Текст книги "Заговор против мира. Кто развязал Первую мировую войну"
Автор книги: Владимир Брюханов
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 43 страниц)
Мало того, явиться на глаза Ратаеву Азеф рискнул только тогда, когда убедился, что опасность попасть Гоцу в руки полиции в ближайшие времена ликвидирована. Гершуни, таким образом, оставался единственным свидетелем, способным уличить его перед Зубатовым, Лопухиным и прочими начальниками – а это уже давало шансы оспаривать его возможные обвинения.
Но, как выяснилось позже, от неприятных объяснений по крайней мере с Зубатовым Азеф был освобожден.
Уфимское убийство и арест Гершуни подвели черту и под деятельностью БО, и под остатками доброго отношения Плеве к Зубатову. Карьера последнего должна была в ближайшее время катастрофически обрушиться.
В самом конце мая 1903 года Плеве произвел прямой удар непосредственно по деятельности Зубатова: выпустил циркуляр, запрещающий сионистские организации. При этом Плеве недвусмысленно объяснил, что относит к таковым и Независимую еврейскую рабочую партию.
Подчиняясь решению министра, 3-6 июня 1903 года партия самораспустилась. М.В.Вильбушевич эмигрировала в 1904 году сначала в США, затем – в Палестину и была там в числе лидеров сионистского движения; умерла в Тель-Авиве в 1961 году.
12 июня 1903 года последовал указ о конфискации всего движимого и недвижимого имущества армянской церкви – Плеве бил по всем проявлениям национальной самостоятельности. В ответ по всей Армении летом проходили массовые демонстрации протеста, а в октябре 1903 года было неудачное покушение на инициатора этой акции – наместника на Кавказе князя Г.С.Голицына, после чего тот был удален с Кавказа. На два года вся Армения осталась без начальных школ, т.к. все они были церковными; только в августе 1905 года изуверский указ был отменен.
В июне же в военных действиях между Плеве и Зубатовым наступила пауза: министр выехал в сопровождении начальника переселенческого управления А.В.Кривошеина в Сибирь – выяснять вопросы организации крестьянских переселений; отдадим должное его политике в этом вопросе – это был разумный отклик на возникшую проблему вопиющего аграрного перенаселения. Увы, уже через полгода переселенческий поток приостановился более чем на два года: все железнодорожные пути в Сибирь были заняты военными перевозками – началась война с Японией.
К концу июня на юге вспыхнули забастовки, охватившие целый ряд городов: Баку, Одессу, Тифлис, Батум, Николаев, Киев, Керчь и др. В Одессе забастовка выросла во всеобщую: город остался без электричества, воды, хлеба. Забастовку начал зубатовский профсоюз, созданный еще за год до этого. Лидером зубатовцев в Одессе был Г.И.Шаевич – один из ярчайших деятелей Независимой еврейской рабочей партии; заезжала в Одессу и Вильбушевич.
Администрация в Одессе занимала крайне нерешительную и непоследовательную позицию – справедливые, как почти всегда поначалу, требования рабочих не были удовлетворены. Никто, включая Шаевича, не смог предвидеть роста настроения масс, подогреваемых вестями о забастовках в других городах и революционной агитацией.
Еще до наступления пика этих событий Зубатов понял, что ситуация ускользает из его рук, и вот тут бросился за поддержкой к Витте.
В мемуарах Витте, представившего эту встречу как первое знакомство с Зубатовым, рассказано, что Зубатов предупреждал о революции, на грани которой стоит Россия, и о том, что борьба с ней чисто полицейскими мерами, на которые надеется Плеве, обречена на неудачу. Самому Плеве, которого Зубатов неоднократно спасал, грозит смерть.
Витте отказал Зубатову в поддержке и посоветовал выяснять все его претензии непосредственно с Плеве.
От Витте Зубатов отправился к князю В.П.Мещерскому, где повторил свои предупреждения и просьбы и упомянул о неудачном посещении Витте. Мещерский же, как якобы стало известно Витте позже, пошел со всем этим к Плеве и выдал ему Зубатова, за что последний вскоре и был изгнан.
