЕМЯ СТРЕМИТЕЛЬНЫХ РЕШЕНИЙ

В МОРЕ

 
Когда о море, – значит, шторм и мостик.
Что ж, будет шторм, а мостик подождем.
И где-то там, на непроглядном осте,
Кронштадтский рейд под проливным дождем.
 
 
Как желтый шар идет в тугую лузу,
Так море лупит в горло финских шхер.
Волна влетает в якорные клюзы.
На мостике усталый офицер.
 
 
На палубе – от бака и до юта,
На камбузе, на салингах, у рей
Ребята в робах. Их встречает круто
Зеленый шквал, сорвавшись с якорей.
 
 
Вчерашние мальчишки из десятых,
Курсанты, что кончают первый год.
Стоять, как гвоздь, на палубе покатой
Их учит этот бешеный поход.
 
 
Сквозь седину морского бездорожья,
Бушпритом разрывая «мордотык»[1]1
  Встречный ветер.


[Закрыть],
Чтоб у ребят уверенней и строже
На плечи лег матросский воротник.
 
 
На палубу волна заходит в гости,
Но все равно – навылет, напролом…
А где-то там, на непроглядном осте,
Кронштадтский рейд под проливным дождем.
 

1

Базар шумел, базар был пестр, как лоскутное одеяло. Лошади, привязанные вдоль длинной бревенчатой стены, хрумкали сеном. Веером раскинулись телеги. Вдоль забора старушки, серые тумбы мешков, наполненных семечками.

Городской базар богаче, поселкового, но и он скуден послевоенной понятной и обидной скудостью. Мечтали: кончится война и…

По серой тонкой пыли яркими цветными волчками закрутились несколько цыганок. Гортанное «погадаю, посеребри ладонь» вошло рефреном в разноголосицу базара.

Недалеко от лошадей Батя и Юра растянули на бревенчатой стене ковры, рисованные на толе. Лебеди, взмахнув крыльями, заторопились к влюбленным, влюбленные чинно застыли на скамеечке.

Доватор всегда испытывал неловкость, когда старуха в платочке, строго подвязанном под подбородком, останавливалась около ковров и шептала: «Красиво», а потом отсчитывала сотню, или когда мужик, осторожно сворачивая в трубку ковер, говорил с улыбкой: «Вот уж бабу сегодня порадую».

Но, вспоминая, как тревожно Батина мама каждый раз оглядывает стол, Юрка понимал: без ковров будет совсем худо. И Бате, и Галине Павловне нужно побольше масла и всяких там фруктов, которых на Урале нет. Говорят, пять сырых картофелин заменяют одно яблоко, попробуй съешь их сырыми.

И через пять лет скуден послевоенный базар. А ждали – вот кончится война, и враз изменится все. Но враз ничего не изменилось.

С того дня, когда Юрка дрался на огороде, они с Батей почти не расставались. Вместе готовили уроки, вместе качали мышцы гантелями, вместе работали на перекладине, перепасовывались тяжелыми булыжниками.

Сколько времени прошло, прежде чем они втиснулись в центр Мазиной компании, которая почтительно рассматривала двухпудовку. Юрка и Батя переглянулись, небрежно по очереди поиграли гирей, то вскидывая ее кверху рывком всего тела, то медленно выжимая ее вверх. И спокойно направились в баню, спиной чувствуя ненавидяще-восхищенные взгляды и зная, что сейчас они победили. Но об этом они не говорили.

Батя тер Юрию спину. Вдруг кто-то крикнул: «Кончилась война!» Батя охнул и пустил по проходу шайку. Шайка скользила по цементу и, почти не расплескав воду, долетела до стенки. Раздался грохот, вода взлетела кверху, и все закричали: «Кончилась война!» – и шайки полетели по проходу. А кто-то стал выбивать: «Вставай, страна огромная, вставай на смертный бой!»

Победа. Но похоронки еще долго приходили. Пришла похоронка на дядю Колю. Лена вся высохла в один день, а потом уехала в Челябинск, в мединститут, доучиваться. Через три года вернулась в ту же комнату, не хочет уезжать из нее.

