Текст книги "Фантазеры"

Автор книги: Владимир Белов

На крыльце Кирилл остановился, привалился к зыбким перилам и, не выпуская Анку из рук, пошел по крутой винтовой лестнице. Длинная лестница вела его на самое небо. И когда он туда поднялся, в поселке на мгновенье вспыхнули фонари.

Ботинки сохли около духовки. За полуприкрытой дверцей потрескивали дрова, изредка выстреливая в комнату маленькими угольками. То ли от луны, то ли от печки посвечивала панель передатчика, и казалось, он тоже потрескивает в такт разгоравшейся печке. Анка сидела на пружинном матрасе, прикрытая старым пледом со свалявшейся бахромой. Кирилл положил голову к ней на колени.

* * *

А тогда они остановились в подъезде родного семиэтажного дома между двух широких дверей, и Кирилл думал, что сделать Анке, чтобы она поняла, как он ей благодарен. И в это время за спиной открылась дверь.

– Здравствуйте, Елена Анатольевна, – сказала Анка и чуть присела, словно делая старомодный книксен.

– Здравствуй, – холодно ответила Елена Анатольевна, скользнув по Анке равнодушным взглядом. – Кирилл, сумка у меня, между прочим, довольно тяжелая, – гневно произнесла она и, не останавливаясь, пошла к лифту.

Сработала многолетняя привычка к беспрекословному подчинению, и Кирилл, так ничего и не сказав Анке, рванулся за матерью, подхватил сумку. Обернулся у самого лифта. Анка стояла все там же, между двумя высокими дверьми. Кирилл приостановился, на мгновенье придержал дверцу лифта. Но Анка стояла неподвижно и даже не смотрела в его сторону. Лифт, тихо поскрипывая, медленно потянулся к шестому этажу.

– Как успехи? – все еще холодно поинтересовалась мать.

– Как всегда. Спасибо, мама.

– На велосипеде катался?

– Да, мама, на даче, – чуть помедлив, ответил Кирилл.

– На даче?

– Да, на даче у Ани. Я там оставил велосипед. Понимаешь, во дворе тесно, на улицу ты выезжать не разрешаешь. У Ани поселок тихий, улицы заасфальтированы, ровные такие. И воздух хороший.

– Теперь это, значит, называется хороший воздух, – непонятно и почему-то опять с гневом уронила Елена Анатольевна и, помолчав, добавила: – Неприятная, по-моему, девочка подросла у Синяевых.

– Анка хорошая, – храбро, может быть, первый раз в жизни возразил Кирилл. И впервые подумал, что он всегда беспрекословно подчиняется матери.

Лифт остановился, и Елена Анатольевна, не отвечая, вышла на площадку. А Кирилл вдруг вспомнил, что так и не попрощался с Анкой, поставил сумку и бросил:

– Я сейчас, мама.

Вспыхнули под рукой перила. Пятый этаж, четвертый, третий, второй… Анка по-прежнему стояла между дверьми. Кирилл тронул ее за плечо:

– Я не попрощался с тобой, Анка.

– Хорошо, что ты пришел, – ответила она бесцветно.

Кирилл взял Анку за руку и повел ее пешком до четвертого этажа.

«А глаза у Анки сейчас опять чернеют?» – подумал Кирилл и, приподнявшись, потянулся к ней, и тут же начисто забыл о комнате с высоким потолком, где женщина с немолодыми усталыми глазами косит на дверь.

…Елена Анатольевна устало опустила вязанье на колени.

«Может быть, я сама во всем виновата? Но Кирюха был тогда еще такой маленький. И вдруг я увидела его между дверьми в подъезде, в нашем проклятом подъезде, где столько вечеров Галка Синяева простояла с Валентином Валерьяновичем. Не принесло ей это счастья. А сколько вечеров я там стояла с Сергеем! Тоже счастья не принесло, такое уж паршивое место! У Кирилла должна быть другая судьба. Помесь Галки с Валентином – такого не только собственному сыну, врагу не пожелаешь.

А сумка в тот вечер была в самом деле тяжелая. Вот и пошло все наперекосяк. Не сдержалась я, потеряла контроль над сыном, может, даже сама заострила его внимание на этой девчонке. Разве я виновата, что неприятная девочка выросла у Синяевых?»

