Текст книги "Закон эволюции (СИ)"
Автор книги: Влад Тепеш
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)
Затем появились служанки и дворецкие, первые блюда увезли на тележках, на стол выставили салаты – десятка три их! – и мясные блюда, среди которых преобладали вареные, ферментированные и полусырые, а также рыба. Несколько наименований жареного мяса и копченостей, по-видимому, предназначались для Маркуса, Виттман, Хрбица и Каспар, как приверженцы здорового питания, отдали предпочтение именно вареным блюдам.
Затем стали подавать десерт, а музыканты, отвесив поклон, скрылись за занавесом, и Виттман, откинувшись на спинку кресла, поинтересовался:
– Что скажете, капитан? Как вам наш город на первый взгляд?
– Город прекрасен, – спокойно ответил Маркус.
– А все остальное?
Астронавт вперил в Рейхсминистра жесткий взгляд:
– Зачем вы задаете мне вопрос, на который знали ответ еще до того, как предложили мне быть арбитром, оценивающим ваш так называемый прогресс?
Виттман пододвинул к себе чашку с шербетом и ответил:
– Я не знал. Все, что я мог знать наперед – что вы выросли в демократическом обществе, но ваша способность смотреть на вещи с разных точек зрения, равно как и ваша приверженность демократии, мне не были ведомы, и даже сейчас еще не известны до конца.
– То есть, мое высказывание о том, что в Доминионе царят первобытные порядки, Янек вам не передал?
Виттман кивнул:
– Передал, но это значит лишь, что вы плохо знаете историю и не умеете делать выводы из нее. Капитан, вы считаете наш порядок первобытным, потому что сильные имеют преимущество в этой социальной модели?
– Совершенно верно.
– Хорошо, – улыбнулся Первый, – а демократию вы считаете самой передовой моделью?
– Опять верно, – кивнул Маркус.
Улыбка Виттмана стала хитрой.
– А почему такие двойные стандарты, капитан? Вначале был первобытно-общинный строй, потом была демократия. В Греции, если вы историю призабыли. И только потом – феодализм, империализм и прочие. Следуя вашей логике, демократия не может быть наиболее передовой.
– Не путайте демократию в рабовладельческой Греции и демократию, при которой все равны. Это разные вещи.
– Тогда почему вы не желаете признать, что первобытные порядки и социальный строй Доминиона, в котором решены почти все проблемы предыдущих социальных моделей – тоже разные вещи?
– Потому что в вашей модели отсутствует понятие справедливости.
Виттман приподнял бровь:
– Вы это серьезно? Наше общество абсолютно справедливо, в отличие от демократии.
Маркус виновато развел руками:
– Знаете, когда мне говорят, что черное – это белое, я даже не знаю, что тут еще возразить.
– Хорошо, я попробую подвести вас к кое-каким выводам. Вы исходите из предпосылки о том, что справедливость в равенстве. Я прав?
– Абсолютно. Именно в равных правах суть демократии.
– Хорошо. Тогда такой вопрос. Для чего люди вообще объединяются в общество? То есть, вполне понятно, что мы с вами – стадные животные, но…
– Один момент. Вы как хотите, а я себя животным не считаю.
Виттман ухмыльнулся и скосил взгляд на Хрбицу.
– Магистр?
Тот проглотил порцию пудинга, промокнул рот салфеткой и продекламировал:
– Тип – хордовые, класс – плацентарные млекопитающие, отряд приматы, семейство гоминиды…
– Достаточно. Капитан, вы, конечно, можете не соглашаться, но единственное реальное отличие человека от обезьяны заключается в размерах мозга и как результат – в большем количестве нейронных связей, что обеспечивает нам гораздо большие возможности. Видите ли, мне как правителю человечества в первую очередь положено знать, кем же я правлю. Я мог бы многое вам рассказать, например о том, что такое высокое чувство, как любовь, есть результат выброса в мозг фенилэтиламина. Представьте себе, что вы встретили женщину, которую любите без ума… Тут вам делают инъекцию препарата, который нейтрализует фенилэтиламин – и вы мгновенно перестаете любить. Любовь испаряется. Жизнь есть форма существования белковых тел. И человек – такое же белковое тело, как все остальные. Только технически более сложное. Но вернемся к обществу. Вот вопрос: чем является общество с утилитарной точки зрения?