А Юрка переехал в новый каменный дом. Квартира, правда, однокомнатная, но кухня вроде комнаты, и там Юрка…

«В коврах у Бати все-таки что-то есть, – думает Юрка. – Хоть деревья я делал сам по трафаретке, брызгая из пульверизатора. Но дорога, лебеди…»

Прислонившись к прогретым бревнам стены, Юрка следил за медленным круговоротом базара. Недалеко от телег продают подшитые валенки. Продают не в сезон, значит, людям туго, сейчас валенки дешевые. Бабушка чашки предлагает, тонкие, тонкие. Видно, привезли из Германии. Платок у бабушки вытертый весь. Так тепло, а она в шерстяном платке, намерзлась за войну, наверно…

Мимо ковров, мимо телег катилась жизнь воскресного базара. Цыганка подошла, посмотрела на Батю в упор, потом перевела взгляд на Юрку. В разрезе шали только черные глаза:

– Сначала помучаешься, потом счастливым будешь.

– Хорошо, хоть на потом счастье пообещала, – пробормотал Юрка.

– Красивая, – сказал Батя.

– Ты художник, тебе виднее, только как ты разглядел под шалью?

– А ты посмотри, как идет.

Ковры разбирали быстро. Остался последний, без лебедей, на любителя: длинная дорожка зеленого сада, и все.

Солнце нагрело стену, и от нее шло тепло. Юрка стоял, острозаточенной самодельной финкой с наборной рукояткой обстругивал тонкий прут и думал, как вечерком они заберутся с Володькой подальше в лес. А может, подойдут Динка и Галка. С горы послушаем, как засыпает поселок, а то двинем на танцы, посмотрим, как танцуют пары, то стремительные в вальсе, то страстные в полузапрещенном фокстроте.

Неожиданным диссонансом резкий крик:

– Шалаву, держите шалаву!

– Сперла! Держи ее, держи!

– Что сперла? Какая?

– Да бей их всех, чумазое племя!

Казалось, базар превратился в огромную танцплощадку, на которой сразу танцевали и вальс, и фокстрот, и гопак. Пестрые косынки то взлетали над толпой, то исчезали в бешеном круговороте.

Метров тридцать отделяло мирно жующих лошадей от смерча, гулявшего по базару. И вдруг пестрое тонкое существо рванулось к телегам, мелькнули два знакомых отчаянных глаза. Еще не понимая, что делает, Юрка финкой резанул веревку, освобождая серую кобылицу, впряженную в щегольскую бричку. Прыжок – Юрка в бричке.

– Сюда!

Повинуясь этому яростному «сюда!», Батя влетел следом. Лошадь, выворачивая оглобли, попятилась назад.

– Давай, ты! – снова крикнул Юрка.

Пестрая фигурка повисла на задке. Толпа на мгновение замерла, потом сразу заголосили:

– Лови!

– Держи!

– Мать твою…

Лошадь рванулась вбок, толпа шарахнулась, и бричка вылетела на улицу. Юрка протянул руку:

– Влезай!

Пестрый комок перевалился на сиденье. Первый поворот, второй…

– Держи!.. Угнали!..

Батя резко натянул вожжи, лошадь захрапела, встала. Батя обернулся:

– Сматываемся по-быстрому. Лошадь к телеграфному столбу прикантуем.

Доватор спрыгнул на землю, скомандовал:

– Быстро!

Девушка сжалась.

– Да ты не бойся. Нам уматывать надо. Лошадь чужую уводить нельзя же.

– Я не боюсь, только юбка разорвана.

– Скорей, автобус идет.

Задняя скамейка автобуса сгодилась для небольшого совещания.

Юрке страшно хотелось выглядеть небрежно-независимым, но непроизвольно подскакивает коленка. Сейчас он ни за что бы не согласился все начать сначала.

Из-под платка выглядывает один глаз. На повороте автобус кидает в сторону, платок сбивается, и появляется второй глаз, вернее, ломаная бровь да покрытая синевой вспухшая щека, глаза не видно. Нелепо согнута рука. Вся девушка как ломаный камыш, в который с разгона ввалилась широкобокая плоскодонка.

– Где твои сейчас? – спросил Батя.

– На той стороне города, вечером на станцию придут.

«Вся она словно камыш, помятый тяжелой лодкой», – снова подумал Доватор и вслух:

– А если ее пока на озеро отвезти? В лодке девочка отлежится слегка. И станция под боком.

2

На дно широкобокой лодки Юрий положил пахучий лапник, сверху прикрыл его прошлогодним чуть прелым сеном. Девушка лежала под сосной на старом прогоревшем у костра одеяле. Закат алел над синевой гор, неотделимый от неба и сосен.

