Текст книги "Блики, силуэты, тени"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 21 страниц)

4

Скандал длился больше часа. Скандал, эпицентром которого была Саманта. Джо молчал. Она кричала. Ее рвало. Она стихала, переводила дыхание и снова начинала кричать. Потом полетела посуда, вазы, фотографии в стеклянных рамках… Наконец Джо ушел. Лишь тогда у Саманты кончились силы. Гнев отхлынул.

Она упала на колени, увидела разбитую рамку одной из семейных фотографий и тихо заплакала. Подняла разбитую рамку. Долго смотрела на фотографию, где она и Джо улыбались в объектив, обнимая друг друга. Когда это было? Пять лет назад? Десять? Саманта вспомнила, как опускалась сегодня на дно озера, вспомнила силуэт Харриса на фоне голубого неба. Нет, семейное счастье закончилось когда-то давно, а она со всеми своими книгами не заметила этого. Когда Джо стал играть? Когда устал от оседлости? Когда она перестала замечать его? Но ведь она любила его. И он любил ее. Но сегодня она едва не умерла. Сегодня они расстались.

Саманта бросила фотографию на пол и, продолжая стоять на коленях, ударила стеклянную рамку кулаком. Один раз, второй, третий. Стекло прорезало плоть. Брызнула кровь. Нет. Не кровь. Саманта растерянно уставилась на вытекавшую из пореза воду. Крови не было. Сердце тревожно сжалось. Что это? Как это? Страх родился в желудке, поднялся по пищеводу, сдавил грудь, горло.

– Что происходит? – прошептала Саманта, надеясь увидеть в свежем порезе кровь. – Что происходит, черт возьми?! – закричала она, когда по ладони сбежала новая струйка воды и закапала на пол.

5

Кто она теперь? Что она теперь? Да и она ли теперь это? Может, уже что-то другое с ее воспоминаниями? Что-то из озера. А она настоящая осталась на его дне? Только сейчас Саманта заметила, что озеро забрало у нее золотую цепочку и обручальное кольцо. Неужели индейский ритуал был правдой? Но что тогда случилась с теми индейскими девушками, которые выбрались на берег после того, как побывали на дне озера? Как они жили дальше? Как жили БЕЗ КРОВИ?

Саманта просидела за компьютером всю ночь, пытаясь найти ответ. Но ответа не было. Всех интересовал ритуал, происходивший на озере Чи-ананг, но не то, что случалось с выжившими после…

«После» – это слово стучало в ушах Саманты словно звук, с которым палач в капюшоне точит свой топор возле эшафота. Звук для приговоренного к смерти. «Или к новой жизни?» – подумала Саманта ближе к утру. Но к какой жизни? Кто сможет дать ответ?

6

Саманта не знала, почему снова едет к озеру Чи-ананг, к месту, где осталось ее прошлое, осталось ее теплокровное тело. Робкое розовое солнце прорезало осторожными лучами ночное небо.

Саманта бросила машину на стоянке, под старым вязом. На ватных ногах она шла к озеру, над которым клубился туман. Шла, как и много веков назад шли индейские девушки, участвовавшие в ритуале. И сила, затаившаяся на дне этого озера, ждала их, звала, словно любящая мать, распахнувшая объятия для бегущего к ней ребенка.

«Наверное, все те индейские девушки возвращались сюда так же, как сейчас возвращаюсь я», – решила Саманта, подходя к кромке воды.

Скрытое туманом озеро казалось безбрежным, безграничным. Слабые волны наползли на берег, намочили Саманте ноги. Вода была холодной, но Саманте нравился этот холод. Теперь она стала его частью, его ребенком. И это озеро, эта любящая мать, стоит сейчас перед ней, распахнув свои объятия, и ждет. И жизнь после смерти – это не продолжение. Нет. Это лишь отсрочка, обман. Озеро изучило ритуал индейцев и давало им то, чего они от него ждали. Давало на время. Но время кончалось слишком быстро.

Осторожно, неуверенно Саманта сделала шаг вперед. Она вошла в воды озера Чи-ананг по колено, замерла. Вода вокруг нее шипела, искрилась. Вода ласкала ее, забирая сомнения и страхи, забирая тревоги и тяготы жизни. Забирая прошлое: гнилостное, слизкое. Нет, Саманта больше не боялась.