Елена Анатольевна расстегнула верхнюю пуговицу у платья, и вдруг ей показалось, что крепкие руки Валентина Валерьяновича властно взяли ее за плечи. И комната повернулась вокруг оси, и захотелось самой себе дать пощечину.

«Неужели я до сих пор ревную и срываю зло на девчонке? Нет, я тогда все правильно поняла. С Валентином это тупиковый вариант. Галке хотелось рисковать – ее дело.

Мы не тогда поссорились. Нет, как подругу я Галку позже похоронила, когда, бросив дочь, она погналась за счастьем. И в Анке это есть, от отца да матери: «То, что я чувствую, это и есть самое главное».

Не девушка, а странный коктейль. Выросла без отца, без матери, с дедом, который, кроме ушедших в прошлое манер и сверхновых идеалов, ничего не смог дать девчонке. А ведь когда-то он мне нравился – Галкин отец. Еще бы – старый юрист, эрудит, приятель Кони. Ходячая история, а собственную дочку воспитать не сумел, да и внучку тоже. Кирилл говорит, Анка будет поступать в институт связи, на радиотехнический факультет, кажется. Разве это женская специальность?

Как Кирилл не понимает, насколько не нужна ему эта девушка? Наверно, я сама виновата. Помню, первый раз он пришел с широко открытыми глазами: «Знаешь, мама, Синяева из нашего подъезда разговаривает с тридцатью странами…» Сказала я тогда что-то небрежно-равнодушное, и все встало на место.

Эх, эта встреча в подъезде! Если бы я тогда сумела взять себя в руки. И потом тоже надо было быть тоньше, ироничнее, спокойнее, а теперь небрежной и насмешливой. Слово работает долго, оно как отрава.

Мне нужно взять себя в руки. Тогда Кирилл будет счастлив.

Разлука по полгода – хорошее лекарство, только в романах она укрепляет чувство. Романам я никогда не верила. А Галина? Звучало красиво: «У меня будет ребенок от любимого человека».

Елена Анатольевна вздохнула, взяла спицы в руки, но вязать не хотелось. Привычно помяла сигарету, пододвинула пепельницу.

«Странно жизнь складывается: одним везет, другим не очень. Мне совсем не повезло. Встретила Сергея и кинулась к нему. Чего я торопилась тогда, неужели Галке да Валентину свое доказывала?»

Елена Анатольевна покрутила в руках сигарету так, будто это была не сигарета, а карандаш. Чуть сдвинула брови, словно она вспоминала не собственную жизнь, а препарировала чужую монографию.

А Сергею со мной невесело было, видно, не любила я его. Но завтраки готовила и верной женой была. Притерпелась, раздражение прятала. Главное – Кирилл был. А Сергей, наверно, почувствовал. Расстались мы мирно.

* * *

В комнате стало светлее. Кирилл, облокотившись на локоть, смотрел в побледневшее Анкино лицо.

– Знаешь, я сегодня совершил открытие: я увидел, что ты очень красивая.

– Сегодня? – обиделась Анка.

– Раньше я знал, что ты для меня красивая.

– А теперь?

– А теперь я знаю, что это объективная истина, – вздохнул он.

– Ты огорчен?

– Огорчен.

– Почему?

– Опасно.

– Ты глупый. Было бы намного хуже, если бы я не была красивой.

– Почему?

– Во-первых, ты мог бы…

– Нет, – возмущенно перебил Кирилл.

– А во-вторых, тогда бы у меня все время появлялось желание проверить собственную силу. Учти, именно так все всегда и начинается.

– А сейчас ты уверена в своей неотразимости?

– Еще бы! Я с двенадцати лет в этом уверена. Только ты один не замечал.

– Да я…

– Не оправдывайся, не замечал. И может, совсем бы не заметил, если бы я не придумала, что сломалось кресло.

– Придумала?! Но ведь я видел, у него подгибались задние ножки.

– С той поры, как я себя помню, они всегда подгибались. Поэтому кресло стояло в углу и под ним лежали старые комплекты «Нивы».

– Знаешь, Анка, хорошо, что кресло всегда было сломано.

– Смешной!

– Я не смешной, я счастливый.

– Совсем?

– Совсем. – Кирилл помолчал. – Ты не обижайся, я, правда, совсем. – Кирилл кинул взгляд на хронометр. – Только жалко, что мама волнуется.

– Я не обижаюсь, я понимаю. Может, завидую… Моя мама… – Анка вздохнула, взяла Кирилла за левую руку и поднесла к лицу его запястье. – Как раз время давать SOS. Я бы сейчас дала такую радиограмму.