Версия эта вошла в большинство жизнеописаний Зубатова. При правдоподобности деталей она имеет вполне определенные черты придуманной конструкции.
Прежде всего, она не содержит никакого криминала, который оправдывал бы гнев Плеве на Зубатова. Витте был не в курсе того, что его прежние контакты с Зубатовым, начавшиеся еще в феврале, не были секретом ни для Плеве, ни для Лопухина и Медникова – ближайших соратников Зубатова; все они были уверены Зубатовым, что тот хочет примирить Витте с Плеве[580]580
Письмо Медникова к Спиридовичу от 14 февраля 1902 года. // «Красный артив», т. 17, 1926, с. 198.
[Закрыть]; следовательно, сообщение о новом таком контакте взрывной силой обладать не могло. Содержание же беседы в том виде, как изложил Витте, также ничего особо нового для Плеве не имело: Зубатов сам заявил Витте, что все это он многократно докладывал Плеве. Так оно и должно было быть, поскольку Зубатов много сил тратил раньше на то, чтобы иметь Плеве на своей стороне.
Между тем, определенный криминал в этой беседе должен был иметь место. На это указывают две детали. Первая: Витте считал Мещерского предателем; следовательно, считал, что Мещерскому было что предавать. Вторая: Лопухин, явившийся к Витте в сентябре в Париже выяснять обстоятельства отстранения Зубатова, прямо поставил перед Витте вопрос, не была ли причина этого в недостаточной тщательности сохранения самим Витте секретов его переговоров с Зубатовым. Следовательно, и Лопухин, оказавшийся тоже причастным к этим секретам, знал, что тут было что скрывать.
Наконец, интересно и само обвинение Мещерского в предательстве со стороны Витте. Откуда оно вообще могло возникнуть? Сам Плеве никогда об этом не сообщал – по крайней мере свидетельств об этом нет. Мещерский же, если он совершил это предательство, тем более не должен был рекламировать такой поступок; он этого и не делал. Очевидно, это обвинение возникло как чисто логический вывод, к которому пришел Витте: сам он не выдавал, Лопухин тоже, Зубатов не должен был выдать себя сам. Остается, таким образом, из упомянутых выше только один Мещерский.
Сам Зубатов не считал предателями ни Витте, ни Мещерского, с которыми он сохранил достаточно теплые отношения. Витте (что бы он позже ни писал) приглашал в 1905 году Зубатова вернуться на службу. С Мещерским же Зубатов и вовсе поддерживал во время своей опалы дружескую переписку; некоторые письма Зубатова печатались в «Гражданине»[581]581
Газета В.П.Мещевского, влиятельная тем, что ее читал сам Николай II.
[Закрыть]. Ниже мы узнаем, что Лопухин и Зубатов точно выяснили имя предателя. Осталось только понять, что же могло быть предметом предательства.
Итак, чем же завершились беседы Зубатова с Витте и Мещерским? Ничем, если верить Витте. Что же в этом должно было так обозлить Плеве? Вероятно то, что Зубатову не только отказали в поддержке, но и указали на то, как ему, Зубатову, следует самому поступить. Цепочка покушений (Сипягин, фон Валь, Оболенский, Богданович) ясно указывала стороннему наблюдателю тот центр, в интересах которого это могло происходить; беседа Витте с Лопухиным в Париже подтверждает, что Витте все логические выводы делал верно.
Зубатова последовательно подводили к тому, что объектом террора должен был теперь стать сам Плеве. Для этого беседа совершенно не обязательно должна была иметь четкий и конкретный характер (Лопухин вспоминал, что Витте и в Париже изъяснялся крайне осторожно); вполне достаточно того, чтобы Витте, скажем, в ответ на сообщение Зубатова о том, что тот спасал жизнь Плеве, просто выразительно бы пожал плечами. Беседа с Мещерским, и познакомившим Зубатова с Витте, могла понадобиться Зубатову для того, чтобы уточнить правильность создавшегося у него впечатления.