Она вошла в озеро по пояс, затем по грудь. Задержала дыхание и скрылась в озере с головой. Вернее, уже не Саманта – дитя озера Чи-ананг с воспоминаниями Саманты. Настоящая Саманта была уже мертва. Ее тело, совсем рядом от места, где двойник скрылся под водой, прибило к старому деревянному причалу. Волны размеренно раскачивали его. Черные волосы клубились возле головы. Мертвые глаза были открыты и смотрели в молочное утреннее небо, которое робко прорезало своими лучами теплое солнце…

История тридцать вторая. Миражи

Мир многогранен, многолик. Тысячи вселенных и жизней окружают нас. В одном мире люди любят друг друга, в другом ненавидят. Где-то мы живы, а где-то уже мертвы. Где-то нас ждут, а где-то закрывают двери, как только видят в окно. Сколько людей, столько и вселенных. Для каждого своя истина. Для каждого свой наркотик, свое устройство – машина, дающая возможность увидеть мир таким, как мы его видим, представляем. И такое устройство есть у каждого. В каждом доме, в каждой семье. Мир делится на миллиарды судеб. Все относительно. Родители видят детей теми, кем хотят видеть. Дети видят себя теми, кем хотят себя видеть. Параллельные миры разделяют нас. Условности. Каждая жизнь в этом калейдоскопе идет своим чередом. В каждой жизни свои миражи. Реальность относительна. Вымысел относителен. Мир запутался, заблудился в лабиринте фантазий, грез. Мечты каждого обретают плоть. Добрые, злые, никчемные. Жизнь больше не сплетена в клубок. Она разрознена, разбита на крупицы желаний. И выхода нет. И назад ничего не вернуть. Мир не станет прежним. Слишком много догм. Слишком много вариантов. Люди заблудились в своих фантазиях, чувствах, восприятиях.

У Кей Хэген – дочери профессора Мэтью Хэгена, который изобрел устройство, позволявшее людям создавать свои собственные параллельные миры, – тоже была своя фантазия: странная, сюрреалистичная, в которой она скрывалась ото всех в последние несколько лет. Это был мир искусства. Картинная галерея, не имеющая границ. Тысячи выставочных залов. Миллионы работ. Здесь были собраны все известные миру холсты. Это был праздник фантазии, карнавал вдохновения.

Но вместе с россыпью совершенства существовал и другой мир. Мрачный, отчаявшийся. Так, среди тысяч блуждающих по картинным галереям знатоков и ценителей живописи, одетых по последнему писку моды, можно было встретить бездомных, нищих, безнадежно больных людей. Обычно они забивались в угол и ждали там, когда им бросят объедки со стола или устроенного фуршета. Они никогда не смотрели меценатам в глаза. Никогда не разговаривали. Они были как пыль в блестящих роскошью залах, как следы дорогих ботинок на идеально начищенном мраморе пола. И Кей Хэген была одной из них. Ее картины выставлялись в самых посещаемых залах, но никто не знал, что автор этого великолепия – тот самый бездомный, который сидит в дальнем углу, закутавшись в лохмотья. Кей нравилось, что никто не узнает ее. Нравилось прятаться в этом мире от жизни, от общепринятых рамок, от критиков и хвалебных возгласов. Прятаться от себя, ища в этом добровольном изгнании что-то новое, свежее.

Ее отец не знал, почему дочь выбрала именно эту фантазию. Не знал он и почему жена, Элизабет, выбрала себе в качестве желанного мира карьеру актрисы, в которой она, отказавшись от мужа и дочери, посвятила себя сложным экзистенциональным фильмам.

За три десятилетия, минувшие со дня открытия механизма параллельных миров, все люди погрузились в грезы. Это была дата начала новой эпохи в жизни человечества. Фантазии обрели плоть, распустились. Контрольная точка была пройдена. Теперь у каждого была своя жизнь. И никто не хотел впускать посторонних в этот мир, растущий вместе со своим творцом. Полноценный мир: пластичный, податливый.

Прежняя реальность, утратив свою индивидуальность, опустела. Мэтью Хэген не знал, почему настырно продолжает оставаться в этом сером мире, почему не включит свою машину и не откроет для себя параллельную реальность, которая ждет его фантазий, чтобы ожить.

Сначала Хэген просто боялся, чувствовал ответственность за свое творение. Вдруг что-то пойдет не так? Вдруг машины дадут сбой и выявится брак или опасные для жизни последствия? Потом, когда две трети людей ушли в параллельные миры, он решил, что должен стать последним, – капитан, дожидающийся, пока все матросы не покинут тонущее судно. Но в итоге прошло больше десяти лет, как Хэген жил в одиночестве на опустевшей планете, но так и не решился включить свое изобретение.