Вечер был еще теплым, воздух застыл неподвижно. Когда Юрий проходил по берегу-к лодке, ему казалось, что пролегла невидимая черта между духотой и прохладой. Юрий присел на одеяло и медленно сказал:

– Скоро приедет Батя, привезет лекарства и всякую кормежку. Поедим, тебя в лодку уложим и перебросим на другой берег. Там станция рядом.

Черный глаз недоверчиво и зверовато покосился на Юрку. Юрка поежился и подумал: «Она напрочь мне не верит».

– Сюда, сюда, Лена, – раздался голос Бати, и, спрыгнув на подушку мха, он протянул руки кверху. Лена скользнула вниз и неловко шлепнулась рядом с Батей.

– Отяжелела, – сказала Лена негромко и присела передыхая.

Нет, Лена не отяжелела, она при дяде Коле даже потолще была, и движения плавнее были. А стала как угловатая девочка.

– Удивился, рыцарь, откуда я? Покажи-ка хирургу принцессу заморскую. Вот это да! Вовка, спиртовку из сумки, шприц прокипяти и марш отсюда.

– Ну вот и все, – сказала Лена, споласкивая руки в озере. – Красавице вашей теперь покой нужен. Обеспечишь, Юрка?

– Обеспечу.

– Ну молодец. Смотри, про Галку не забудь.

«Я про нее всегда помню, а она…» – грустно подумал Доватор.

Стемнело мгновенно, словно упал огромный занавес. На носу лодки, покрытом асбестом, разожгли костер. Батя и Доватор разом опустили весла. Лодка плавно пошла вперед и, казалось, повисла между небом и землей.

– Лена – это человек, – медленно произнес Батя. – Я у нее бинт попросил, а она сразу, что и как. Послушала, говорит: «Врач всегда врач. А история романтическая. Молодец Юрка». Так она со мной и поехала.

Медленно и мерно ходят весла. Белеют освещенные луной островки. Вдалеке узкой лентой желтых окон прошелестел поезд.

Через два часа лодка ткнулась в песок.

– А она все спит и спит, – негромко вздохнул Батя. – Ты посиди, а я пойду на вокзал, посмотрю табор. Потом будить будем. – Батя поднялся, забелел майкой над берегом и растворился в темноте.

Вода молчала. Доватор потер ладони, массируя набрякшие мозоли, посмотрел в глубь лодки, там было черно и пусто. Доватор наклонился ниже, и неожиданно у самой щеки чуть слышно прошло легкое дыхание. Девушка лежала, свернувшись в клубок маленьким беззащитным щенком. Юрий расправил плечи, гордо поднял голову.

– На станции никого нет, – шепотом сказал Батя, неслышно возникнув около борта. – Как дальше быть?

– Будить не хочется, – негромко ответил Юрий и неожиданно обрадовался, что вокзал пуст.

– А я не сплю. Я пойду. Спасибо!

– Куда пойдешь? – спросил Батя. – Твоих нигде нет.

– Значит, завтра к вечеру придут, а я пока в город. – Девушка попыталась встать.

– Никуда ночью не пустим, утром будем решать. – Юрий говорил уверенно и спокойно, словно был старшим. – Ты, Батя, рванешь сейчас домой, предупредишь родителей. Вернешься к утру, учебники на всякий случай захватишь.

От станции донеслось: «На тропах тех, где гибнут рысаки, от мест культурных, от жизни бурной зачем увез, начальник? Отпусти».

От воды потянуло холодом. Юрий налег на весла, уводя лодку подальше от громкого берега.

– Ночевать на воде будем, так спокойнее, – сказал Юра. – Ты сядь пока на корму, я тебе постель поближе к костру устрою. – Юрий шагнул через скамейку. Девушка метнулась на корму. Юрий передвинул лапник вдоль сланей:

– Иди сюда, здесь будет потеплее.

– Нет, я тут останусь.

Метнулось пламя, осветив перепуганный зрачок и посеревшее лицо.

– Знаешь, здесь командую я. – Юрий, балансируя, двинулся к корме. Она вскочила:

– Я в воду прыгну.