Зубатов и сам должен был понимать, что те люди, которые ему не смогли или не захотели помочь раньше, тем более не могли и не должны были этого делать теперь, когда происходила Одесская забастовка, подрывающая престиж Зубатова. Свою судьбу он должен был решать сам. Симпатия, которую очевидно проявили к нему и Витте, и Мещерский, открывала перед ним реальные перспективы. Вот такие-то выводы и настроения, если бы они дошли до Плеве, должны были его не на шутку обозлить и испугать.
Но если Витте и Мещерский действительно подталкивали Зубатова к убийству Плеве, то они крайне абстрактно представляли себе возможности Зубатова. Возможности же эти в сложившейся ситуации были ничтожны. Гершуни с товарищами сидели в крепости и ждали суда; Зубатов сам приложил немало усилий, чтобы их туда засадить.
Азеф, в свое время сопротивлявшийся аресту Гершуни, мог бы и сам помочь, но находился теперь далеко и явно избегал контактов с Зубатовым. Последний, по-видимому, понимал, что в феврале слишком пережал на Азефа, и не мог теперь форсированно его искать – Азеф и вовсе мог перепугаться. К тому же мы действительно не знаем, чем же успел поделиться Гершуни на следствии, которое взял в свои руки Лопухин.
Лопухин, чья зловещая фигура начала четко выделяться за спиной Зубатова в этой истории, в техническом отношении мало чем мог Зубатову помочь. Оба они и в это время продолжали рассчитывать на Азефа. Об этом четко свидетельствует следующий эпизод.
Летом 1903 года А.И.Спиридович обзавелся в Киеве сотрудником, которого имело смысл внедрить в зарубежное эсеровское руководство. Поскольку освещение последнего входило в епархию Департамента полиции, то туда Спиридович и представил свой план. К его удивлению, Департамент ответил (Спиридович не уточняет, кто именно – Лопухин или Зубатов), что не нуждается в этом, и операцию запретил. Когда Спиридовичу открылась тайна существования Азефа (это произошло, вероятно, не позднее мая 1904 года), то он догадался, что принимались меры, чтобы секретная миссия Азефа не получала освещения другими сотрудниками. С кандидатом в супершпионы, найденным Спиридовичем, поступили, по-видимому, круто и жестоко: вскоре он провалился при транспортировке литературы через границу, а революционеры объявили его предателем. Инициатива, как известно, наказуема.
Спиридовичу было о чем призадуматься, а его деятельность в последующие годы должна была показать, что же он понял и чему научился.
Но Азеф, повторяем, был пока Зубатову недоступен. Между тем, явно криминальные намерения Зубатова заставляли его искать сообщников. Он решил обратиться к своим старым и испытанным сотрудникам, причем именно к таким, которые не только имели хорошие знакомства среди потенциальных террористов, но и знали толк в вербовке революционеров и в руководстве конспиративной деятельностью.
Первой, к кому обратился Зубатов, была «Зиночка» – Зинаида Федоровна Жученко, жившая в Германии, воспитывая уже семилетнего сына и получая пенсию от охранки за прежние заслуги. В Лейпциг был командирован Медников, который и уговорил ее вернуться на службу. Ручаться за точность этой информации невозможно, поскольку ее единственный источник – записки двойного предателя Л.П.Меньщикова, а он иногда грешил в изложении фактов, особенно относящихся к его собственной деятельности. Но здесь он не преследует никаких корыстных целей, и можно рискнуть ему поверить. Меньщиков относит поездку Медникова к периоду сразу после убийства Богдановича.
Поскольку Медников тогда провел много времени в Уфе, то его поездка в Германию реально могла состояться только в июне или даже в июле 1903 года. Понятно, что последовавшее вскоре падение Зубатова уже не позволило последнему ни практически поработать с Жученко, ни посвятить ее в свои таинственные планы. Позже (и это вполне достоверно) Жученко стала активным сотрудником Берлинской резидентуры Департамента полиции – с этого начался новый взлет ее карьеры.
А вот одновременная попытка обзавестись еще одним надежным помощником и оказалась для Зубатова роковой.