Зачем ему нужна параллельная реальность, когда здесь, в этом мире, он добился всего, о чем мечтал? Вот только бы увидеть, как живет его семья! Ради этого стоило остаться. Ради этого стоило работать. Никто не одобрит его. Никто не назовет гением. Некому будет оценить его творение. Но… Но Хэгену это было и не нужно. Он уже все это видел. Теперь он хотел лишь увидеть свою семью.

На осуществление этой мечты Хэгену потребовалось почти пять лет. Созданная им лазейка в чужую реальность была шаткой, хрупкой – всего лишь замочная скважина, в которую можно заглянуть, но никогда не удастся открыть саму дверь. И то, что увидел Хэген, не понравилось ему. Особенно то, кем стала его дочь, какой стала ее жизнь. Словно липкий ночной кошмар, от которого перехватывает дыхание, замирает сердце. Хэген хотел ворваться в этот странный гротескный мир дочери и встряхнуть ее, заставить проснуться. Но он не мог. Это была его расплата за славу, расплата за открытие.

До глубокой старости Хэген работал над тем, чтобы исправить содеянное. Дряхлый и немощный, одинокий, последний человек, оставшийся в покинутой реальности. Он активировал свою машину на девяносто шестом году жизни. Машину, исправлявшую все, что он сделал, все его ошибки. Миллиарды параллельных миров затрещали, сжимаясь до размеров жизни породивших их людей. Сотни вымышленных личностей рассыпались. Миражи лопнули.

Выйдя на крышу лаборатории, старый ученый смотрел, как возвращается мир, как просыпается ото сна общество.

Но общество не желало пробуждаться. Людям не нужна была заскорузлая реальность, в которой нужно подстраиваться под других, приспосабливаться, сливаться с толпой. Старик думал, что спасает их. Они думали, что он убивает все, что они любят. Все их вымышленные семьи, все их достижения в параллельных, рожденных желаниями мирах. И все они были злы настолько, что, узнав о том, кто вернул их, устремились к лаборатории Хэгена, неся свой праведный гнев к его слабым, трясущимся от старости ногам. Лавина людей выбила двери, уничтожила сложные машины.

Суда над ученым не было. Они просто разорвали его. Лавина гнева. Океан страданий. Миллионы выживших, которые считали его тираном. Спасенные осколки увядшей цивилизации, для которой вымысел казался более живым, чем реальность. Цивилизации, верившей в силу своих фантазий. Но фантазии лопнули…

История тридцать третья. Послания

Они были исследователями – посланцы другой Вселенной. Вселенной без плоти. Вселенной из света, энергии, знаний. Они изучали мир, изучали Галактику, планеты. Их знания были безграничны – знания о мире света. Время, мысли, чувства – они изучили все, из чего состояла их эфемерная Вселенная. Потом они пришли к нам – в мир гравитации, плоти. Пришли бестелесными призраками, духами, дымкой в ночной мгле.

Их окружили запахи, которых они не могли чувствовать, звуки, которых не могли слышать. Молодой мир распускался, но это дивное цветение проходило незамеченным для исследователей. Они могли лишь догадываться о природе новой Вселенной, смотреть, но не трогать, видеть, но не понимать. Дивные, мудрые существа, никогда не знавшие лишений – лишь любопытство. И любопытство вело их вперед. От планеты к планете. По бескрайним просторам холодного космоса. Навстречу неизведанному, непознанному. К ореолу голубой планеты, затерявшейся в темноте новой Вселенной.

Ветер колыхал высокие травы уходивших за горизонт зеленых полей, шумел листвой подпиравших чистое небо деревьев, разносил птичьи трели, поднимал океанские волны, накатывавшие на желтые песчаные берега и грохочущие о неприступные монолитные скалы. Теплое солнце плавило лед. Жизнь рождалась и умирала. Горы сменялись равнинами. Алые закаты. Рассекающие мрак рассветы. Крики хищников и новорожденных приматов… Все проносилось за одно мгновение и тянулось миллионы лет – ведь время было невластно над исследователями. Они появились в мире не для того, чтобы подчиняться ему, а для того, чтобы подчинить его себе.

Но здесь, в этой другой, чуждой для них Вселенной, все было совсем не так, как у них. Здесь жизнь была другой. Короткой, словно день. Сочной, словно плоды цитруса. И исследователи хотели вкусить ее, ощутить этот вкус на своих губах, вдохнуть эту жизнь полной грудью. Раскинуть руки и почувствовать, как ветер подхватывает тебя, несет куда-то далеко-далеко. На этой крохотной планете. На этом клочке света и скоротечности в громоздком океане бесконечной Галактики. Среди бесконечного процесса рождения и смерти. Где плоть рождалась из плоти, тлела, вскармливая благодатную землю, которая плодоносила и дарила жизнь новой плоти. Но как это было сделать тем, кто никогда не знал, что такое плоть? Как можно было обмануть свою природу и с головой окунуться в изучение этого нового мира? Как можно было стать частью того, что всегда лежало за границами изученного восприятия? Как было возможно обрести плоть тем, кто был рожден энергией?