Юрий инстинктивно поймал ее за талию и в ту же секунду от сильного толчка полетел спиной на слани. Мог вывернуться на лету, но тогда ударилась бы она. Он спружинил прогнувшись, принимая на грудь ее легкое тело, на секунду задержал руки у нее за спиной и, быстро шепнув: «Иди на лапник, глупая», опустил ее и рванул на корму.

Девушка притихла на сланях. Юрий, боясь шевельнуться, повторил шепотом:

– У костра теплее, глупая.

Она шевельнулась, подвинулась подальше от кормы.

– Осторожнее, там скамейка.

Девушка приподнялась и медленно начала пятиться, поглядывая назад. Качалась лодка. Платок упал, и свет костра осветил губы, чуть выпяченные вперед, тонкий прямой нос. Прикрывшись, как щитом, одеялом, она устроилась у костра, напряженно вглядываясь в корму. Потом опустила голову и плечи, словно сломалась. Тишина повисла над озером. Пламя стало ниже.

– Подбрось дровишек, они рядом с тобой под носовой банкой, скамейкой, – на всякий случай пояснил Юрий и отвернулся, перегнувшись за борт. Вода была теплой, а впереди длинная ночь и что-то непонятное на душе. Сбросив майку и шаровары, Юрка скользнул за борт, бросив небрежно:

– Я скоро вернусь.

Пошел медленным плавным брасом. Так они заплывали с Батей, и вдалеке были костер, и берег, и девочки своего класса, понятные и знакомые.

Вылез на корму, накренив лодку. Растерся полотенцем до красноты. Костер горел ярко.

– Тебе холодно, иди сюда.

– Не пойду, ты, чего доброго, в озеро прыгнешь.

– Иди сюда, я не боюсь больше.

Руки, словно бабочки, искры – светляками. Спину греет костер. Девушка кладет голову Юрке на колени, смотрит снизу вверх одним глазом:

– За то, что ты меня не обижаешь, ты счастливым будешь, женщины тебя любить будут. Только не сразу. Сначала несчастная любовь будет, и меня ты запомнишь. Ты сейчас думаешь: цыганка молодая, глупая. В таборе рано умными становятся. Бабушка моя колдунья, а я ворожея. А сейчас поспи немного.

Доватор проснулся на рассвете. Лодка уткнулась в песок. Цыганки не было.

3

Морской офицер вошел в десятый класс вместе с директором школы. Поблескивали погоны, шевроны на рукавах.

– Познакомьтесь, товарищи, с капитаном второго ранга. У него есть для вас предложение, – сказал директор и, помолчав, добавил: – Горком комсомола поддерживает предложение капитана второго ранга.

Доватор с Батей стояли около турника в физзале, мазали руки магнезией. Юрий спросил:

– Ты почему решил в училище?

– Знаешь, маме одной тянуть трудно, а тут на всем готовом. Потом высшее образование все-таки техническое. И в Ленинград вернусь. А ты почему?

Доватор прыгнул, поймал перекладину и, бросив тело вперед, припомнил, как ржали кони на московском асфальте, как трещал лед на Волге, как дядя Коля с Галкой вел козу к подъезду, и, спрыгнув на мат, сказал:

– Не знаю.

– А что говорит Галка?

– Галка говорит, что поступать в Москву поедет, там у нее тетя.

– Понятно. – Батя подтянулся и сделал мах. Отличный мах получился у Бати. Чего он тянет? После такого маха надо сразу идти на «солнце». Юрка снова стал мазать ладони магнезией.

4

Тамбур продувает ветром. Проводники устали ругаться. Ветер пузырями надувает рубашку, гарь стучит в лицо. Вывалившись вперед, завис на руках Доватор.

Желтеет трава. Вдоль насыпи приземистый ельник юных лесополос. Сказочный ветер хлещет в лицо.

Прошли еще сквозь одну медкомиссию. Шли абсолютно голые, а половина врачей красивые молодые женщины. Странно и неприятно.

В рентгеновском кабинете Доватора крутили, словно он был не человеком, а экспонатом с чистыми легкими. А каким им еще быть? Лес да озера. Завод дымит в стороне.

Потом пошел Батя, и опять толпились в темноте люди у аппарата. Доватор не ушел из кабинета, ждал друга около столика с красной лампочкой. Тут он и услышал: «Чуть тронуты, но юноша не вынесет нагрузки». Потом Батю расспрашивали, потом у столика кто-то говорил: «Ну что вы хотите, блокада».