Вторым избранником Зубатова был его близкий сотрудник тоже по меньшей мере с 1894 года М.И.Гурович (до крещения – Гуревич). Этот участник революционного движения с 1888 года стал провокатором, угодив в сибирскую ссылку и выбравшись из нее ценой предательства, – весьма стандартный сюжет для той эпохи. Поступив в подчинение Зубатова, он сыграл выдающуюся роль в ликвидации партии «Народного Права», аресте народнических типографий, разгроме Московского и Южнорусского рабочих Союзов. Перейдя затем в подчинение Особого отдела Департамента полиции, он участвовал сначала в попытке поддержки социал-демократии, а затем в борьбе с ней.
По позднейшим воспоминаниям охранников, Гурович, еще не будучи в штате полиции, в 1900-1902 годы играл едва ли не большую роль в руководстве розыском, чем начальник Особого отдела Ратаев.
Революционерами Гурович был заподозрен в 1901 году; он потребовал партийного суда и сумел оправдаться, но вскоре был окончательно разоблачен. В 1902 году его зачислили в штат Департамента полиции и поставили во главе отдела, ведавшего Галицией: слежкой за революционными эмигрантами, ведением пророссийской агитации среди украинцев, наконец – шпионажем против Австро-Венгрии.
Резиденцией отдела была Варшава, но Гурович по собственной инициативе залез в Лемберг (ныне – Львов). Там он засыпался, был арестован австрийской полицией и выслан в Россию. Летом 1903 года он болтался в Департаменте полиции и был не у дел.
Неизвестно и никогда не будет известно, какого рода услуги Гуровича понадобились Зубатову и, по-видимому, Лопухину. Неизвестно также, что сам Гурович счел нужным сообщить Плеве. Но именно от него Плеве узнал о замыслах трио заговорщиков – Витте, Мещерского и Зубатова. Неизвестно и то, в какой степени Гуровичу была ясна роль Лопухина в этой интриге. Однако очевидно, что Гурович приобрел какую-то власть над Лопухиным, продержавшись на первых ролях в Департаменте не только до смерти Плеве, но и позже – до самой отставки Лопухина. Неизвестен точно и момент, когда именно произошло предательство.
В течение июля 1903 года положение Зубатова продолжало ухудшаться. Забастовка в Одессе разрасталась, и в ответ 19 июля был арестован Шаевич. Немедленно в Одессу выехал Лопухин, но тут забастовка завершилась, и Лопухин поспел лишь к шапочному разбору. Посетив еще Киев и Николаев – также центры забастовочного движения – и подвергнув, по своему обыкновению, местную администрацию убийственной критике, Лопухин вернулся в столицу.
Плеве, приехав из Сибири, даром времени не терял.
Важнейшим для него было теперь укрепление его собственного влияния на царя, и в этом министр преуспел. Он сыграл главную роль в организации знаменитых торжеств по открытию мощей старца Серафима Саровского 17-20 июля 1903 года.
В мероприятии участвовало триста тысяч богомольцев, и на этот раз удалось избежать всякого подобия Ходынской катастрофы. Его инициатором стала великая княгиня Елизавета Федоровна, сделавшая выводы из успеха зубатовской демонстрации 19 февраля 1902 года в Москве. Это было новое удачное представление такого рода, позже многократно повторяемое.
Энтузиазм участников бывал неподдельным: царь видел свой народ, а народ видел царя. Обе стороны испытывали еще больший прилив чувств, чем при лицезрении, например, дрессированного медведя.
Много позже, при встречах челюскинцев и космонавтов, единство власти с народомдемонстрировалось еще более наглядно.
На этот раз торжество сопровождалось и истинным чудом: царица купалась в целительном источнике, вскоре оказалась беременной и разрешилась долгожданным наследником престола – после рождения четырех дочерей (хотя элементарные расчеты показывают, что между посещением Саровской Пустыни и рождением наследника прошло более года). Ясно, что это невероятным образом поднимало престиж Плеве и тамбовского губернатора В.Ф. фон дер Лауница, также участвовавшего в затее.
Самому Плеве, не дожившему двух недель до рождения наследника престола, не удалось полностью воспользоваться плодами своей расчетливой игры, тем не менее и теперь его успех был очевиден.