Маркус задумчиво посмотрел на собеседника. Виттман хитрит, это и бурундуку понятно. Вопрос коварный, с ловушкой. Знать бы, где она…
– Собственно, сила человека всегда была в числе и командной работе.
– Верно, – кивнул Первый, – так для чего же люди объединяются в сообщества? Что такое общество?
– Чтобы вместе решать трудности, нерешаемые для одного. Общество – по сути, одна большая команда, решающая общие цели.
Рейхсминистр подался вперед и уперся локтями в стол:
– Внимание, вопрос: и какие же именно это задачи? В первобытные времена задача была одна: выжить и продолжить род. И общество решало главную проблему самозащиты от внешнего мира, будь то хищник, голод или холод. Сейчас же человек – абсолютная вершина эволюции на Земле, естественных врагов не имеет, и функция человеческого общества теперь совсем-совсем иная. Демократическое государство есть не что иное, как инструмент насилия. Способ коллективной защиты слабого большинства от сильного меньшинства.
– В самом деле? – скептически хмыкнул Маркус.
– Да, капитан. Вот предположим, что я считаю нормальным обладать женщиной, чей партнер оказался мне не четой. А вы, как я знаю, считаете это однозначно ненормальным. Итак, кто же из нас будет прав в демократическом обществе? Меня осудят за изнасилование, правда? Риторический вопрос: почему меня запрут в тюрьму? Потому что я неправ? Нет, капитан. Меня запрут потому, что на стороне женщины – общество, миллионы людей, включая полицию, а я – один. Все вместе они сильнее меня, вот почему, ну а справедливость тут ни при чем. Вы против права сильного – но закон «сильный всегда прав» был, есть и будет главным законом на Земле. Просто в вашем обществе самым сильным было объединение слабых, которое не только ограничивало сильных, но даже не позволяло сильным организоваться.
Капитан, вы считаете, что равенство – это справедливо? А неравенство – несправедливо по отношению к слабым? А я считаю, что равенство – это несправедливость по отношению к сильным. К наиболее ценным представителям нашего вида.
– Где-то я уже такое слышал, – желчно сказал Маркус, – был тип один, точь-в-точь такие же идеи отстаивал. Адольф его звали, а фамилия, кажется, Гитлер… он тоже утверждал, что люди не равны.
Виттман кивнул:
– Знаю. Я читал «Майн Кампф». Вопиющий пример того, как совершенно правильные идеи находят кошмарно извращенное воплощение. – Он встал, подошел к окну, посмотрел куда-то вниз, затем подозвал Маркуса: – хочу вам показать кое-кого.
Маркус подошел и тоже посмотрел вниз.
– Вон, видите того человека с метлой? Дворник. Зовут его Юстас. У него интеллект восемьдесят три, врожденный порок сердца, слабое здоровье, совершенно безвольный, глупый, примитивный человек, чьи интересы – еда, сон, из развлечений – телевизор, иногда – секс с такой же ущербной партнершей. Внимание, вопрос: в чем, черт побери, он равен мне или вам? Люди изначально рождены с разными возможностями, если вы не согласны – претензии к господу богу.
– Иметь разные возможности и разные права – не одно и то же.
– Ну так у нас тоже права у всех равны. Самый убогий вправе попытаться отнять жену у самого сильного. Другой вопрос, что возможности не позволят ему победить.
– Это и есть несправедливость. То, что у вас узаконено насилие и неравноправие женщин – отдельный разговор. Я знаю, что женщина может вызвать мужчину, но по факту, женщина может рассчитывать только на ум. Ибо мужчина всегда сильнее.