В белоснежном кабинете врач сочувствующе взглянул на Батю и спросил:

– Что, кроме моря, любишь?

Юрка выпалил:

– Живопись.

– Хорошо, – обрадовался врач. – Много времени на свежем воздухе. Очень хорошо. Постучитесь в Академию художеств.

Лишь посреди пыльного двора, где в белых кителях, переваливаясь с боку на бок, похожие на уток, проходили офицеры, а по углам, греясь на солнце, готовились к экзаменам прошедшие медкомиссию, лишь там, стоя рядом с Батиным фанерным чемоданчиком, Юрка понял, что остается в училище один.

На кирпичах, оставшихся после ремонта, расположился Павел Бартанов в серых ослепительных клешах. Небрежно сутулясь, он листает учебник по геометрии и напевает: «Одесса, мой единственный маяк… Наш город гениальностью известен: Утесов Леня – парень одессит, и Вера Инбер тоже из Одессы».

К Бартанову, к прогретым солнцем кирпичам уже стекались, стараясь сохранить независимость, ребята.

А к Юрке подошел Клемаш, потыкал носком ботинка в пыль около Батиного чемодана. Юрка подумал, что у Клемаша какая-то другая длинная фамилия. Клемаш сказал:

– Бывает…

Юрка ответил:

– Да…

Переживать было некогда: каждый день по экзамену. Они показались однообразными и несложными. Кубрик и двор – вот и все ленинградские впечатления. Морем во дворе не пахло.

Всех постригли наголо. Выдали белые с легкой желтизной робы и бескозырки без ленточек. Роба стояла колом. Бескозырки морем тоже не пахли, в белых чехлах они напоминали поварские колпаки и назывались почему-то писсуарами. Только ремни с медной пряжкой и выпуклыми якорями были абсолютно морскими. Но их не видно под робой.

Неожиданно стало известно: все школьники в Первое Балтийское училище зачислены не будут. Сюда приедут ребята из Нахимовского, и из них подготовят офицеров подводного флота. А школьники первыми придут в новое училище, из них сделают морских инженеров. Погоны будут золотые, как у плавсостава, только с молоточками.

Пришел Батя. Поговорили сквозь решетку ворот при попустительстве караула. У Бати нашли ярко выраженные способности и допустили к экзаменам в Академию художеств. Батя говорил о Ленинграде, а Юрка затосковал по Москве. Писем от Галки не было.

В других училищах ребята проходили курс молодого матроса в лагерях, ходили на шлюпках, стреляли, маршировали по одиночке и повзводно. А тут вновь испеченные курсанты чистили здание от мусора после летнего ремонта, таскали койки с этажа на этаж. Да и курсантами они еще не были.

Впереди мандатная комиссия. Потом присяга, ленточки на бескозырках, форма первого срока и первое увольнение в город.

Солнце, наверное, на ниточке повесили прямо над училищем. Доватор и Клемаш выбрались позагорать на плоскую крышу, поблескивающую черным гудроном. Решили учить английский. Параграфы читали по очереди и, старательно поставив язык между зубами, отрабатывали «тзе». Можно было продолжать немецкий, однако известно, что истинные моряки разговаривают по-английски. Самоучитель обещал успех. А свежевыструганные доски, положенные поверх гудрона, пахли Уралом.

Голова Бартанова выглянула из люка:

– Курсанты, вас ожидает начальство.

5

Рота втягивает ленточки в бескозырки. На ленточках золотое тиснение: «Военно-морские силы». Название училища курсанты узнают лишь приняв присягу. Это первый секрет, который доверят вчерашним десятиклассникам.

Коля Клемаш. Клемаш – это ласковое прозвище, фамилия у него длинная – Клемарантов. Коля Клемаш еще три дня назад достал лист фанеры и вырезал из него неравнобедренную трапецию, дабы форменные почти не клеши растянуть в шикарный клеш. Доватор посматривает с завистью, а в ушах звенит: «Тоже мне мариман, корма ракушками обросла».

Павел Бартанов соорудил торпедку, куда Клемашу до него! У Бартанова либо сукно лопнет, либо будет клеш шириной с Черное море. Бартанов постепенно тянет клеши и, пока они парятся на торпедке, храбро орудует ножницами, перешивая бескозырку, и мурлычет себе под нос: «Одесса, мне не пить твое вино и клешем не утюжить мостовые».