Это сразу дало ощутимые результаты: царь, вернувшись в столицу, 30 июля подписал указ об учреждении наместничества на Дальнем Востоке; при этом все дела Дальнего востока были изъяты из ведения министерств – дальневосточная политика становилась личной политикой императора. Это был недвусмысленный выбор курса на прямое столкновение с Японией.
Для реализации дальнейших планов Плеве теперь было необходимо отсутствие в столице Лопухина, что вскоре и произошло: около 10 августа последний выехал в Париж.
Формально это был отпуск, который должен был продлиться два месяца. Фактически же Лопухин выполнял одновременно различные задания, в частности – исследовал в Париже современное состояние масонства; так впервые эта тема вошла в круг забот Департамента полиции.
Напомним, что в Париже находился Ратаев и где-то на связи с ним болтался Азеф!
Как раз в начале августа 1903 Редигер отметил: «В это время Куропаткин мне как-то сказал, что ему к сожалению пришлось разочароваться в государе: он убедился, что самодержец лукавит со своими министрами и что на его слова полагаться нельзя! Впервые я услыхал такую характеристику государя, оказавшуюся потом вполне правильной»[582]582
А.Редигер. Указ. сочин., т. 1, с. 368.
[Закрыть].
Дождавшись отъезда Лопухина в Париж, Плеве провел молниеносную двухходовку.
Министр внутренних дел еженедельно докладывал царю по четвергам, министр финансов – по пятницам. В четверг 15 августа развернулись главные события. Что произошло при встрече Николая II с Плеве – тогда не понял никто, да и позже не все прояснилось. Но уже вечером этого дня Витте получил предписание привезти на завтрашний доклад управляющего Государственным Банком Э.Д.Плеске.
16 августа Николай II, выслушав по обыкновению доброжелательно часовой доклад Витте по текущим вопросам, так же доброжелательно предложил ему сдать свою должность Плеске. Сам Витте назначался председателем Комитета министров – формально это был высший государственный пост, фактически – почетная отставка: Комитет не имел ни постоянного состава, ни четко определенных функций (эпизодически в нем рассматривались различные вопросы, которые по тем или иным причинам изымались из рассмотрения Государственным Советом; например – при несовпадении позиции последнего с мнением царя). Председатель его не имел регулярного права доклада царю и т.д.
Николай II за свою жизнь совершил немало некорректных, нелепых и просто ужасных поступков. Один из самых чудовищных – увольнение Витте без предъявления обвинений, разбора дела и требования объяснений.
Витте был самым компетентным государственным деятелем тогдашней России – иных мнений о нем не существовало, какие бы эмоции он ни вызывал у различных современников. Увольнение произошло тогда, когда Россия фактически решала свою судьбу: определяла стратегиюю своих отношений с восточным соседом – Японией. Ниже мы узнаем, какой ерунды хватило Плеве 15 августа, чтобы уничтожить Витте.
Сразу вслед за уходом Витте, 24 августа 1904 года, Куропаткин отметил в дневнике: «государыня выразила уверенность, что до европейской войны не допустят, но что теперь страшно нашествие желтой расы и что ей надо дать отпор и пр.»[583]583
М.Н.Покровский. Указ. сочин., с. 28.
[Закрыть]
30 августа 1904 года было создано новое ведомство – Особый Комитет по делам Дальнего Востока; его формальным Председателем стал сам царь, а фактическим руководителем (и докладчиком Председателю) – главный энтузиаст захвата Дальнего Востока А.М.Безобразов. По сути это получилось ведомство по подготовке и развязыванию Русско-Японской войны, от которой Плеве и иже с ним ожидали только всяческих благ.
Вот как прокоментировал удаление Витте Л.А.Тихомиров уже в апреле 1904 года, когда последствия этого шага проявились с полной отчетливостью: «война идет очень плохо, и правительство теряет последние искры авторитета в России. /.../ накануне войны прогнан, хотя и скотина, но единственно умный человек»[584]584
«Красный архив», т. 38, 1930, с. 47-48.