Виттман криво улыбнулся:
– Тут одно из двух. Либо равноправие между полами, либо справедливость. Вам, например, известно, что женщина получает от секса больше удовольствия, чем мужчина? Природа придумала два пола, секс – и на этом успокоилась. Справедливость – абстрактное и противоестественное понятие. Послушайте, капитан. Вы напоминаете мне человека, который выступает против убийства животных, уминая котлеты. Выживает сильнейший, это закон природы. Вы сейчас сидите тут потому, что оказались изначально лучше других. Уверен, кроме вас были сотни кандидатов, которые потратили на подготовку не меньше, а то и больше сил, чем вы. Но ваш набор генов оказался лучше. Вы отправились в полет, остальные погибли во время ядерного удара по вашей родине. Эволюция в действии, капитан.
Так и наше общество. Демократия есть смерть человечества. Уже не надо быть лучшим, ведь все равны. Лучшую женщину может получить недоумок, родившийся сыном богача или правителя. Итог – профуканный генетический потенциал. Эволюция остановилась, так как единственный двигатель ее, естественный отбор, прекратился. И потому Вацлав Основатель это исправил.
Маркус сел обратно на свое место.
– Вы умеете подбирать аргументы, и мне, солдату, вас, политика, не переспорить. Я одного не пойму, зачем вы все это мне объясняете? Вы просили меня оценить ваш прогресс? Я заключил, что это регресс, шаг назад. Вы получили мою оценку, независимо от того, нравится она вам или нет. Зачем пытаться меня убеждать? Не слишком ли много для меня чести?
Виттман тоже вернулся к столу и спокойно заметил:
– В споре рождается истина, капитан. Вы говорите с человеком, обладающим наивысшей властью на планете. Если сумеете указать на слабые места в нашем обществе – я могу пересмотреть свои взгляды. Да, я идейный человек, но в первую очередь мой долг – быть рациональным и трезвомыслящим. Я не глух к доводам разума – но пока что вы их не предоставили. Только эмоции.
Астронавт тяжело вздохнул:
– Так в том и дело, что человек – существо эмоциональное. Без них мы были бы биороботами. Вы спросили, в чем тот дворник равен вам? Я вас скажу, в чем. Он точно так же хочет жить, есть, отдыхать, развлекаться и быть счастливым, как и вы. Мой отец учил меня, что сила дается человеку для того, чтобы помогать слабым, а не ущемлять их. Эволюция, говорите вы? А как же человечность? Вы выбрали путь физического совершенствования, забыв о моральных качествах. Мне безумно жаль тех несчастных, которым не повезло родиться сильными. Первый же мой знакомый человек, помимо вас и Янека, оказался несчастным, выросшим в ущербной семье, его, точнее, ее мать была взята замуж насильно, итог – девочка с несчастным детством, сирота при живом биологическом отце…
– Зато физически здоровая, красивая, с отличным вестибулярным аппаратом и интеллектом в сто шестьдесят единиц, почти как у вас. Уж ей-то грех жаловаться.
– Значит, вы все же следили за мной? – мрачно осведомился Маркус.
Виттман весело расхохотался:
– Не смешите меня! Ее статья о свидании с вами в утреннем выпуске трех журналов и десятка газет. Любые упоминания о вас в инфосети отслеживаются, на случай, если вы влипнете по незнанию. Но слежки не было. У меня вообще нет человека, умеющего осуществлять подобное, наша полиция разучилась делать это. В общем, капитан, я знал, что вы выдвинете довод насчет счастья и прочего. Я хочу прочитать вам кусочек из одного произведения, написанного еще до вашего рождения.
Он вышел из комнаты и вскоре вернулся с книгой в руках.
– Начну немного издалека. Есть традиция, по которой библиотека правителя переходит от предыдущего к следующему. На данный момент в ней около пяти тысяч книг по психологии, политике, военному делу, экономике, философии, истории… И только вот эта книга, что я держу, уникальна. Это художественный фантастический роман, написанный еще в двадцатом веке парой братьев-фантастов. Называется книга – «Трудно быть богом». Может быть, читали?
– Нет, – признался Маркус.