Бартанов вечно мурлычет себе под нос что-нибудь про Одессу, хотя сам он из-под Ростова.

Ночью почти не спали. Утром замерли черной лентой.

– Равнение на знамя.

У Клемаша скулы плотно обтянуты кожей, плечо затвердело. На знамени вышито золотом: «Высшее военно-морское училище инженеров оружия».

Грохот оркестра. Кажется, коридор училища ведет прямо на пирс и там ждут ребят то ли десантные баржи, то ли торпедные катера.

– Перед лицом своих товарищей…

Доватор до отказа разворачивает плечи. Просторные окна, гром оркестра, неподвижное знамя и черная шеренга курсантов, с которыми…

– Клянусь…

– Клянусь…

Огромное здание, но отремонтированы лишь два этажа. Первый курс: самые младшие и в то же время самые старшие во вновь созданном училище.

Первый семестр. Лекции и семинары. Построение на увольнение. Подравнялись семьдесят человек, ушли восемь: подворотнички недостаточно хорошо подшиты, койки недостаточно хорошо заправлены, пуговицы недодраены, носовые платки несвежие. Командир роты старший лейтенант Бульба обошел оставшихся восьмерых и скомандовал: «Направо шагом марш!»

Через неделю в увольнение ушли двадцать человек. Бартанов пристроился к роте двадцать первым и ушел под шумок в самоволку. Возвращаясь из увольнения, он умудрился еще опоздать, хотел пройти через главный вестибюль, но попал прямо в объятия дежурного офицера. Тот сначала обрушился на него за опоздание, но, когда понял, в чем дело, отчитывать перестал и лишь сказал тусклым голосом:

– Доложите дежурному по роте.

– Есть!

Четкий разворот. Бартанов на мгновенье замер и ударил строевым. Посередине просторного вестибюля он вдруг покачнулся и грохнулся на мраморный пол. Дневальный кинулся на помощь. Но Бартанов сам встал на четвереньки и медленно произнес: «…мне не утюжить клешем мостовые…»

Он был совершенно пьян.

Подошел дежурный офицер. Посмотрел и сказал:

– Уберите.

Четверо курсантов подхватили Бартанова под руки и повели по широкой лестнице на девятый этаж.

Утром взыскание Бартанову еще не было объявлено, но по роте шли тревожные слухи: «Спишут».

Вечером взвод заступал в караул. Пустынное здание тронутого войной дворца охраняло двадцать пять первокурсников с карабинами. Доватора назначили разводящим. Гордый доверием, он тщательно инструктировал товарищей.

Смена караула. За спиной разводящего двое. «Разводящий, ко мне, остальные на месте», – требует часовой. Пароль, отклик.

– Пост сдан.

– Пост принят.

Наружные посты. Внутренние на полуразрушенных лестницах, идущих к ротным помещениям и лекционным залам.

– Пост сдан.

– Пост принят.

Два пролета принимает Клемаш, два пролета – Бартанов.

Четыре часа одиночества. Доватор рад, что он разводящий, и все-таки завидует тем, кто на постах. Там отчетливее ощущается служба.

В караульном помещении душно. Ребята, не раздеваясь, спят на нарах. Доватор не спит, открывает крышку кастрюли. На ужин ребята с камбуза принесли вдоволь компота, видно, еще от воскресного дня остался.

Было два первых в жизни увольнения, если не считать того, после присяги. Намечен ритм жизни на ближайшие пять лет. Когда станем дипломниками, будет, наверное, вольнее… Непривычный ритм. В школе устал после уроков, встал на лыжи – и в горы. Поссорился с Галкой – пошел в физзал, вколол как следует на перекладине, и вроде полегче. А тут…

Как идут дела с учебой, пока неясно. Ясность придет на контрольных. Так вроде бы все в порядке, а как на самом деле?

В школе было проще. В классе пятнадцать человек, спрашивали часто. Да и предметы «свои», привычные. Если бы рядом Батя! Погоняли бы друг друга…

Конечно, можно и без Бати, с ребятами договориться. Только не очень получается. Правда, с Клемашем контакт установился. По утрам вместе после официальной зарядки гантелями машем, за столом рядом… Нет, в школе попросторнее.