Анка подвинула к себе ключ и застучала медленно, как она всегда стучала специально для Кирилла: «Всем, всем, всем! Сообщите маме, Елене Анатольевне, адрес: Старо-Конюшенный, дом… – Кирилл прижался к Анкиному плечу, слушая знакомую дробь морзянки. – Телефон номер, – продолжал отстукивать ключ. – Передайте, у сына все, все в порядке, он счастлив. Целую. Анка».

Анка вздохнула и повторила то же самое своим обычным стремительным радиопочерком.

– Как ты думаешь, она бы поняла?

– Она и так поймет.

– Я ведь, правда, перед ней ни в чем не виновата?

– Правда, – подтвердил Кирилл. – Правда, – повторил он.

Теперь Анка положила голову ему на колени. Кирилл, перебирая ее волосы, глядел прямо перед собой.

Панель передатчика слабо мерцала, наверно, от света догорающей печки.

– Надо дров подбросить.

Кирилл обернулся: печь глянула черной пропастью.

Он вздрогнул, посмотрел на панель – панель продолжала мерцать. Медленно наискосок скользила тень по мерцающей панели, осторожно пряталась под потолком в темном углу и возвращалась обратно.

Кирилл представил себе, как там, над крышей, в ночном небе, проходят невидимые радиоволны, вспомнил, что от антенны минимум на пятьдесят процентов зависит качество и чистота приема и передачи. Порадовался, что у Анки такая хорошая антенна, которая дает возможность приема и остронаправленного посыла радиоволн в любом направлении. И вдруг сообразил.

– Анка, – почему-то прошептал Кирилл, – ведь передатчик включен.

– Не может быть. Я не включала передатчик.

– Может, мы забыли его выключить? Свет не горел, и мы забыли. Что теперь будет, Анка? – Кирилл вдруг почувствовал себя восьмиклассником, который первый раз в жизни едет в электричке без билета.

– Ничего… Ничего не будет, – раздумчиво произнесла Анка. – Я сейчас объясню ситуацию. – Анка потянулась к телеграфному ключу, и в это мгновение опять погас свет в поселке. Померкла панель.

Кирилл встал, отдернул тяжелую штору и посмотрел в окно. Верхушки сосен, и ни одного огонька. И далекие звезды, похожие на блестящие льдинки.

– Кажется, свет погас всерьез и надолго, – тревожно произнес Кирилл.

– Ну, всыпят мне за радиохулиганство, – спокойно сказала Анка и, спрыгнув с тахты, прижалась к его спине. – Думаю, поверят, что я нечаянно.

Анка стояла за его спиной, ласковая и спокойная, совсем спокойная. И тут Кирилл понял, почему тогда в электричке Анка не боялась контролеров и теперь тоже не боится никаких неприятностей, связанных с невольным радиохулиганством. Она своим абсолютным женским чутьем понимает, что в самом для нее главном, в их отношениях, все хорошо.

И, словно для того чтобы подтвердить эту мысль. Кирилл сказал:

– Все хорошо.

– Ага, – громко и радостно сказала Анка и потом добавила тихо: – А сейчас давай заведем будильник и поспим хоть пару часов до первой электрички.

– Давай, – согласился Кирилл.

Анка вытянулась, потом чуть заметным движением приладилась к Кириллу и, уже засыпая, пробормотала:

– А может быть, если бы твоя мама получила такую радиограмму, она стала бы хоть чуточку лучше ко мне относиться…

– Ты не думай об этом, Анка. Все будет хорошо. Совсем хорошо, – уверенно повторил Кирилл.

Анка улыбнулась неуверенно, но, уже окончательно засыпая, подумала с почти материнской гордостью, что Кирилл стал чуточку другим, и этот другой Кирилл сможет ее защитить. Анка радостно улыбнулась, еще успела удивиться, откуда это у него, и уж сквозь сон повторила доверчиво:

– Все будет хорошо.

А Кирилл лежал, глядя в потолок, и думал:

«У нас все будет хорошо, потому что я в Анке совершенно уверен, и она во мне тоже. И хотя вокруг ходит очень много ребят намного интереснее меня, они для Анки просто не существуют. Я не лучше других, но мне бешено повезло: Анка меня хорошо придумала, теперь мне только остается стать таким. У нас все будет хорошо, и Анке совсем не надо меняться, она и так лучше всех, во всяком случае для меня».