– Собственно, у меня – копия на английском языке, подлиннику пятьсот лет почти, и он на русском. Я все думал, почему эта книга попала в библиотеку? Зачем она? А потом прочитал, нашел там один диалог – и все понял. И сейчас прочту его вам. Чтобы вы знали, о чем речь: в этой книге высокоразвитые земляне наблюдают за развитием внеземной цивилизации, погрязшей в вечном средневековье. И вот какой между ними произошел разговор, между землянином и местным жителем.
Виттман принялся читать, выразительно и с интонацией, и Маркус по интонациям легко определил, кому – аборигену или землянину – принадлежат реплики.
'– А что, если бы можно было изменить высшие предначертания?
– На это способны только высшие силы…
– Но все-таки, представьте себе, что вы бог…
– Если бы я мог представить себя богом, я бы стал им!
– Ну, а если бы вы имели возможность посоветовать богу? Что, по-вашему, следовало бы сделать всемогущему, чтобы вы сказали: вот теперь мир добр и хорош?..
– Что ж, извольте. Я сказал бы всемогущему: «Создатель, я не знаю твоих планов, может быть, ты и не собираешься делать людей добрыми и счастливыми. Захоти этого! Так просто этого достигнуть! Дай людям вволю хлеба, мяса и вина, дай им кров и одежду. Пусть исчезнут голод и нужда, а вместе с тем и все, что разделяет людей».
– И это все?
– Вам кажется, что этого мало?
– Бог ответил бы вам: «Не пойдет это на пользу людям. Ибо сильные вашего мира отберут у слабых то, что я дал им, и слабые по-прежнему останутся нищими».
– Я бы попросил бога оградить слабых, «Вразуми жестоких правителей», сказал бы я.
– Жестокость есть сила. Утратив жестокость, правители потеряют силу, и другие жестокие заменят их.
– Накажи жестоких, чтобы неповадно было сильным проявлять жестокость к слабым.
– Человек рождается слабым. Сильным он становится, когда нет вокруг никого сильнее его. Когда будут наказаны жестокие из сильных, их место займут сильные из слабых. Тоже жестокие. Так придется карать всех, а я не хочу этого.
– Тебе виднее, всемогущий. Сделай тогда просто так, чтобы люди получили все и не отбирали друг у друга то, что ты дал им.
– И это не пойдет людям на пользу, ибо когда получат они все даром, без трудов, из рук моих, то забудут труд, потеряют вкус к жизни и обратятся в моих домашних животных, которых я вынужден буду впредь кормить и одевать вечно.
– Не давай им всего сразу! Давай понемногу, постепенно!
– Постепенно люди и сами возьмут все, что им понадобится.
– Да, я вижу, это не так просто. Я как-то не думал раньше о таких вещах… Кажется, мы с вами перебрали все. Впрочем, есть еще одна возможность. Сделай так, чтобы больше всего люди любили труд и знание, чтобы труд и знание стали единственным смыслом их жизни!
– Я мог бы сделать и это. Но стоит ли лишать человечество его истории? Стоит ли подменять одно человечество другим? Не будет ли это то же самое, что стереть это человечество с лица земли и создать на его месте новое?
– Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой.
– Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать.'
Виттман закончил чтение и закрыл книгу.
– Так вот, капитан. Книга находится в библиотеке именно из-за этого отрывка. Каждый правитель должен понимать, что нельзя сделать счастливыми всех. Как ни крути, но кто-то будет счастлив, а кто-то не очень. Не может быть, чтобы всем было хорошо.
Маркус покачал головой:
– Раньше говорили, что летать невозможно. А мы летаем. Да, безусловно, нельзя все дать всем, потому что всех много, а всего мало. Но всегда можно найти компромисс.
Рейхсминистр наклонился вперед, и его глаза мрачно блеснули:
– Вы уверены в этом, капитан? Что, если я докажу вам, что бывают случаи, когда только один из двух может быть относительно счастлив? Когда никакие компромиссы в принципе невозможны? Когда ни равенство, ни неравенство не решает проблемы? Когда при любом раскладе я, как правитель, вынужден сознательно пожертвовать интересами одного человека, чтобы соблюсти интересы другого? Что ж, внимание на экран.
