Текст книги "Фантазеры"

Автор книги: Владимир Белов

Часть четвертая
КАК МЫ БЫЛИ ХОРОШИМИ

* * *

 
Понимаешь, это просто —
Брать закаты на ладонь.
В Белом море желтый остров,
Вдалеке горит огонь.
 
 
В Белом море остров тонет,
Звезды слушают прилив,
Ходят волны, словно кони,
Гриву набок завалив.
 
 
Кони в берег бьют копытом,
Кони стелются вдоль дна.
В брызги мелкие разбита,
Разлетается волна.
 
 
Понимаешь, это просто —
Слушать медленный прибой.
По волне скользит берёста —
Пароход с большой трубой.
 
 
На волне бревно играет,
Крутит белые бока,
И пугает, и пугает
Молодого рыбака.
 
 
Понимаешь, это просто —
Море, небо, темный лес
И кресты морских погостов
Маяками до небес.
 
 
Я тебя давно не вижу,
Я тебя давно забыл.
Оттого я, верно, выжил,
Что я сразу разлюбил.
 
 
Ты уходишь, словно остров,
Ты как небо и прибой…
Кабы мог я нынче просто
Побеседовать с тобой.
 

1

Решетка Летнего сада и снег. Больше ничего, но сразу ясно, что идет война. Гравюра прислонена к стене. Батя голову наклонил и смотрит на гравюру так, словно то не его работа, словно он только меняет листы, показывая школьному другу черно-белые оттиски.

И мастерская на втором этаже почти развалившегося дома тоже не его, и Альбина стоит у стены и смотрит, словно видит все в первый раз. И Батя вовсе не ее муж, с которым она нянчится уже пять лет. Трудно быть женой художника, если быть настоящей женой.

Доватор смотрит на гравюры, и хотя у него на плечах уже погоны капитан-лейтенанта, а позади и дальний поход, все равно он чувствует себя мальчишкой.

Юрка смотрит на гравюры, и ему не верится, что это сделал Батя, с которым они столько лет вместе просидели на одной парте. Тот самый Батя, который рисовал ковры на толе с лебедями и беседками, и они вместе торговали ими на базаре, потому что и Бате и Галине Павловне нужно было питаться получше.

Галина Павловна умерла почти сразу после того, как Батя закончил Академию художеств, и очень обидно, что нет ее сейчас в мастерской и она не видит, как здорово сын работает. На такое она не рассчитывала, она только хотела, чтобы он голодным не сидел. Впрочем, с финансами у Бати и сейчас, кажется, не очень густо.

Доватор подошел к стене и начал перебирать листы. Батя считает, это иллюстрации. Пусть считает. Только гравюры существуют сами по себе. По-настоящему получилось, верно, поэтому говорить ничего не хотелось. А Батя и так все понял.

– Ладно, Юрка, я уберу.

– Ладно, – огорченно протянул Юрка.

Альбина все стояла у стены. Красивая жена у Бати. Невысокая, тонкая. Лицо у нее сейчас узкое, напряженное. Юрий Евгеньевич догадался: ей нужно услышать хорошее о Батиной работе. Все действительно очень сильно, только говорить об этом Доватор не мог. Жалея, что не может, он произнес другое:

– В школе ты был взрослее меня, хотя я и старше тебя, правда, всего на четыре месяца и двенадцать дней. В конце, видно от постоянного общения, мы подравнялись немного. То ли я подтянулся, то ли ты опустился до моего уровня. А потом мне показалось, что я тебя обогнал, особенно после подлодки. Ты все рисовал, а у меня были люди, за которых я отвечал, у меня была в руках техника. А ты все рисовал, и, не сердись, мне казалось, мало ездил. Ты как-то неожиданно стал взрослым и мудрым, Батя. Может, не при Альбине будь сказано, мы в самом деле начинаем стареть. А?

Батя улыбнулся. Альбина чуть шевельнулась, и лицо у нее покруглело.

– Пойду кофе сварю, – сказала Альбина.

– Хорошую жену ты нашел, Батя.

– Тебе тоже пора… Видимся редко.

– Да, мы бездарно мало видимся, – сказал Доватор. – А жену… Тут я неудачник, что ли… Из нашей роты холостяков почти не осталось, разве те, кто по второму заходу… Недаром мне цыганка…

– Тебе цыганка и счастье пообещала. Возьми меня в оракулы, я чувствую, что к нам навстречу летит удача.