[Закрыть].
В первые же дни войны, 4 февраля 1904, Тихомиров уже сразу предрек грядущие бедствия: «Вот если бы господь избавил нас от этого „миролюбия“ самого государя, то, конечно, царствование Николая II могло бы стать великим и славным. Его губит это негодное „миролюбие“, которое и подвело нас уже десять раз. А теперь – храни господь – если еще заключат постыдный или даже не блестящий мир, то наверное начнутся смуты»[585]585
Там же, с. 33.
[Закрыть].
О Плеве он же написал в августе 1904 – вскоре после его гибели: «Плеве ничего не сделал и за 2 года 3 месяца только доказал, что ничего не может и не хочет делать. /.../ Никому он не сделал добра. Всем надоел. /.../ постепенно всех честных людей устранял, а сам только душил и больше ничего. Кто же спорит? Конечно, революционеров должно было подтянуть. Но ведь Россия не революционерка, и она действительно нуждается в глубоких улучшениях жизни. Он не хотел ничего делать»[586]586
Там же, с. 59.
[Закрыть].
Увы, ум в России никогда особой ценностью не считался. Самый же крупный политический ум той эпохи, а именно – самого Тихомирова, после его скандального возвращения в Россию в 1888 году был как бы и вовсе положен на полку, с которой его только дважды ненадолго извлекали – сначала Зубатов, а потом – Столыпин. Тихомиров с горечью написал о себе в самом начале 1904 года: «Россия меня знать не хочет»[587]587
Там же, с. 24.
[Закрыть].
Столь радикальная перемена, как удаление Витте, все же сопровождалась какими-то серьезными закулисными потрясениями, поскольку одновременно случился, как тогда формулировалось, «удар» (вероятно – инсульт) с великим князем Михаилом Николаевичем, сыном Николая I – председателем Государственного Совета с 1881 года. Новым председателем Государственного Совета стал граф Д.М.Сольский.
Отметим, что в эти дни не один Плеве интриговал против Витте и Зубатова. Сын Михаила Николаевича, великий князь Александр Михайлович, друг царя, женатый на его сестре Ксении, руководил Главным управлением торгового мореплавания и портов (т.е. был, по существу, министром торгового флота) и также был инициатором дальневосточной агрессии. Большой недруг Витте, он прямо доносил царю, что Одесская забастовка – дело рук самого Зубатова.
Судьба последнего, однако, скорее всего была решена в Саровской Пустыни: именно там Плеве мог воспользоваться благоприятной обстановкой и получить благословение Елизаветы Федоровны на изгнание прежнего любимца великого князя Сергея Александровича – как организатор помпезных торжеств Плеве явно превзошел Зубатова.
После пятницы 16 августа следующий удар Плеве нанес в ближайший понедельник. Описание происшедшего дадим в изложении Медникова, писавшего в письме к Спиридовичу:
«19 августа вызвал Орел [т.е. Плеве] Сер[гея] Вас[ильевича Зубатова] к себе на дачу, где и разыгралась драма. Началась же она с того, что Орел заявил Сер. Вас., что он ему не верит, а посему и принимает его с третьим лицом, т.е. в присутствии генерала ф[он] Валя, при котором прочитал три письма, отобранные по обыску у Шаевича в Одессе, одно Сер. Вас. к Шаевичу, другое М.Вильбушевич к Шаевичу и третье письмо Шаевича к какой-то бабе, из которых видно, что Шаевич неверный человек, и что Сер. Вас. очень много ему доверял, вот и все. И после этого добавил по адресу Сер. Вас.: надеюсь, больше служить не будешь. C.В. с своей стороны, вставил министру, что велась независимая партия не им единолично, а департаментом. Последние слова министру очень не понравились, и всему сразу конец: С.В. попросили сейчас же сдать особ[ый] отдел, кому прикажет ф. Валь, а последний показал Якова Григорьевича [Сазонова], и через 30 мин. приехал ф. Валь с Яков. Григ. в особый отдел, и через 5 минут все уже было передано, и сел Яков на стул Сергея, и стал принимать доклады, и теперь продолжает то же делать. Горе, конечно, неописуемое, тут и говорить не стоит, и затем неожиданность всех поразила, как громом, а через сутки Сер. Вас. приказано выехать из Питера, сборы коротки, и 20-го курьерским проводили в Москву. Проводить собрались самые близкие к Сергею, а челядь побоялась /.../»[588]588
«Красный архив», т. 17, с. 203.