Он нажал на свой ПЦП, на настенном экране появилась фотография молодого парня, и Маркус непроизвольно вздрогнул. Левая сторона лица совершенно нормальная, принадлежащая явно сильной личности, и только в левом глазу застыло что-то странное. Но правая… Искривленные челюсть и щека, кривое ухо, на коже видны следы швов, в правой глазнице поблескивает линза объектива.
– Господи… где это его так⁈
– Младший лейтенант Энджи Франчи, оператор ударных беспилотников. Во время вспышки жестокой братоубийственной бойни на Ближнем Востоке тридцать лет назад был выдвинут в числе первых на помощь городу, населенному мусульманами. У них до сих пор идет кровавая вражда между двумя течениями… Почти как католики и протестанты в Варфоломееву ночь. Он ехал на автомобиле, мобильном центре управления ударными беспилотниками. Дела сложились совсем плохо, наша колонна не успевала, в городе с минуты на минуту должно было разыграться кровавое избиение мирных жителей, в основном, женщин и детей. Потому лейтенант Франчи остановился и направил к городу свои БПЛА, а колонна уехала дальше без него. В этот момент на него наткнулся патруль противника, наблюдавший за шоссе. Франчи опомнился только тогда, когда колеса автомобилю продырявили, чтобы он уже не смог удрать. Если бы контроль за беспилотниками достался врагу, они нанесли б удар хоть по городу, хоть по нашей же колонне, и лейтенант сделал единственное, что мог: за миг до того, как его выволокли из кабины, он навел удар беспилотников на себя, уничтожив и противника, и центр управления.
Тут надо сказать одну вещь. Наших миротворцев обычно стараются не убивать, потому что за погибших у нас принято жестоко мстить, а за живого можно получить выкуп, медицинскую аппаратуру, медикаменты, импланты и множество других, иным способом недоступных вещей. Более того, по той же причине удар вряд ли грозил нашей колонне, но вот город… Наша бронетехника нашла бы только пылающие руины. И, что еще хуже, город, уничтоженный нашими ракетами, мог бы очень сильно повредить нашему международному имиджу. Франчи, конечно, мог бы не делать того, что он сделал. Его бы скрутили, потребовали выкуп – и через несколько дней он был бы дома. Но Энджи поступил так, как поступают только самые благородные из людей.
Виттман отпил из чашки, промочив горло, и нажал еще одну кнопку. Фотография сменилась, на ней лейтенант был запечатлен в полный рост, в майке и шортах, которые не скрывали его металлические ноги и руку, и Маркусу внезапно показалось, что он сумел прочесть мысль калеки, застывшую в его единственном глазу: «Почему вы не дали мне умереть?»
– В общем, выжил он чудом. Когда его нашли, это был просто истекающий кровью истерзанный кусок мяса. Результаты вы видите сами. В двадцать три года парень стал уродливым обрубком на жестяных ногах, его лицо чинили кусками костей, взятых из его оторванных конечностей. – Виттман наклонился вперед, глядя астронавту в глаза: – Скажите, капитан, какая судьба ждала бы этого человека у вас, в вашей справедливой демократической стране? Нет, не говорите мне, я угадаю. Медаль Почета Конгресса США, пенсия, статья в СМИ, воинские почести… Его бы трясли за единственную руку президент и сенаторы, может быть, назвали бы его именем пару школ и улиц… а потом отфутболили куда подальше, доживать свою едва начавшуюся жизнь в одиночестве и тоске безысходности. Затем – алкоголь, путь по наклонной вниз и ранняя смерть, если не самоубийство. Вот что его ждало бы у вас. – В голосе Рейхсминистра внезапно прорезались стальные нотки: – ну что молчите, капитан? Давайте, возразите мне!
Маркус медленно кивнул:
– На самом деле, не факт, однако вынужден признать, что вы описали путь, по которому прошли многие инвалиды войны. С другой стороны, а вы-то чем ему помогли, не считая жестяных конечностей?