– Ты просто работать стал, как молоток, вот у тебя и появилось такое ощущение. Потом Альбина тебе не только кофе варит. Она внутренне с тобой работает.

– Не хвали, зазна́ется.

– Ничего, она не слышит. К тому же матроса надо вовремя похвалить. Как насчет жен, не знаю.

– Ничего, это ты еще изучишь. – Батя потер выразительно свою еще по-детски тонкую шею, и они оба засмеялись.

Столик и три чашки. Доватор косится на часы.

– Куда торопишься? Дома дети не плачут. Заночуем прямо в мастерской.

– Не выйдет, я сегодня в Москву. Командировка.

– Зачем? Фу, вечно забываю, что все с тобой совершаемое есть гостайна… Старых знакомых навестишь?

– Собираюсь, во всяком случае.

2

«Коридор купейного вагона – синие бока. Нам осталось двадцать перегонов и… пока. Нам осталось двадцать перегонов, сто шагов, впереди прохладные перроны да пять слов». Доватор смотрит в скользящую за окном темноту, желтыми облачками проплывают поселки, и бормочет под нос стихи, которые в пору своей еще холостой и лихой жизни написал Клемаш.

Клемаш… Завтра утром увидимся в управлении, а вечером посидим у тебя. И ты будешь хвастать сыном и Тоней, потом опять Тоней и опять сыном. А потом нас отправят на кухню. Тоня будет укладывать сына спать, готовить мне почетное место на широкой тахте. Хорошо быть гостем там, где тебя любят. Номер в гостинице я, конечно, возьму, и вы меня туда не пустите. Потому как Тоня утверждает, что я если не сват, то провидение.

«Коридор купейного вагона – синие бока. Нам осталось двадцать перегонов и… пока». Привязчивые строчки. Видно, ты их, Клемаш, так и писал под стук колес, а рядом стояла очередная «она», и ты кормил ее конфетами, которые вечно были у тебя в кармане.

Белую шапочку тогда в метро ты тоже угостил конфетами. Она покраснела: еще бы – блестящий старший лейтенант.

Тогда у тебя уже была Тоня, и ты познакомился с Белой шапочкой то ли для меня, то ли по привычке. А она не знала ни про Тоню, ни про привычку.

Она покраснела совершенно отчаянно и все крутила в руках конфету, и ее белая шапочка, казалось, краснеет вместе с ней. Даже ты не смог ничего сказать, стоя перед этим смущенным существом. Лишь когда мы вышли вслед за ней из вагона, ты буркнул: «Сегодня мы будем хорошими». И мы проводили ее на почтительном расстоянии до самого подъезда.

В подъезд ты втолкнул меня одного. Я взял три этажа одним залпом, остановился на площадке третьего. Она обернулась растерянно, и я растерянно спросил: «Какой у вас номер квартиры?» А она, словно защищаясь, прикрыла рукой этот проклятый номер. И белая шапочка дрожала испуганным зайцем. Мне стало стыдно, и я ссыпался вниз с завидной скоростью.

Через неделю в «Детском мире» я купил медвежонка. Мы решили быть хорошими, мы позвонили у дверей. Открыла мама и ушла на кухню. Мы храбро прошли в комнату и вручили Белой шапочке медвежонка. Вот и все.

Эх, Клемаш, если ты и помнишь эту историю, то лишь потому, что мы в тот вечер были хорошими. Может, на этот раз я тебе расскажу про Белую шапочку, точнее, про то, как четыре года я писал письма без обратного адреса. Только вряд ли у меня на это хватит духа. И вообще пора спать.

3

Клемаш оказался в командировке. Капитан-лейтенант Доватор не застал в его отделе никого из знакомых офицеров и позвонил Тоне. Тоня сказала довольно сухо:

– Когда твой любезный друг появится в Москве, я не знаю и, пожалуй, уже и знать не хочу…

Это было грозно и неожиданно, обсуждать такой вопрос по телефону не имело смысла, а в гости Антонина не пригласила, и первый вечер в Москве оказался свободным.

Юрий Евгеньевич помнил, что была в Москве театральная касса, в которой Клемаш пользовался всегда неизменным преимуществом. Доватор пару раз участвовал в дипломатических переговорах. Может, там и сейчас та же женщина.