Кирилл приподнялся, нежно, чуть касаясь, провел по шелковистым Анкиным волосам, опять лег на спину, раскинул руки в стороны и вспомнил вечер в ленинградской школе: девушку, похожую на Анку, с которой было так хорошо танцевать до тех пор, пока не заметил юношу, стоящего в углу около брусьев. «Я тогда сразу догадался, что они либо поссорились, либо еще не поняли друг друга. Взял ее за руку и отвел к нему. Как они обрадовались, рванули из зала, даже «спасибо» не сказали. А потом оказалось, что школьники решили бить артиллеристов. Сейчас смешно, а тогда было страшновато, когда я первым выскочил из школы. И надо же, навстречу тот парень. Постояли друг против друга, а все ждут, когда мы драться начнем. Только нам ясно, что делить нам нечего. А тут девчата выскочили – и на своих мальчишек. Так и не состоялось тогда «мамаево побоище». И все потому, что у меня есть Анка.

А потом была сессия, и на математике даже начальник факультета сказал: «Молодец, Умаров».

Жалко, что нельзя Анке рассказать про эту несостоявшуюся драку, а маме про слова начфака, – решат, что я хвастун», – подумал Кирилл и заснул.

А в это время Елена Анатольевна стояла у зеркала. Из зеркала на нее чуть высокомерно смотрела высокая, слегка отяжелевшая женщина. Она провела ладонью по мягко очерченному подбородку, зачем-то подвела бледно-розовой помадой полные губы, припудрила тонкий, слегка вздернутый нос. Отошла, взяла очки в коричневой оправе:

«Ленечка недавно из ФРГ привез».

Если бы тогда в школе можно было себе представить, что из Лени вырастет большой конструктор, с такой известностью, с персональной машиной, с огромной квартирой на Ленинском проспекте…

Неожиданно зазвонил телефон.

– Кирилл! – Елена Анатольевна посмотрела на часы – около четырех утра.

Незнакомый голос сказал:

– Вам радиограмма. Не волнуйтесь, у сына все хорошо. Он счастлив. Целует Анка. Вы приняли?

– Приняла, – растерянно сказала Елена Анатольевна и положила трубку. – Нет, что за глупые шутки выкидывает эта паршивая девчонка!

Опять зазвонил телефон:

– Елена Анатольевна?

– Да.

– Простите за поздний звонок. Но вы не волнуйтесь. Все хорошо, сын счастлив. Анка целует.

Так с перерывами продолжалось сорок минут. Елена Анатольевна, стиснув зубы, провела рукой по посеревшим щекам и пробормотала:

– Нет, это ей так не пройдет… Я ей поцелую…

В пять часов раздался звонок из Ульяновска. Потом из Свердловска. Потом звонки посыпались как из решета, междугородные вперемешку с городскими.

Елена Анатольевна механически отвечала: «Спасибо».

В шесть часов, растерянно глядя на диск телефона, она недоуменно спросила:

– Что они все, сошли с ума?

В шесть часов утра на даче неумолимо гремел будильник. Он звенел долго, потом всхлипнул из последних сил и замолк. И, может быть, даже пожал плечами: «Зачем заставлять человека работать, если вам до него нет никакого дела?»

В шесть утра Анка спала, свернувшись калачиком, и видела, как они с Кириллом завтракают на веранде и четыре белки в клетчатых передниках прислуживают им.

Кирилл спал, раскинув руки в стороны, и было совершенно ясно: радиограммы не лгут – он счастлив.

* * *

В семь часов утра Елена Анатольевна получила пачку телеграмм с разных концов Советского Союза. Она прочитала первый десяток и недоуменно спросила: «Счастлив?» Потом достала свою огромную рабочую карту почв СССР, расстелила ее на полу, опустилась на Тихий океан и начала, уже не распечатывая, раскладывать телеграммы по городам.

В десять часов позвонили из Варшавы. В двенадцать – из Парижа. Елена Анатольевна пожалела, что, сдав свой кандидатский минимум, забросила французский и порядочно подзабыла его. Но текст радиограммы она поняла.

– Сумасшедшая девчонка, весь мир из-за меня взбаламутила, – сказала она и вытерла неизвестно откуда взявшиеся слезы.

В последний раз она плакала в день своей официальной свадьбы.