Виттман откинулся на спинку кресла.
– Больше всего из всех своих достижений я горжусь усовершенствованными законами о защите людей, искалеченных на службе обществу. У них и раньше были привилегии вроде иммунитета к вызову… Я же дал таким, как Энджи Франчи, право на совершенно новое испытание. Испытание Смертью. Франчи был первым, кто получил новую привилегию. Суть простая: он бросает Вызов по особенным правилам. Если вам бросают Вызов Смерти, судья кладет перед вами две капсулы. Одна – пустышка, во второй – смертельный яд. Если вы проглатываете одну из них – вы отстояли свои права, независимо от того, умерли или нет. Если побоялись – противник победил.
– Постойте, а разве первое состязание не по моим правилам?
– Нет. Любые ваши заслуги и личные качества не имеют веса против человека, принесшего обществу наивысшую жертву: свою собственную жизнь. Подобное право получают только люди, которые сознательно пошли на смерть ради других, ради общества, и чудом выжили, став калеками. Энджи пошел на верную смерть, чтобы жили другие. Если вас пугает пятидесятипроцентная вероятность смерти за ваши же интересы… Значит, вы никто против него.
Маркус хмыкнул:
– Ладно. И чем же это право помогло Энджи? Он что, перестал быть калекой? Стать таким, как он… Это невосполнимая потеря, возможность отбирать что угодно у кого угодно – вряд ли большое утешение.
Виттман кивнул:
– Отчасти, верно. Руки-ноги не вернуть ни одним законом, но я избавил его от ужаснейшего последствия инвалидности – одиночества. Герой или не герой, кто согласится связать свою судьбу с таким обрубком? Лейтенант Франчи использовал свое право всего один-единственный раз, чтобы жениться на бывшей однокласснице.
Астронавт почувствовал, что у него начинается дергаться веко.
– Ах да, я же совсем упустил из виду, что у вас легализировано насилие над женщинами, – желчно сказал он.
– Если вы про это… Насилия тут нет. Просто принципы подбора партнеров немного изменились. В древнем Китае, к примеру, браки заключались исключительно по воле родителей, брачующихся никто никогда не спрашивал. И что, всех китайцев назовем насильниками? В нашем случае то же самое. Так в жизни случается, что замуж приходится выходить не за кого хочется, а за кого надо.
– Так это и есть ваша хваленая справедливость⁈ Вы ничего этим не решили. Просто сделали несчастного чуть менее несчастным, попутно сломав жизнь еще и девчонке, которая ничем не заслужила мужа-калеку! Мне безумно жаль этого Энджи – но это было его решение. Почему отвечать должна его одноклассница⁈
Виттман тяжело вздохнул.
– Прежде, чем объяснить это вам, я раскрою одно из величайших заблуждений демократии. А именно – права. Вы считаете, что вначале права, потом обязанности, да, капитан? Что человек рождается с так называемыми неотъемлемыми правами? Так вот. Ни хрена подобного. Право никогда, ни при каких обстоятельствах не может быть раньше долга. У новорожденного нет никаких прав. Ни малейших. Даже права на жизнь: это право он получает лишь благодаря материнскому инстинкту. И так во всем. Для того чтобы у вас, капитана Маркуса Коптева, было право на жизнь, где-то на страже вашего мирного неба должен стоять часовой. Все ваши права – на здоровье, на труд, на крышу над головой, на питание – появляются только в результате выполнения другими людьми своего долга. Так устроено человеческое общество, каждый человек обеспечивает другим людям какое-то право, и от них получает свои права. У вас есть что возразить?
Маркус чуть подумал, затем покачал головой:
– Нечего. В этот раз я с вами согласен… впервые.