Прозрачный киоск, обклеенный билетами. Доватор наклонился к окошечку:

– Добрый вечер. Нет ли у вас…

– Добрый вечер. А вас давно в Москве не было. Помню вас и вашего друга.

Доватор оторопел, вот это авторитет у человека. Хорошо ходить в друзьях у выдающихся людей. Может, Антонина недаром молнии мечет, хотя Клемаш как женился…

– Вот на послезавтра на вечер. Вашему другу привет, что-то давно его не было.

– Большое спасибо. Передам обязательно. Да, четыре билета меня вполне устроят, ничего, что партер и ложа.

Интересно, кого я осчастливлю этими билетами? Позвонить Лене? Она вроде радуется моему появлению, только потом, боюсь, ей не очень хорошо. Семья, муж, сын, наверно, уже в институте. И воспоминание об одном вечере… Раньше я звонил не задумываясь. Мне даже сначала казалось, что она не должна замуж ни за кого выходить. Романтика? Старею, мудрею… Скоро буду такой мудрый, как Батя.

Четыре билета в Большой на «Спартака». С таким «капиталом» Клемаш переворачивал город. А я вот возьму сейчас два билета и опущу их прямо в почтовый ящик Белой шапочки.

Клемаш не знает, что писал я в ту квартиру не один год. И цветы к Маю посылал. Цветы и письма без обратного адреса. Игрушки курсанта. Она, наверно, давно вышла замуж. Что ж, пускай сходит с мужем на «Спартака»… Пусть сидит в партере, а я на нее из ложи посмотрю. В конце концов, от этого никому плохо не будет. Мы по-прежнему остаемся хорошими. Ох, Клемаш, Клемаш, что ты там намудрил с Антониной!

Два места в десятом ряду партера были пусты. Доватор смотрел туда, пока перевернутым, медленно догорающим костром гасли люстры. И потом во время первого акта смотрел туда, хотя знал – в партер после третьего звонка никого не пускают.

В начале второго акта Доватор опять, уже не надеясь, глянул в десятый ряд. Одно из двух мест было занято. Молоденькая девушка, склонившись, изучала программу. Доватору показалось: изредка она как будто поглядывала по сторонам, но лица не было видно.

Доватор совершенно не был готов к тому, что Белая шапочка придет одна. Что делать? Подойти и сказать: «Я тот дурак, который четыре года надоедает вам, не имея на то никаких оснований». Юрий Евгеньевич выжал из старенького театрального бинокля предельную резкость. Девушка подняла голову и настороженно оглядывала зал. Хороша, но это не Белая шапочка. Тут без ошибки.

Доватору стало обидно, словно его обманул лучший друг. Но все понятно: девушка, наверно, заметила с галерки свободное место, пересела, а теперь опасается, вдруг придут запоздавшие хозяева. Не волнуйся, девочка, ты можешь сидеть спокойно.

Ей сейчас примерно столько же лет, сколько было Белой шапочке, когда Клемаш угощал ее в метро конфетами. Мне кажется, что она посмотрела в мою сторону… А «Спартак» прекрасная вещь, мальчик, которому я отдал четвертый билет, почти не дышит. Неудобно, конечно, во время действия, только я, пожалуй, пойду.

4

Капитан-лейтенант Юрий Евгеньевич Доватор остановился около небольшого нестандартного стадиона. Ребята усиленно лупили по мячу. Бурое непривычное поле, покрытое толченым кирпичом, еще не совсем просохло после дождя.

Раньше, когда Доватор играл после уроков в футбол, подобных стадионов рядом со школами не существовало. И здание школы было другим: сначала барак, а после войны выросло огромное четырехэтажное здание с огромными коридорами, на первом этаже только гардероб и физзал.

К выпускному вечеру три этажа украсили сосновыми ветками, на четвертом их подвесили к сложному переплетению проводов, и получились уютные сосновые беседки. В беседках стояли парты, старые испытанные парты немногочисленного десятого.

Тут после вальса, уютно устроившись на подоконнике, Галка твердо объяснила, что поедет в Москву, потому что так сразу решила и потому, что там живет тетя. А за окном помаргивали огоньки индивидуального поселка и уходил в небо черный силуэт Уральских гор.