Мечтал о море, а тут пока из всех морских дисциплин только занятия по навигации. Преподает кругленький каперанг. Странно представить себе такого на мостике боевого корабля. Но, видно, стоял там неплохо: на кителе широкая полоса орденских планок.

А Галка не пишет. Будут зимние каникулы, даже непонятно, куда ехать. Домой на Урал – дорога длинная. Разве если шикануть на самолете? А может, к Галке в Москву? Только нужно ли ей это? Навряд ли.

Хорошо ребята спят, но будить все равно нужно. Первым менять Клемаша, потом Бартанова. Вот парню сейчас невесело. Пора, надо подымать двоих.

– Пост сдан.

– Пост принят.

Карабин четким движением вскинут на плечо. Два этажа, четыре пролета кверху.

– Ребята, подождите немного, – просит на площадке Клемаш, – только пару затяжек и двинем.

– Хорошо, – соглашается Доватор. Он уже устал от строгих уставных разговоров, хочется простого общения. Трое курсантов опускают карабины. Площадка освещается тусклыми огоньками самокруток.

Доватор смотрит на часы:

– Хватит, ребята, Бартанов ждет.

Три пролета вверх быстрым шагом. Не слышно команды: «Разводящий, ко мне, остальные на месте». Никто не спрашивает пароль.

Нет Бартанова. Доватор растерянно обводит глазами площадку. Поднимает голову вверх. На чердак ведет узкая лестница. И там смутно чернеет чья-то фигура. Доватор, готовый ко всему, взбегает по лестнице. На ступеньках, зажав карабин между колен, сидит Бартанов. «Неужели спит?» Доватор кладет руку ему на плечо.

– Павел!

Плечо отвечает мелкой дрожью.

– Павел, – повторяет Доватор.

Бартанов вдруг разгибается, словно хочет лечь на ступеньки. Карабин, звякая штыком и затвором, скользит вниз.

– Клемаш, прими пост. Аистов, в санчасть, доложи дежурной сестре.

– Есть!

Лицо у Бартанова в слезах, рот съехал куда-то набок.

Носилки, шприц, порозовевшее лицо Павла.

– Истерика, – говорит сестра, слушая пульс.

И опять продолжается смена караула, и опять голоса: «Разводящий, ко мне, остальные на месте». И все время хочется пить. Только не компот, а воду прямо из-под крана.

Доватор еще раз обходит посты. Останавливается на верхней площадке.

– Все же он себя распустил, – тихо говорит Юрий.

– Пока сам не попробовал, не суди, – задумчиво произносит Клемаш.

– Конечно, не пробовал, но держаться все равно надо.

6

Утром в караулку вошел начальник факультета.

– Смирно!

– Вольно. Не рапортуйте, уже все знаю. – Начальник факультета присел на нары. – Трудно службу начинать. А держаться надо. Ну как вы?

– Держимся, – сказал Клемаш.

– Надо держаться, – сказал капитан первого ранга и устало поднялся с нар.

Бартанов лежал в санчасти. Говорили, что со здоровьем у него все в порядке.

Пошла полоса контрольных. В роте появились первые двойки и первые влюбленные, взявшие курс на ленинградских девчонок. Вечерами ребята рассматривали собственные физиономии в сплошном зеркале, вытянувшемся над умывальником, и рассуждали о женских капризах.

Разговорчивые влюбленные – это несерьезно, но Клемарантов однажды сказал Юрию задумчиво:

– Знаешь, во времена Возрождения в Италии особой популярностью пользовались женщины с мужским складом характера. Была такая Екатерина Сфорца, сначала супруга, а потом вдова Джулиано Риапио. Она отомстила его убийцам, она защищала его сына против Чезаре Борджиа, она разрушала планы самого Макиавелли. Когда ей угрожали, что убьют ее детей, она отвечала гордо: у меня будут другие, и я выращу из них мстителей. Она пала в борьбе, но сохранила удивление соотечественников и звание прима донна Италии. Понимаешь, первая женщина Италии! Здорово, а?

– Не знаю. Мне как-то больше нравятся женщины, ну, девушки женственные.

– Ты не понял, Юрка, это не противоречие, это женственность в соединении с мужеством. Что ты по этому поводу думаешь?

– У тебя появился необъяснимый интерес к истории Возрождения. С чего бы это?

– Ты чего улыбаешься? Она маленького роста, мне до бровей. Но характер, но эрудиция такая, что я готов сидеть сначала в Публичной библиотеке, а уже потом идти на свидание.