– Ну так вот. Человек в детстве не имеет своих прав, он пользуется ими в долг. Всякий член общества должен этому обществу, до тех пор, пока своими деяниями не перекроет те блага, которые получил. Энджи Франчи оказал Доминиону величайшую услугу, и общество перед ним в долгу. А его одноклассница, напротив, сама должна Доминиону за свои права, счастливое детство и небо без вражеских бомбардировщиков. И должна в том числе лейтенанту Франчи лично. Все, что произошло дальше – взаимозачет, не более того. Просто разные люди свои долги отдают по-разному. Кто защищает страну, кто-то трудится, кто-то исполняет обязанности врача, кто-то – сталевара, ученого, водителя… И быть женой заслуженного человека – тоже долг. Да, тяжелый. Но я не думаю, что Энджи было легче, когда он наводил на себя свои беспилотники.
Маркус задумчиво взглянул на собеседника:
– Я вот о чем думаю… Вы не видите или просто не желаете видеть, что превратили людей в рабов, лишив их такого права, как свобода воли? И что превратили героя Энджи в ублюдка Энджи? Если он предложил своей однокласснице капсулу с ядом – кто он после этого?
Рейхсминистр глотнул из кружки.
– Что касается Энджи, то он, как человек благородный, воспользовался своим правом заменить отравленную пилюлю пустышкой. Таблетки, которые судья поставил перед его будущей невестой, были пустые. Обе. Но она струсила. А свобода воли… свобода воли – мираж, как и любая другая свобода. Вы – свободны? Я – свободен? Нет. Еще до вашего рождения кто-то сказал одну мудрую вещь: нельзя жить в обществе и быть свободным от него. И даже там, где кроме вас не будет ни единого человека, ваша свобода будет ограничена гравитацией, природными преградами и прочими законами мироздания. Муравей не может быть свободен от своего муравейника. Я, к слову, тут вспомнил, что как только вашу страну прижимали, во Вьетнаме или там в Корее, вы призывали молодых парней в армию, чтобы швырнуть их в мясорубку. И не спрашивали, хотят они или нет. Так почему под ружье парня поставить можно, а как девчонку под венец – сразу же обвинения в насилии?
Он глотнул еще и продолжил.
– Кстати, история героизма Энджи Франчи на этом не заканчивается. Шесть лет спустя, к тому времени имея двоих сыновей, он с женой находился на курорте. В отеле начался пожар, отрезавший выходы. Энджи прыгнул из окна третьего этажа с женой на руках, так, чтобы упасть плашмя и стать для нее смягчающей подушкой. Герои – они до конца герои. Снова Энджи пошел на смерть, теперь уже ради жены, и, как вы понимаете, в этот раз его шансы были совсем нулевые. Он погиб, но его жена, пролежав в больнице четыре месяца, полностью поправилась. Что мы имеем в итоге? Энджи Франчи прожил шесть лет более или менее нормально, завел семью, оставил после себя достойных наследников. Оба его сына – офицеры вооруженных сил. Оба уже отличились, один с двумя медалями, второй с орденом. А еще я вселил уверенность в людей, которые рискуют ради общества, они уже знают, что общество никогда их не бросит, не отправит гнить и спиваться, что бы ни случилось. Цена всего этого? Шесть лет замужем за калекой для миссис Франчи. Сущий пустяк. Ведь вы же помните, что невозможно сделать так, чтобы все и всем было хорошо. И вот что еще, капитан. В том отеле было много женщин со своими абсолютно нормальными, здоровыми мужьями. Большинство их погибло, потому что из всех мужчин отдать свою жизнь ради жены сумел только безногий однорукий изуродованный калека. А те, другие мужья – они тоже погибли. Только впустую, бессмысленно и позорно. А жена Энджи вышла замуж повторно, уже по своей воле, родила еще троих детей…
Маркус покачал головой.