* * *

В два часа дня Кирилл с Анкой выскочили из электрички на Казанском вокзале, пытались позвонить, но все время было занято. Захлопывая дверцу такси, Кирилл сказал обреченно:

– Обзванивает морги. Как она там? Что она скажет, когда мы приедем?

* * *

В два часа десять минут Елена Анатольевна, расписываясь в тетради потрясенного почтальона за телеграмму, пришедшую из Лос-Анджелеса, сказала:

– Странная девочка… Что с ней делать? Мерзнет небось в своем паршивом пальтишке…

ПЕСНЯ ПОГИБШИХ КУРСАНТОВ

 
Мы мечтали:
Встретим ураганы,
Встретим смерч
И все равно пройдем.
Мы идем
С молчащим барабаном,
Навесным
Расстреляны огнем.
 
 
Нас у пирса
Ждали бригантины.
Паруса
Покинут Ленинград…
Мы ушли,
Сжимая карабины.
Мы ушли
И не пришли назад.
 
 
За спиною
Родина и голод,
От снарядов
Вздрагивает дзот.
Наши роты
Прикрывают город
У священных
Пулковских высот.
 
 
Пусть без нас
Поют на полубаке.
Мы на суше
Не спускали стяг,
Мы ходили
В грозные атаки,
«Черной смертью»
Называл нас враг.
 
 
Только время
Нас не укачало,
Мы идем,
Как прежде,
На рассвет.
Если надо,
Мы начнем сначала,
Нам навечно
Девятнадцать лет.
 
 
Не ходить
Далеким океаном,
Не бродить
Звенящим сентябрем…
Мы идем
С умолкшим барабаном,
Навесным
Расстреляны огнем.
 

НОЧНОЙ ТРАМВАЙ

«Вечер будет как открытый океан – без начала и конца. Но если существует карта восходов и закатов, то и у вечера обозначится берег, ведь у океана он тоже есть.

По берегу, сложенному из гранитных плит, ходит Алька и весело крутит головой…» – Юрка фантазирует, заканчивая большую приборку. Потом взглядом мастера, окончившего работу, он оглядывает темно-вишневый паркет. Паркет отражает тяжелые люстры, окна, поблескивающие от нахального солнца, и высокие зеркала.

Юрка поворачивает голову – в зеркале курсант, припадающий на левую ногу, обернутую сукном в рыжих пятнах мастики. На правой ноге новая полотерная щетка, поэтому колено чуть приподнято, и человек с непропорционально развитыми плечами и вздернутым носом, кажется, отрабатывает позу для пьедестала.

«Карикатурный памятник самому себе, – думает Юрка. – Смотришь и сознаешь, что Алькина мама права: ты Альке не пара. Скоро ее убедят в этом, коль не справится мама, помогут подруги».

От таких мыслей хочется мчаться куда-то или стоять вниз головой.

– Хоп! – скомандовал себе Юрка.

Мир в зеркале перевернулся. Теперь оно выполняет разумную функцию: помогает отрабатывать стойку на руках. Можно посмотреть, как оттянуты носки и прогнута спина. Вроде все в полном ажуре. Юрка отводит глаза от зеркала и видит: почти у самого носа поблескивают офицерские ботинки.

– Товарищ курсант, здесь морское училище или цирк?!

– Хоп! – шепотом командует себе Юрка.

Мир перевернулся еще раз. Мелькнули тяжелые золоченые пуговицы с якорями, и замерли перед глазами разлапистые звезды на погонах.

– Морское училище, товарищ адмирал! – выдохнул Юрка.

– А мне кажется, цирк, не хватает сальто.

– Есть! – растерянно пискнул Юрка. – Хоп, сальто!

Юрка присел мягко на носки, но, видно, чуточку перекрутил, почувствовал, что сейчас шлепнется перед адмиралом, и с разгона крутанул фляк.

– Цирк! – грозно повторил адмирал.

– Вы приказали сальто, а фляк получился с разгона, – вытянувшись по стойке «смирно», оправдывается Юрка.

– Лихо! Значит, беда в том, что получился фляк без приказа? – насмешливо поинтересовался начальник училища.

– Так точно, товарищ адмирал.

– Фамилия?

– Курсант Черкашин.

– Интересно, я думал, зеркала помогут вам лучше любого старшины выправку вырабатывать, а вы?

Юрка замер. Теперь в училище будут говорить так: «Черкашин, тот, что перед адмиралом на голове ходил».