Тогда Юрке казалось, что он тоскует по Москве, по высокому дому на улице Воровского. А сейчас, выбирая школы, в которых он будет беседовать с десятиклассниками, Юрий Евгеньевич даже не подумал о той, куда он начал ходить в первый класс. И в этот район он пришел потому, что рядом жила Белая шапочка.

Мяч, прочертив пологую параболу, пролетел почти от ворот до ворот. Левый край подхватил подачу, вошел в штрафную площадку, на мгновение замер. Удар. Гол!

Школьный звонок вырвался сквозь распахнутое окно, и вслед за ним на футбольное поле вырвалась армада старшеклассников.

Как я объясню этим мальчикам, что, кроме слов «рея», «такелаж» и «фрегаты», от которых до сих пор пахнет йодом и солью, есть еще… Ладно, об этом потом. Сейчас надо идти и представляться директору школы, он должен быть предупрежден.

По коридору навстречу две высокие девушки в форменных платьях идут, касаясь друг друга плечами, и за спиной в такт их шагам синхронно качаются волосы, схваченные у затылка и падающие до плеч. Хвосты качались так слаженно, что Доватор понял – тут сказывается методичная тренировка.

– Вы не скажете, где кабинет директора? – поинтересовался Доватор.

– Скажем, Таня?

– Скажем.

– Второй этаж, первая комната налево.

Девушки снисходительно кивнули ему головой. «Ту, что мне ответила, я вроде где-то видел. Хорошее лицо».

Кабинета директора на втором этаже не оказалось, он был на первом. Молодая женщина, не поднимаясь из-за стола, окинула Доватора с ног до головы директорским взглядом. Доватору даже захотелось посмотреть, не отлетели ли у него в неподобающих местах пуговицы.

– У меня только что была делегация. Таня Соснова передала просьбу девушек: они хотят присутствовать на вашей беседе. – Опять иронический взгляд, пауза. – Вы, очевидно, не будете возражать?

Доватор помедлил: «Думает, что я откажусь. Откуда такая неприязнь? А при девушках ребята могут почувствовать себя рыцарями».

– Вы правы, не буду.

5

На первых партах сидели одни девушки в аккуратных коричневых платьицах. Класс, выждав мгновение, встал дружно. Грохнули парты, и девушки, как по команде, сделали Доватору глазки. Не поймешь, то ли потолок качает, как палубу, то ли звезды брызнули в разные стороны. От полного конфуза Доватора спасла лишь долгая курсантская тренировка.

Школьники решили порезвиться. Они чуют за спиной груз десяти лет, они подсчитывают дни до последнего звонка. Девушки опустили ресницы. «Подождите, прежде чем вы приготовите новый залп, я выведу лодку из-под удара».

Нарушая привычную геометрию урока, Доватор прошел по проходу:

– Вас как зовут?

– Геннадий.

– Можно, я рядом с вами посижу?

– Пожалуйста.

Доватор опустился в середине крайнего ряда на полупустую парту.

– Давно я не сидел за партой, знаете, как-то приятно, а вам, наверное, надоело.

– Еще как!

– Эх вы, люди, мыши и лошади… Вам надоела школьная дисциплина. Надоели взрослые, которые регламентируют ваше время. Хочется на простор, в пампасы или хотя бы на журфак университета, можно еще на геологический. Их выпускники, судя по кинофильмам, жизнь проводят в романтических командировках. А если прокол, можно временно пойти в лаборанты, в крайнем случае на завод. Ну а девушки – в манекенщицы. Правильно я излагаю?

– Вполне квалифицированно.

– А я пришел вместо школьной дисциплины предложить дисциплину более жесткую и требовательную. Вместо пампасов – океан, с которым вы по-настоящему встретитесь, может быть, через шесть лет. Впрочем, после первого курса будет у вас морская практика. Но это будет вряд ли Рио-де-Жанейро, Стокгольм или Лондон.

Правда, теперь наш флот стал океанским, однако если мечтать о коралловых островах, то лучше становиться океанологом, а на худой случай идти на торговый флот. Подводная лодка не «Кон-Тики» и не яхта, которая, послушная воле владельца, шатается по океану. Но море есть море, и оно вам даст то чувство общности судьбы, которое рождает настоящую дружбу. С настоящей дружбой вы встретитесь еще и в училище.

– Вы всерьез считаете, что тот, кто носит бескозырку или морскую фуражку, умеет лучше дружить, чем остальная часть человечества?