[Закрыть].
Уволен был Зубатов, таким образом, ни за что.
Письма, зачитанные в кабинете Плеве, позднее нигде не фигурировали и, очевидно, никакого криминала в отношении Зубатова не содержали. Фон Валь присутствовал как свидетель скандала, на который Зубатов был явно спровоцирован. Но скандал был необходим, чтобы в передаче фон Валя и самого Зубатова оправдать гнев министра перед всеми сотрудниками Департамента. Особенно обыгрывалось, что Зубатов хлопнул дверью так, что стекла чуть не посыпались! Потрясенные соратники Зубатова стали ждать возвращения Лопухина из-за границы и разрешения нелепой ситуации.
Вслед Зубатову полетело в Москву распоряжение вице-директора Департамента полиции Н.П.Зуева начальнику Московского Охранного отделения В.В.Ратко (сослуживцу и соратнику Зубатова) о запрещении Зубатову посещать отделение и вступать в контакты с прежними сотрудниками. В жизнеописания Зубатова вошла легенда, что Зубатов нарушил распоряжение, устанавливал какие-то таинственные связи, и за это подвергся последующей ссылке во Владимир. Легенда эта лишена оснований.
Возможно, что Зубатов в Москве действительно что-то предпринимал, хотелось бы знать – что именно. Но очевидно, что оба человека, которые ему реально могли бы помочь – Лопухин и Азеф, находились очень далеко, и никакая конспиративная связь с ними в данной ситуации Зубатову была не доступна. Достоверно известно только, что Зубатов в это время готовил подробнейший оправдательный доклад к возвращению Лопухина. Пауза между высылкой Зубатова из Питера и последующей ссылкой во Владимир объясняется тем формальным обстоятельством, что ни снять его официально с должности, ни отправить в административную ссылку было невозможно ввиду отсутствия его непосредственного начальника – Лопухина. Возвращения последнего, следовательно, должен был теперь дожидаться и Плеве.
Одновременно с отправкой Зубатова из Петербурга был пущен слух, что причина этого – Одесская забастовка. Широкой публике было невдомек, что возражение Зубатова министру было вполне резонным: Зубатов не должен был нести исключительную ответственность за политику всего Департамента, официально одобренную самим министром.
Об отставке Витте писали газеты всей Европы. О снятии Зубатова пока ничего не сообщалось.
Потрясенный Лопухин в письме из Парижа к Зубатову от 21 августа задавал вопрос о Витте: «Что сие значит? Это может иметь огромное политическое значение»[589]589
Б.П.Козьмин. Указ. сочин., с. 38.
[Закрыть]. Не получив ответа, Лопухин пишет 2 сентября: «Многоуважаемый Сергей Васильевич! Неужели вы мне ни разу не писали? /.../ Я не только от вас, но и вообще из департамента ни строчки не получил»[590]590
Там же, с. 38-39.
[Закрыть], – Лопухину было от чего дергаться, не имея вестей.
Ближе к середине сентября Ратаева и Лопухина известили, наконец, что Зубатов отстранен от должности, а тут в Париж пожаловал и сам Витте.
Характерная деталь: Витте от Петербурга плотно сопровождали филеры Департамента полиции. Не будучи профессионалом в этой сфере, Витте ничего не замечал, пока ему об этом не сообщили сначала И.Ф.Манасевич-Мануйлов (журналист в Париже и резидент Департамента полиции), а затем и французская полиция.
Манасевич-Мануйлов был сыном еврея Манасевича – мелкого жулика, сосланного в Сибирь за подделку документов. Там яркого и способного ребенка усыновил богатый сибирский купец Мануйлов. Это, а также принятие христианства, позволило Манасевичу-Мануйлову получить образование в Петербурге. Здесь он стал сексуальным партнером князя Мещерского, покровительство которого позволило ему начать бурную политическую карьеру.