Адмирал посмотрел на полотерную щетку, на зеркальный паркет, в котором отражались тяжелые люстры и блестящие окна, и спросил:

– Почему вы вверх ногами ходите?

– Понимаете, мысли… – пролепетал Юрка.

– Помогает?

– Так точно, товарищ адмирал.

– Это хорошо. Только в дальнейшем размышляйте в физзале.

– Есть, товарищ адмирал.

Адмирал посмотрел на Юрку чуть косо:

– Вы свободны, курсант Черкашин. – Адмирал повернулся и пошел. Юрке почему-то показалось, что у адмирала тоже мысли, только ему стойка на руках не поможет.

Юрка сидит и методично драит бляху маленькой щеточкой, хотя в принципе можно этого и не делать.

«Через час рота выстроится на увольнение, и тогда я узнаю, во сколько «баллов» адмирал оценил мое выступление. Во всяком случае, сегодня загорать в училище, и Алька зря будет ждать меня у копыт неукрощенного Клодтовского коня. Я всегда предпочитал встречаться с ней на пустынных проспектах или двадцатых линиях Васильевского острова. Там можно взять Альку за кончики пальцев, слушать ее голос и смотреть, как ветер откидывает назад ее черную гриву. А на Невском одной Альке долго нельзя. Она такая красивая, что даже капитаны первого ранга, завидя ее, улыбаются ласково, а лейтенанты берут под козырек. Правда, пока Альке нет дела ни до капитанов первого ранга с улыбками, ни до лейтенантов с приветствиями, ни до курсантов, которые с видом опытных мореманов дефилируют по городу, хотя на рукавах у них масса курсовок, а у меня всего одна. А может быть, я ошибаюсь?»

Динь-ля-ля – ударил звонок. Динь-ля-ля – точка, тире, точка, тире. Звонок подхватила дудка дневального. Учебно-боевая тревога пронеслась по коридору. И через пятьдесят секунд рота с карабинами в руках замерла в коридоре.

Четкие слова команды: первый взвод – усилить внешние патрули вокруг училища; второй – обеспечить охрану лабораторного корпуса; третий – приготовиться к эвакуации секретной части.

Шквалом промчались взводы по мраморным трапам. Адмирал и начальник строевой части училища обходят посты.

Через два часа роты получали последнюю почту. Курсанты сунули конверты за пазуху, торопясь на построение.

«Может быть, адмирал сегодня позабудет распорядиться судьбой курсанта Черкашина», – подумал Юрка, становясь в строй. «Позабыл!» – с облегчением вздохнул Юрка, отправляясь с ротой в увольнение.

Помнит адмирал или не помнит, это сейчас не имеет ровным счетом никакого значения, ведь час назад его ждала Алька на Невском под копытами вздыбленного Клодтовского коня. Автобуса не было. Юрка глянул вдоль проспекта. Мимо просвистели легковые машины, вдали у светофора сбивалась новая стая, и там зеленой точкой поблескивал огонек такси.

Денег в обрез, но… Юрка поднял руку.

«Если Альки не будет, поеду к ней домой. Мама ее посмотрит и сочувственно так скажет: «Али нет дома». Думать об этом не хотелось, но… Если Альки нет дома, значит, Люда и Вера, как истинные подруги, наконец доказали ей, что. Ленинград забит блестящими аспирантами, а курсанты совершенно серые люди».

Машина замерла у алого светофора, и рядом остановилась еще одна. Белокурая девушка посмотрела на Юрку пристально. Шофер, обернувшись, понимающе подмигнул Юрке. Юрка улыбнулся, девушка и впрямь была хороша, только это сейчас было каким-то абстрактным понятием.

Машина свернула на Невский. Юрия слегка мотнуло в сторону, и он почувствовал, как в суконке трепыхнулся конверт.

«Мама», – погрустнел Юрий, вскрывая письмо, и сразу глянул в конец: «Все живы, здоровы, пиши!»

На счетчик смотреть не хотелось; уже было съедено все мороженое.

Хлопнула дверца такси. Альки нет. Юра криво улыбнулся. Зато на ее месте, у перил Аничкова моста, сунув руки в карманы, стояла плотная девушка, в обтягивающем сильную спину белом пыльнике. Девушка обернулась – большие зеленоватые глаза, веснушчатые скулы.

– Люда? – удивился Юрка.

– Она самая.

– Ждешь кого-нибудь?