– Считаю именно так. Тут многое от традиции, от общности душ тех, кто службой избрал море. Кроме того, долгая совместная учеба, длительные дальние походы. – Доватор попрочнее уселся за партой.

За спиной голос Геннадия:

– А почему именно дружбу вы считаете главным в жизни человека? Любовь тоже нужна, если не для военно-морской службы, то для счастья.

– Согласен. Но любовь нужно защищать. Ваша ответственность за девушку, когда вы идете с ней темным переулком, вам ясна, а если говорить о более широком понимании защиты, то для этого и существуют армия и флот. И этому надо отдать не один вечер, а жизнь. Впрочем, если вы собираетесь постоянно защищать дорогого вам человека, это тоже требует всей жизни.

– Вот видите, а вы зовете нас в училище. Там увольняют с субботы на воскресенье, а всю неделю наши девушки остаются беззащитными. – Широкоскулый юноша весело обвел глазами класс и, явно рассчитывая на эффект, добавил: – Беззащитными, да еще в Москве.

– Последние дни доживаем вместе и тут человека заново узнаем. Эх, товарищ морской офицер… – сказала Таня.

– Меня зовут Юрий Евгеньевич.

– Эх, Юрий Евгеньевич, если бы вы к нам пораньше приехали, может, жизнь бы у нас в классе по-иному пошла. Вася не бил бы нас портфелем по голове, столь своеобразно проявляя свое внимание. Вы не думайте, они не из-за девушек, они из-за себя флота боятся. Там же им придется мужчинами быть, а не балаболками. Зря вы к нам пришли, Юрий Евгеньевич, у нас не тот народ собрался.

– Не стоит, Танька, так легко идти на обобщение, – раздался голос Геннадия.

– И что делает с девушками морская форма, – прохныкал широкоскулый Вася, – прямо звереют. – Нарочито тоненький голосок при мощной фигуре обычно вызывал в классе смех, но тут никто не засмеялся.

Настоящий разговор пошел в коридоре. Ребят интересовали подробности. Казалось, они завтра должны принимать присягу. Геннадий молчал, но слушал внимательнее всех.

У директорской двери Доватор помедлил: «Странно, почему сразу такая резкая антипатия, словно мы с ней давно знакомы и я ее чем-то обидел. А вот Гена и Таня за меня. И подруга Танина за меня. Она не будет поступать в училище, но хорошо, что она за меня».

– Как прошла беседа? – поинтересовалась директриса. Когда она сидит за своим столом, незаметно, что она маленького роста.

– Хорошо, – ответил Доватор и спросил, как занимается Геннадий. – Такой черноглазый блондин, немного узкоплеч.

– Знаю, – сказала директриса и полистала журнал.

Оказалось, Геннадий учится прилично. Хотелось еще спросить, как зовут Танину подругу и каковы ее оценки, но Юрий Евгеньевич понимал неуместность подобного вопроса и, поблагодарив, вышел из кабинета.

В вестибюле никого не было. Школа опустела мгновенно. Как они торопятся… А потом со щемящей тоской будут вспоминать эти коридоры.

6

Капитан-лейтенант Юрий Евгеньевич Доватор неторопливо вышел из подъезда. Два хвоста в такт покачивались на углу. Юрий Евгеньевич сбежал по ступенькам, мгновение поколебался и пошел следом. Девушки обернулись и скрылись за углом.

Юрий Евгеньевич шел неторопливо. Откуда мне так знакомо это лицо? Но какое мне дело до этой милой десятиклассницы?

Девушки стояли за углом, чуть косясь друг на друга.

«Засада», – подумал Доватор и улыбнулся. Таня улыбнулась в ответ и спросила:

– Можно с вами побеседовать в неофициальной обстановке?

– Можно.

Пошли втроем. Школа скрылась за поворотом. Тротуар широкий и пустой. Девушки молчали, и Доватор молчал, потом не выдержал:

– Таня, как зовут вашу подругу, – и, не удержавшись, добавил: – Которая меня отправила на второй этаж искать директорский кабинет?

– Ее зовут…

– Меня зовут Женей, а вам…

– Вот вы и познакомились, а я пойду, – сказала Таня и пошла быстро, быстро, и хвост у нее совсем не качался.