В Париже Ратаев и Мануйлов вдвоем заменили уволенного в 1902 году Рачковского: первый – по чисто розыскной линии, второй – по политической. И Мануйлов, и французы стремились сохранить хорошие отношения с Витте и подчеркивали свою лояльность, отводя от себя его возможные подозрения.
Лопухин явился к Витте – прямо узнать, не нескромность ли в хранении секретов последним привела к краху Зубатова. Витте, как мы помним, категорически это отрицал и сообщил, что Зубатов снят из-за Одессы. Лопухин отверг эту возможность, объяснив, как и Зубатов в кабинете Плеве, что Зубатов не должен был персонально отвечать за политику, проводимую всем Департаментом.
По-видимому это объяснение в сочетании со сложившимся у Витте впечатлением, что и не Лопухин предал Зубатова, и привело Витте к уверенности в вине Мещерского; пока же о ней не было произнесено ни слова.
Прошедшая часть беседы удостоверила обоим, что каждый из них в курсе неизвестных нам прежних планов и намерений Зубатова. Поэтому Витте рискнул поднять новую тему. Лопухин через двадцать лет вспоминал об этом так: «Речь Витте, облеченная в форму двусмысленных намеков, приняла такой смысл: у директора департамента полиции, ведь, в сущности находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и царя, так нельзя ли дать какой-нибудь террористической организации возможность покончить с ним; престол достанется его брату (тогда еще сына у Николая II не было), у которого я, С.Ю.Витте, пользуюсь фавором и перед которым могу оправдать протекцию и тебе. /.../ речь С.Ю.Витте могла вызвать только отвращение. Я ушел от него, и на этот раз на целые три года»[591]591
А.А.Лопухин. Отрывки из воспоминаний (По поводу «Воспоминаний» гр. С.Ю.Витте). М.-Пг., 1923, с. 73.
[Закрыть].
Отвращение Лопухина вполне понятно. Можно только поспорить о том, кто же заслуживал большего отвращения: царедворец Витте, мечтающий убить царя; держиморда Плеве, ненавидимый всей Россией; или, наконец, сам царь, поддерживающий порядок, при котором его ближайшие помощники стремятся уничтожить и друг друга, и его самого.
Заметим также, что отвращение Лопухина было не столь уж и велико: вроде как за высказанное пожелание цареубийства Лопухин решил наказать Витте трехлетним бойкотом! Если всерьез, то последние слова Лопухина можно расценить так, что тогда в Париже Лопухин не дал Витте окончательного ответа – он был просто не готов ни к развитию беседы, ни к ее решительному прекращению. Через три же года (точнее – через два года с небольшим; тут он не совсем точен в хронологии) ничто не помешало Лопухину возобновить прерванный диалог.
Но тогда, в сентябре 1903 года, Лопухин, немного подумав, счел предложенный Витте союз не таким уж и выгодным. Наоборот, отставка Витте дарила Лопухину неожиданные возможности. За полтора года до этого он котировался в лучшем случае лишь третьим кандидатом на место убитого Сипягина, т.е. почти не имел никаких шансов. Теперь же он стал первым соперником Плеве.
Лопухин не предъявлял претензий на место Плеве, как это делал Витте (или как это ему приписывалось), но в окружении Лопухина усиленно муссировались стремления к созданию нового Министерства полиции с Лопухиным во главе. Понятно, что и это не могло вызывать ни малейшего сочувствия у Плеве. Сейчас же ситуация позволяла поиграть мускулами, а явный произвол Плеве при снятии Зубатова, выяснившийся в беседе с Витте, давал надежду переиграть происшедшее и обратить его против самого Плеве.
И Лопухин, оставив без ответа сногсшибательное предложение, разрушил возможный союз двух великих интриганов и обрек обоих, себя и Витте, на сугубо индивидуальные политические игры. Когда в январе 1906 года они попытались воссоздать альянс, то было уже поздно – время успехов обоих утекло безвозвратно...