Исследователи. Они приходили в наш мир призраками, тенями, но они изучали нас и возможность стать нами. Они пытались понять нас, пытались понять наши чувства. Страхи, радости, любовь, ненависть. Все эти короткие человеческие жизни, вспыхнувшие в океане вселенской пустоты и холода. Мгновения мысли, способные взаимодействовать с этим дивным миром, были его частью, выживали в нем, подчиняли себе стихии, боролись, уничтожали и заботливо восстанавливали, словно понимая, что эта планета – единственно возможный дом. Человечество росло, развивалось. Исследователи видели, как рождаются города, технологии. Это был очередной этап в жизни голубой планеты, который неизбежно когда-нибудь закончится, но исследователи были очарованы. Страсть и отвращение. Наслаждение и боль. Все было таким хрупким, таким относительным. Невозможно было понять это, изучить, не прикоснувшись к истокам этой жизни, не вдохнув этот ветер, не услышав эти голоса, не прикоснувшись к этим хрупким теплым телам, которые жили так недолго, но так ярко.

Впервые Дариус получил послание, когда ему исполнилось шестнадцать – робкая просьба исследователей позволить одному из них занять его тело. Они не могли обратиться к нему напрямую. Всех их безграничных знаний хватило лишь на то, чтобы вызывать на его теле сыпь, сложившуюся так, что можно было заметить в этом закономерность. Исследователи не знали языка, на котором говорит Дариус, – они не могли слышать, не могли думать, как думают люди. Чтобы узнать, им нужно было увидеть мысли человека, но и этого сделать помимо его воли они не могли. Исследователи изучили миллионы людей разных национальностей и рас, но так и не смогли понять этот странный язык общения, способный сжимать груды информации в крохотные символы, звуки. Да и не смогли бы исследователи общаться с людьми голосом, ведь у них не было для этого ртов. Поэтому оставались лишь эти странные послания, язык которых они почерпнули у слепцов. Вернее, не язык, а лишь набор символов, но исследователи надеялись, что верно истолковали их.

– Словно шрифт Брайля, – присвистнул дерматолог, изучая сыпь на спине Дариуса.

– И что все это значит, док? – спросил Дариус.

– Думаю, что ничего не значит. Просто забавное совпадение, – сказал врач.

Но уже в эту ночь Дариус увидел исследователя – призрака, явившегося ему в сгустках мрака. Сердце в груди тревожно екнуло и замерло. Неясный силуэт не был похож на человека – лишь дымка, но его движения были разумны. Дариус не сразу понял, что кричит: дико, истошно, пронзительно, будя родителей и младшего брата.

– Наверное, это был просто дурной сон, – сказал он наутро обеспокоенной матери, но в этот же день отправился в библиотеку и взял словарь для слепых.

Весь вечер Дариус провел перед зеркалом, пытаясь расшифровать странные послания, оставшиеся на его спине, но перевод не дал результата – лишь бессвязный набор букв, такой же неясный и расплывчатый, как явившийся ему ночью призрак. Но призрак решил, что Дариус понял его. Исследователь вернулся ночью и попытался проникнуть в сознание Дариуса. Два существа из разных Вселенных вступили в схватку: долгую, мучительную. И плоть оказалась сильнее энергии мысли. Исследователь ослаб, сдался. Вспыхнул, словно первые лучи рассвета напугали его, и погиб, растаял. Дариус видел, как другие призраки пришли, чтобы забрать своего сородича. Они стояли молча, переливаясь в молочном рассвете предстоящего дня.

– Кто вы такие? – хотел спросить Дариус, но боялся даже дышать, не то что говорить.

Он убил призрака, духа, посланца из другого мира, который хотел подчинить своей воле его тело. И теперь Дариус ждал отмщения, наказания за свою дерзость. Но исследователи не были убийцами. Их вело любопытство, а не ненависть. Они просто ушли. Забрали сородича и оставили Дариуса одного. Ушли в пустоту, растаяли в бликах зарождающегося дня.