7

– Меня зовут Женей. На второй этаж я вас отправила, чтобы вы сразу не удрали. Если бы у нас, как в старой школе, было четыре этажа, я бы вас сразу на четвертый отправила… Меня зовут Женей, а вы только за других храбрый. Вы обрадовались, что Генка может вас послушать. А в него Вера из восьмого «Б» влюблена. Он уедет в ваше военно-морское училище, так никогда и не узнает об этом, а даже если узнает, что ей делать, пока он там учиться будет?

– Если они полюбят друг друга…

– Если полюбят. Они уже полюбили. Или, по-вашему, это только в тридцать лет бывает?

– В разное время бывает. Только вы говорили, Гена ничего не знает.

– Не знает, но любит…

– Что ж, будут ждать друг друга.

– Ждать? – Женя резко остановилась. – Ждать!.. Она будет ждать и бегать к почтовому ящику, а он ей то ли пришлет письмо к празднику, то ли не пришлет. Но вдруг ей принесут корзину с тюльпанами.

– На такой жест курсантской стипендии не хватит… – капитан-лейтенант Доватор замер. «Почему она говорит про тюльпаны? Я когда-то Белой шапочке тюльпаны… Нет, просто совпадение…»

– Значит, тюльпанов не будет, пока он не станет каким-нибудь капитаном?

– Сначала не будет, но после училища они смогут быть вместе.

– Поженятся? Почему вы боитесь прямо сказать?

– Я не боюсь. Могут пожениться.

– А вы женаты? Простите за такой вопрос.

– Нет… Почему вы злитесь на меня, Женя?

Женя резко остановилась, чуть наклонила плечи. Лицо у нее побледнело, и на этом побледневшем лице выступили веснушки.

«Как много веснушек», – подумал Доватор.

– А если меня из-за вас соломенной невестой зовут? – Рот дрогнул, и на глазах показались слезы.

– Женя, что вы, Женя?

– Я ничего, я сейчас… Уйдем отсюда куда-нибудь.

8

В подъезде широкие подоконники. Женя сидела, прислонившись к стене, и держала Доватора за пуговицы тужурки.

– Я вас теперь никуда не отпущу. И у меня будет ваш адрес, и вы тоже будете бегать к ящику. Вот увидите, будете.

Юрка Доватор стоял растерянный. Все было непонятно, потому что Женя уж никак не могла быть Белой шапочкой, ведь для нее земля не крутилась в обратную сторону. И, ничего не желая понимать, Доватор держал в ладонях эти тонкие плечи, и не хотел их отпускать.

Все было хорошо, только сдвинуто во времени и потому должно было скоро кончиться. И чем скорее это кончится, тем легче будет жить дальше и ему и Женьке… Легче. И Юрка перестал быть Юркой, стал взрослым капитан-лейтенантом Юрием Евгеньевичем Доватором и сказал:

– Успокойтесь, Женя.

От этого его взрослого тона плечи у нее дернулись, как от удара. И земля дернулась и пошла вращаться в другую сторону.

И Юрка присел на подоконник и уже ничего не говорил, а только держал рукой ее плечи. И она притихла, и они сидели молча. И Юрка ничего не понимал.

Они шли по Москве, и Москва опустела. На улице было много народа, но были они вдвоем.

Они шли, и Женя говорила. А когда она говорила самое важное, то останавливала Юрку, поворачивала его к себе лицом, и он слушал и смотрел, как резче выступают веснушки, и иногда ничего не слышал. Он лишь напоминал себе, что, если бы все с Галкой сложилось иначе, у него могла быть дочь чуть моложе Жени. И все-таки хорошо, что появилась Женя.

– Понимаете, все началось, когда вы мишку принесли. Наверно, вы меня тогда совсем не заметили, я на диване сидела. Мне уже тринадцать лет было. Вы ушли, а Ольга все мишку гладила, мне даже не дала потрогать.

Она думала, вы скоро опять придете, и гулять перестала ходить. А вас все не было и не было. Потом письма стали приходить, и мы поняли – вас в Москве нет. Ольга мне уже тогда про все рассказала.

Сначала мы гадали, кто из вас письма пишет, а потом перестали. Ольге казалось – моряк, а я про вас думала. Но не знала я, что вы тоже моряк. Я считала, моряки всегда в форме ходят.