– Тебя.

«Уговорили, – решил Юрка. – Ленинград забит обаятельными аспирантами. Сейчас эта зеленоглазая камбала, нарушая законы логики и моря, швырнет в меня гарпун».

– Чего молчишь? – поинтересовалась «камбала».

Юрка независимо пожал плечами: «Все-таки Алька могла бы послать меня к черту без посредников». И вслух:

– Ну ладно, я погребу.

– Подожди, грести будем вместе. Алька устала и ждет тебя с Верой на подоконнике в уютном подъезде.

Юрка глубоко вздохнул. Воздух дрогнул, раздвинулись облака над городом, и полоса еще высокого заката отразилась в стеклах.

Легкая рука на манжете. Люда с Верой незаметно нырнули в быстрый поток, скользящий по Невскому, и растворились в нем.

Тонкие пальцы тронули Юркину ладонь, он аккуратно прикрыл их рукой:

– Теперь никуда не отпущу. Я думал, что ты не дождешься.

– Я тоже не отпущу. Я думала, что ты не приедешь.

– Мы глупые.

– А может, наоборот: мудрые, как багдадские мудрецы.

– Почему багдадские?

– Не знаю.

Алька шевельнула пальцами, и Юрка почувствовал: надо, чтобы город уехал в сторону, и были бы лес, и поляна, и солнце над головой.

– Спасибо девочкам. Мне одной очень трудно тебя ждать.

– Пристают?

– Тут я сама могу справиться. – Алька надменно повела головой и сразу стала чужой и далекой. – Только я готова была заплакать и ушла бы солнцем палима. – Алька опустила голову, пряча лицо в упавшую гриву.

– Я бы тебя догнал, – храбро начал Юрка.

Ноги вынесли их к Летнему саду.

– «Слегка за шалости бранил и в Летний сад гулять водил», – сказала Алька.

– Гулять водил, но не догадывался брать напрокат лодку.

– А мы догадались, – обрадовалась Алька.

Юрка мерно работает веслами. Алька уютно устроилась на корме. Нева несет лодку к Финскому заливу. Алька крутит головой в разные стороны:

– Смотри, мост, как кошка, поднял спину, а катер, наверно, работает мышью.

Юрка смотрит на Альку. Она вдруг замолкает и, подперев подбородок руками, глядит на Юрку. Лопасти весла замерли в воздухе. Алька отводит глаза в сторону и, притихнув, долго водит пальцем по воде. Вокруг пальца вскипают бурунчики.

На обратном пути лодка идет против течения, грести труднее. Алька садится справа от Юрки, и они гребут вместе, слаженно ударяя веслами по воде. Лодка летит, и Юрка чувствует, как плавно ходит Алькино плечо. Но вот оно начинает вздрагивать от напряжения.

– Отдохни на кормовой банке, – говорит Юрка.

– Не хочу на корму, там холодно и одиноко, давай вместе, – требует Алька.

Они уводят лодку ближе к берегу, туда, где спокойная вода, и сидят тихо-тихо, и слушают, как мягко плещутся речные несерьезные волны.

Когда подошли к лодочной станции, уже темнело и было пустынно. Приземистая женщина сказала зло:

– Это как же так, вы что, времени не знаете? – И вдруг замолчала, сердито гремя ключами. Потом, возвращая Юрию удостоверение, вдруг сказала негромко:

– Красивая из вас пара получится.

Вечер расчерчен проспектами, опрокинут в антрацитовую воду реки, посыпан блестками фонарей. Он кончается где-то у хвоста Большой Медведицы.

От субботы до воскресенья бродит по городу, ошалело улыбаясь, курсант. Рядом идет его уставшее чудо. Зеленая скамейка поблескивает под фонарем свежевыкрашенной спинкой. Алька смотрит на нее нерешительно.

– Если я сяду, то не встану.

– Почему?

– Туфли новые.

– Надо было сразу после Невы на трамвай, и через тридцать пять минут дома.

– А я не хотела через тридцать пять минут… Я тебя не видела целых две недели.

– Знаешь, я тебя вижу и сразу глупею.

– Вот и на мои туфли внимания не обратил.

– Сейчас рассмотрю.

– Ой, Юрка, глупый, я ведь ух как много вешу.

– Нет, мало.

– Я думала, что девушек на руках только в кино носят. Ты устал?

– Нет.

– Значит, сильный, теперь я знаю. А то девчонки спрашивают, а я все думаю, что им сказать.