– Вы напомнили мне об одном небезызвестном тиране, который говорил, что смерть миллионов – это статистика. Вы видите в своих гражданах всего лишь белковые тела. В обществе – механизм. И упорно не желаете смотреть на людей, как на людей. Да, безусловно, сделать счастливыми всех невозможно, но демократия и равенство – это способ сделать счастливыми как можно большее число людей. Вы же пошли от обратного, сделали счастливыми сильное меньшинство. Пусть я даже соглашусь с вами, что в моей стране ограничивали – заметьте, ограничивали, а не угнетали! – тех, кто сильнее. Но сильный все равно имеет преимущества перед слабым. Он все равно как-то пробьется. Вот как я. Я никого не угнетал, жил по правилам моего общества. И пробился в космонавты. Вы же делаете счастливыми сильных, позволяя им угнетать тех, кто слабее. Счастье сильного что, дороже счастья многих слабых⁈ Счастье лейтенанта Франчи дороже счастья той, которую выбрал?
Виттман налил себе еще шербета из кувшина, сделал глоток и поставил чашку на стол.
– Видите ли, капитан, право на счастье есть только у того, кто готов за него бороться. Вы никак не можете понять, что мне, как правителю человечества, безразлично чье-либо счастье. Ваше счастье, допустим, мимолетно и эфемерно, оно умрет вместе с вами. Вы видите одну несчастную девушку, которой пришлось выйти замуж за калеку. А мне, по большому счету, плевать. Важнее, что Энджи передал свои гены, обогатив ими наш генофонд. Важнее, что я дал чувство уверенности тем, кто каждый день рискует ради всеобщего блага, чем усилил наш социум.
Давайте я объясню вам, почему мы построили идеальное общество там, где демократия облажалась по полной программе. Дело в том, что любое неблагополучие в обществе проистекает из несчастья людей, которые способны каким-либо образом бороться против своего несчастья или, что-то же самое, за счастье. Преступность любого рода – это попытка человека исправить в своей жизни то, что его не устраивает. Жажда богатства толкает на преступления ради выгоды. Голод толкает на преступление ради пропитания. Сексуальная неудовлетворенность – на насилие. Неуважение со стороны других людей или любая обида – на месть. Неприятие политической системы – на революцию. И так далее, и тому подобное. Но вы уже поняли: за каждым преступлением стоит несоответствие желаемого и действительного. И каждое преступление совершено человеком, который готов на решительные действия ради исправления ситуации.
В демократическом социуме, где все якобы равны, но благ на всех не хватает, эти блага эти распространяются таким образом, что обделенными оказываются как слабые, которые будут молча терпеть нужду, так и сильные, которые терпеть не станут. Вот эти-то сильные обделенные и есть потенциальные бунтовщики и преступники.
– … И вы сделали так, чтобы обделенными оказались только слабые, которые не в состоянии протестовать и бунтовать, – насмешливо фыркнул Маркус, – гениально, что тут еще сказать!
Виттман остался совершенно спокоен.
– Ваш сарказм неуместен, капитан. Это даже не гениально – рационально. Ситуация та же, что и с лейтенантом Франчи и его женой. Кто-то один останется несчастлив. И мне, как правителю, приходится решать, кому именно. Вы не далее как пару минут назад сказали, что счастье сильного не дороже счастья слабого. Верно и обратное, нет причин делать счастливым слабого за счет сильного. Кого-то надо обречь на несчастье. Сильный будет бунтовать и нарушать закон, воровать, грабить, убивать, причиняя много зла. Потому логично оставить несчастным того, кто примет свою судьбу смиренно.
– Удовлетворяя запросы сильных, вы забываете, что аппетит имеет обыкновение со временем расти, – желчно заметил Маркус.
Певрый Рейхсминистр снисходительно улыбнулся:
– Это вы забываете, что преступности у нас все-таки нет. Вот тут мы подходим к еще одному важному свойству концепции Вызовов. Имущественное расслоение в зависимости от способностей. Каждый владеет тем, что может защитить. Вспомните инцидент в кафе. Тот парень, которого вы побили, сказал: «эта тачка слишком хороша для тебя». Вот он, смысл. Вы можете владеть лишь тем, что можете защитить от слабых и на что не покусятся сильные. Именно этот фактор окончательно сводит смысл преступления ради наживы на нет. Можно воровать, накапливать деньги. Но смысл вам с этих денег? Купите слишком хороший дом – отберут. Купите слишком хорошую машину – отберут.