Потом вдруг принесли тюльпаны. Я решила – вы в Москве и скоро придете. Оля тоже ждала, нервничать начала. Она так нервничала, даже со своим Гарькой поссорилась. А потом мы поняли: цветы можно из другого города заказать. Вы что, не понимали, как это жестоко – то писать, то совсем не писать?..

– Не понимал. Я думал, письма такие, что можно читать или не читать, а когда их нет, то не замечаешь.

Женя остановилась и посмотрела на Доватора:

– Это хорошо, что вы так думали в самом деле. Только почему без обратного адреса? Боялись, Олька к вам прилетит, что ли?

– Нет, я еще со школы все боюсь оказаться навязчивым…

– Олька с Гарькой совсем поссорились. Оля маме сказала: «Когда такие письма получаешь, трудно на компромисс идти». Потом Ольга Олега встретила. Вам плохо про это слушать?

– Нет, ничего. – Доватор подумал, в самом деле ничего. Женька идет рядом и держит его под руку, и он чувствует – вся она близко.

– Ничего, – обрадовалась Женя. – Это потому, что я здесь. Это потому, что в день свадьбы Олька над мишкой похныкала и мне подарила. И уже два года только я ваши письма читаю. Я стала Белой шапочкой. Согласны?

– Согласен.

– Вы всегда должны со мной соглашаться. Из-за вас меня мама соломенной невестой зовет. Это для юмора, чтобы я ваши письма всерьез не принимала. Мама с Ольгой спорила. Знаете, как взрослые по секрету спорят, когда думают, что мы спим.

– Знаю, – сказал Доватор и вспомнил… За дверью папа с мамой тихо обсуждают, что с тобой делать. Тишина стоит такая, что кажется, над ухом кричит громкоговоритель. Делаешь вид, что спишь, и очень много нового узнаешь и про себя, и про собственных родителей. Лучше бы такие беседы не слышать.

– Знаю, – повторил Доватор.

– Мама говорила, что из-за этих дурацких писем Ольга себе чуть жизнь не искалечила, и она, мама, не хочет рисковать младшей дочерью.

Доватор поежился. Письма были как письма: про морские звезды, про сверкающие стены огромных сосулек, которые весной в сопках похожи на орган. Стоишь около таких сосулек весь маленький, а солнце, отражаясь ото льда и снега, режет глаза. Были всякие мысли про жизнь… Юрий Евгеньевич повел плечами и почувствовал, как еще прочнее, двумя руками, Женя взяла его за рукав.

– А Оля сказала, что, наоборот, без этих писем ее жизнь была бы искалечена. И мне тоже полезно читать их – повышается критерий отбора. А мама спросила, представляет ли Ольга, что будет, если моряк приедет. Ольга сказала: «Ничего не будет, потому что моряк никогда не приедет».

– И тогда я сказала, что не сплю, что критерий отбора у меня и так высокий, а вы не моряк и все равно приедете. И тогда я выйду за вас замуж.

– «А ты представляешь себе, сколько ему лет?» – рассердилась мама. И я ответила, что это не имеет никакого значения и что гениальные дети рождаются в семьях, где муж намного старше жены. Мама сказала, она больше не может, так она от меня устала, и упрекнула Ольгу: «Вот видишь!», и они ушли на кухню. А я легла и стала ждать, когда вы приедете, и заснула.

После этого меня стали звать соломенной невестой. А однажды, тоже вечером, мама Ольге сказала, что пока все хорошо, и так она за меня меньше волнуется, нужно только, чтобы эта история не очень затянулась. Что ответила Ольга, я не слышала.

А вы даже не знали, что Белая шапочка стала другой. Потом письма почти перестали приходить, и дома все, кроме меня, успокоились. А я их каждый день ждала, но их все не было и не было. И вдруг я посмотрела в ящик и вижу конверт конверт без почтового штемпеля, и в нем билеты в театр.

Я один билет выкинула, я одна хотела идти, я сразу решила – вы в Москве. Мама испугалась и в театр меня пускать не хотела, сказала, история слишком затянулась и вы плохой человек. Я в театр убежала с таким скандалом и опоздала на первый акт.

– Я знаю, – сказал Доватор. – Теперь понимаю, почему все время мне казалось, что я вас где-то видел…

– Что же вы не подошли?

– Я подумал, кто-то чужой сел после антракта на пустое место.