– Скажи, не ваше дело.

– Глупый, мне ведь похвастать хочется.

– Ну вот.

– Ага. У тебя руки как железки. Приятные железки. Это гимнастика?

– Да.

– А разряд какой-нибудь есть?

– Второй.

– Хорошо, но лучше бы первый.

– Почему?

– За Верой перворазрядник ухаживает, и она хвастает.

– Ладно. Я получу первый.

– И перестанешь меня бояться? Да?

– Я тебя потерять боюсь. Вокруг столько красивых перворазрядных гадов.

– Я не потеряюсь. Только теперь совсем домой пора.

Вечер кончается где-то у хвоста Большой Медведицы, но Алькина мама все-таки дневалит у подъезда.

– Здравствуйте, Екатерина Сергеевна, – почтительно произносит Юрка, но она, наверно, не слышит.

Екатерина Сергеевна вскидывает красивую голову:

– Пора кончать с детскими капризами. – Полные руки описывают плавную кривую, и Юрка чувствует, что для него около Альки не остается места.

Алька наклонила голову, словно собирается бодаться. Потом поворачивается к Юрке:

– Я тебя жду, очень жду.

Лишь теперь Екатерина Сергеевна замечает Юрку.

– Приходите, приходите, мы рады вас изредка видеть. – И Альке так, словно они здесь только вдвоем: – Ты думаешь, он станет адмиралом? Странное это занятие – быть военным в мирное время.

– Я тебя жду, Юра, как договорились, – говорит Алька. Она хочет еще что-то сказать, но Екатерина Сергеевна распахивает дверь подъезда. Алька машет рукой, ныряя в парадное.

На четвертом этаже, словно детская хлопушка, стреляет дверь.

В Алькиной комнате венецианское окно: три створки – три желтые волны. И на другой стороне улицы, за трамвайной линией, прямо около тротуара, тоже получаются желтые волны. Юра на цыпочках входит в эту желтую волну, словно в Алькину комнату или в прохладную воду. На четвертом этаже погас свет, значит, Алька легла спать. Юрка садится на край тротуара и только теперь понимает, как у него гудят ноги.

Хорошо бы попутную машину. Прикрыть глаза, откинуться на сиденье и ничего не видеть, а только чувствовать, как город откатывается назад. Хорошо бы завтра училище превратили в институт. Послушал бы Юрка лекции и пошел гулять с Алькой или делать дома эпюр по начерталке, или решать Альке примеры по тригонометрии.

А может быть, права Екатерина Сергеевна, считая, что быть военным в мирное время странное занятие.

Асфальт стал влажным, туман медленно опустился на город. Стало промозгло и холодно, и надо двигаться потихоньку.

Не слышно, чтобы где-нибудь прошуршала хоть одна машина. Доносится лишь легкий посвист ветра, задевавшего провода, и скрип качающихся фонарей. Город похрапывает во сне.

И вдруг, точно из другого мира, раздается легкий звон, приглушенный туманом. Звон нарастает, словно человек с колокольчиком быстро бежит по улице. Все ближе, ближе, ближе, уже слышен грохот от его бега. И тут из-за поворота выныривает приземистый циклоп. Черная пасть, белый ослепительный глаз. На лбу маленькие красные рожки. Трамвай! «Циклоп, настоящий циклоп», – решил Юра и поднял руку.

«Циклоп» послушно остановился и сказал молодым женским голосом:

– По трапу бегом, товарищ курсант!

Юрка ухватился за гладкие поручни, стремительно подтянулся. Через мгновение он стоял на площадке трамвая.

– Девчонки не любят в ночную, говорят – одиноко. А я, смотри, какого кавалера прихватила.

Юрка видит большой шерстяной платок, охватывающий голову, и руку на контроллере.

Трамвай рванулся вперед. Вожатая продолжает:

– Только парень неразговорчивый попался.

– А правила предупреждают пассажиров, что разговаривать с вагоновожатым нельзя.

– Ты смотри! Сначала останавливает грузовой вагон, словно персональную машину, а потом правила вспоминает… Знаешь, по правилам только днем живут. Ночью люди добрее и правил не соблюдают. Тебе куда?

– На Васильевский.

– Молодец! Далеко девушку провожаешь. Жаль, что нам недолго по пути.

– Ничего, дальше пешком доберусь.

– Тебя дома ждет кто?