– Готов или сидишь?

– В основном готов, но один раз в самом деле сидел. Так пока книги выдали, пора было ехать. Правда, теперь у меня дубликаты требований есть. В следующий раз успею. А то она рассказывает об интересном, а я в ответ что-нибудь про перлитно-аустенитную структуру.

– А ты ей про флот рассказывай. Про Моонзундское сражение, к примеру.

– Было на Балтике во время первой мировой войны, вот все, что я о нем знаю. А она мне про то, как Эней Сильвий один из первых умел получать наслаждение от природы; чтобы созерцать разные пейзажи, он всякие папские указы подписывал в тени деревьев, и каждый день на новом месте. Что интереснее, а?

– По-моему, Моонзундское сражение. Немцы ведь двинули флот на Петроград, уверенные, что по курсу будет минимальное сопротивление, считали – Балтийский флот разложился, офицеры боятся матросов, матросы митингуют сутки напролет. Кронштадт объявил себя еще в мае Советской республикой и заявил, что подчиняется лишь Советам, а не Временному правительству. И тут Центробалт выпустил обращение: «Не по приказу Временного правительства, а по зову своей революционной совести мы пойдем…» Дальше я дословно не помню, но там про то, что они погибнут, но защитят завоевания революции. И, понимаешь, погибли, но защитили.

– Интересно. Однако тут общее движение истории. А у нее очень конкретно, через людей.

– Можешь не волноваться, флот тоже из людей состоит. Возьми воспоминания академика Крылова. Есть там очень изящные истории.

– Но откуда ты все это знаешь? Может, ты умный, а?

– Не волнуйся, просто начитанный.

– Если просто начитанный, это ничего, это и я сумею. Только, кроме флотских воспоминаний, надо еще что-нибудь почитывать.

– Надо. Можно ведь и без Публичной библиотеки обойтись. Спросим ребят, они нам такой трактат о Джироламо Савонароле достанут, что только держись, Олена.

– Слушай, она тоже что-то про Савонаролу говорила. Кто это такой и откуда ты про него знаешь?

– Я про него немного знаю. В конце пятнадцатого века он правил Флоренцией и делал это, на мой взгляд, довольно бездарно. Он требовал сверх строгих нравов и создал «маленькую полицию» из мальчиков, которая предвосхитила создание «гитлерюгенда» в Германии. При нем книги Петрарки и Бокаччо, портреты красивых женщин, резьба по дереву, украшения и картины шли в костер.

– Ты в самом деле начитанный. Надо будет тебя с Оленой познакомить, чтобы не думала, что морские курсанты…

– Я думаю, что сначала надо будет тебя потренировать, чтобы она не думала, что Коля Клемаш… А уж потом мы позаботимся о чести Военно-Морского Флота. Я Батю попрошу, он подберет литературу. В Академии художеств это дело должно быть хорошо поставлено.

– Вот теперь я все понимаю. Ты не просто начитанный, ты под хорошим руководством читаешь. Знаешь, попроси у Бати программу какую-нибудь, к примеру, по курсу истории искусств, и тогда берегись, Оленушка!

– Ладно, попрошу.

Дудка дневального просвистела построение на вечернюю прогулку.

Утром после пробежки рота в коридоре заканчивала зарядку. Восемнадцатилетним людям, живущим в строгом режиме, не хватало физических нагрузок. Лыжники и конькобежцы накачивали мышцы ног, приседая то пистолетом, то с гантелями, сложенными за спиной. Гимнасты качали руки, гантели дугами расчерчивали воздух. На мостиках стояли борцы, укрепляя шею. Потом, подрагивая разогретыми мышцами, шли обтираться холодной водой из-под крана. На мраморном полу образовывались светлые озера.

Юрка умывался среди последних. Дневальный уже с шумом пришлепывал морской шваброй. Метровая плотная кисть падала на палубу и снова, точно рыба, била тяжелым хвостом. Юрка подумал о море и о первой лекции по теории устройства корабля.

7

Капитан первого ранга, прихрамывая, ходил вдоль доски. Седой хохолок торчал на макушке, поскрипывал мел:

– В таком случае, рассчитывая обводы корабля и распределение на нем двигателей башен надстроек, нам нужно найти метацентрическую высоту, которая, как вы помните…