– А может быть, хорошо, что вы не подошли. Мама меня после спектакля встречала с зонтиком. Погода в тот вечер была вполне приличная, по-моему, зонтиком она запаслась против вас.

– Ну вот… А я и позабыл, что вы в десятом и вам уже пора домой.

– Эх вы! Зонтика испугались.

– Нет, но зонтик ставит все на свои места.

– Я не пойду домой. Вы думаете опять исчезнуть. – Женя остановилась. – Не исчезайте, пожалуйста. Ну, пожалуйста, я очень прошу, не исчезайте.

– Я не исчезну, Женя. Я тоже хочу получать ваши письма. Вы будете мне писать, Женя?

– У меня ноги устали. Можно, мы еще немного посидим в подъезде?

– Можно.

Подоконника в подъезде не было. Зато между этажами были маленькие лоджии. Женя и Юрий стояли около открытой двери. Стояли рядом и смотрели, как во дворе ребята колотят клюшками по шайбе.

– Хоккей на асфальте, – сказал Доватор, – веянье века.

– Хоккей на асфальте – вершина популярности, – откликнулась Женя. – Я не буду писать вам писем, Юрий Евгеньевич. Я вам не напишу ни одного письма, потому что вы черствый и трусливый. И мама была права – я соломенная невеста… Юра, только раз поцелуй меня, не бойся зонтика. – Женя забросила руки за шею Доватора и уронила голову к нему на плечо. И Доватор наклонился и поцеловал. И потом еще раз, и все лицо сразу.

– Доватор, возьмите меня замуж. Вы ведь одинокий человек, Доватор.

– Я не одинокий. Я старый. Я для тебя старый, Женя.

– Вы думаете, я некрасивая. Поэтому не хотите, да?

– Ты очень красивая, Женя.

– Не врите, я конопатая. Только все равно возьмите меня замуж. Можно и не замуж. Только я хочу в одном городе с вами. Я, знаете, какая верная вам буду.

– Женька, Женюра, Жень-шень ты мой. Я не виноват, что ты мне в дочки годишься.

– А я сразу всё: и дочка, и жена. Я не знаю, что будет, если вы вдруг так уедете.

– Жень-шень, успокойся, Женюрка… Я старый рыдван.

– И не говорите больше, что старый. Вы просто запущенный и одинокий.

– Ну какой я запущенный, и одинокий! У меня друзья есть. Даже мама и папа есть, только они на Урале и уже в самом деле старые.

– Друзья, они все уже замужем, ну, не улыбайтесь, женатые. А мама с папой от вас внучку ждут.

– Тебе учиться нужно, маленькая.

– А я рожу и учиться буду.

– Фантазерка ты.

– Ты тоже фантазер. Ты Белую шапочку придумал. А когда встретил, испугался зонтика.

– Я зонтика не боюсь.

– Тогда домой я сегодня приду поздно, поздно. И ты меня повезешь куда-нибудь, куда ты хочешь, и расскажешь, какой ты фантазер. Согласен?

– Согласен. Только сначала ты позвонишь маме, чтобы она не волновалась.

– Хорошо, я позвоню. Только ты не слушай, как я врать буду. Иначе ты подумаешь, что я тебе тоже врать стану. А что мы потом сделаем?

– Потом мы с тобой пообедаем.

– А потом?

– А потом мы поедем на Новодевичье кладбище. Там есть могила генерала Доватора, черный мрамор над ним.

– Твой родственник?

– Нет, если по правде… Но я тебе там расскажу, каким я был фантазером.

– А что будет еще потом?

– А потом я уеду в Ленинград.

– Один?!

– Один.

– Не нужно тогда ничего. Ничего тогда мне не нужно.

– Женюрка, я тебе могу искалечить жизнь…

– Если я тебе не нужна, ты уже мне ее искалечил, и хуже ничего не будет. И учиться я не буду, и из дому уйду, и вообще не знаю, что с собою сделаю… И не надо было письма писать: «Люди, мыши и лошади! Как вы там поживаете? Пусть у вас капает дождик, но светит солнце. А у нас отлив, обнажается дно. Оно называется литоралью. На дне лежат широкопалые звезды. А те, у которых лучи узкие, те глубоководные, их на литорали не найдешь. Ко мне с Большой земли прилетел друг, я его называю Клемаш. В Москве сейчас хорошая погода. А у нас снег, и сопки все в белых шапочках…»