Таким был первый контакт. Первый, но не последний. Неутоленное любопытство заставляло исследователей продолжать попытки. Все новые и новые послания появлялись на телах людей по всему миру. Все новые и новые жертвы приносились на алтарь познания. Снежный ком катился с подпиравшего небосвод склона, и ничто уже не могло остановить его. Призраки, тени. Они приходили в чуждый их пониманию мир с надеждой, что однажды найдется тот, кто впустит их в свой разум, позволит понять сложную простоту коротких жизней. И ради этого исследователи готовы были рискнуть всем, чтобы потом, когда любопытство будет утолено, пойти дальше. На другую планету, в другую Галактику или Вселенную, где властвуют иные законы и очаровывает иное великолепие и многообразие. И так до тех пор, пока не закончится отведенное им время.

История тридцать четвертая. Гамадипса

1

Вьетнам. Жара. Сырость. Птичий язык. Джунгли. Солдаты. Крестьяне. Дети. Фотограф. Женщина-гид. Мнонги. Культ духов природы. Длинные дома с соломенной крышей. Земледелие, охота, рыбная ловля…

Роман Остин не писал ничего конкретного. Ни о ком конкретно. Его интересовал весь Вьетнам в целом. Как не интересовала женщина-гид – Тиен, что означало «ангел» или «звезда». Его интересовали все женщины этой страны. Но всех женщин он не мог охватить, не мог уложить в свою постель, поэтому ограничивался Тиен. Она отдалась ему на третий день их совместной работы. Вернее, не отдалась. Нет. Сама овладела им. Страстно и яростно, словно азиатская кошка Темминки – скрылась в ветвях деревьев, подкараулила добычу, схватила и снова сбежала. Все произошло так быстро, что Остин растерялся. Вернее, растерялось его сознание – тело сработало безупречно. Потом все закончилось. Тиен слезла с него, вернулась на пассажирское сиденье рядом с водительским, где сидела минуту назад, и притворилась, что ничего не произошло, чирикнув на ломаном английском, что им лучше не делать длительные остановки на безлюдной вспоровшей джунгли дороге.

Затем была ночь в гостинице города Хошимин, из окна которой была видна протекавшая через город река Сайгон. Долгая и странная ночь, наутро после которой Тиен снова притворилась, что между ними ничего нет, а когда Остин попытался поцеловать ее, отстранилась и наградила таким взглядом, словно он был насильником на темной, безлюдной улице.

В тот день, когда нож в руке подростка, пробив Остину грудь, изменил всю его жизнь, Тиен тоже притворялась, что ничего между ними нет. Притворялась после пары минут безумной кошачьей страсти утром. Потом была дорога сквозь джунгли, деревня мнонгов, окраины поселения, дюжина фотографий, сделанных Остином для своей газеты.

На тот момент они жили в деревне мнонгов больше недели. Местные привыкли к ним, а кузнец после фотосессии, устроенной ему Остином, предложил разделить с ним свой скудный обед. Остин не возражал. Тиен выступала переводчиком. Иногда это был «испорченный телефон» – из-за того, что Тиен плохо знала английский, но как проводник она была безупречной находкой, показывая Остину такие районы и племена, о которых он никогда не слышал. Умирающие племена. Но так уж получилось, что именно подросток из умирающего племени изменил его жизнь.

Они приехали в поселение ближе к обеду. Тиен долго не могла получить у старейшины затерявшегося в джунглях племени разрешения на съемку. Остин оглядывался, жалея, что не позаботился о том, чтобы взять с собой хорошую видеокамеру – фильм мог бы получиться что надо. Особенно когда в хижину с закрытыми окнами отвели беременную женщину. Остин слушал ее крики, понимая, что ни одна фотография не сможет этого передать. Тиен подошла к нему и взяла за руку. Казалось, муки роженицы заворожили и ее. Потом, так же неожиданно, как и подошла, Тиен нырнула в заросли фикуса. Она обернулась лишь однажды, но этого хватило Остину, чтобы последовать за ней.

Вот там все и случилось – под воздушными корнями баньяна и звон ручья, которого Остин так и не увидел. Да и не до ручья ему было. Разум был разгорячен криками роженицы. Тело дышало страстью. Он обнимал Тиен за плечи, а она неназойливо сопротивлялась – это была их игра, их стиль, который заводил Остина. Но молодой подросток, застукавший их, не понял смысла этой игры. Он закричал, набросился на Остина, толкнул его в грудь, а когда Остин примирительно поднял вверх руки, ударил его ножом, который появился, казалось, из воздуха.

Сталь пробила плоть, скользнула между ребер и достигла сердца. Остин ахнул и опустился на колени, уставившись на грубую рукоятку торчавшего из своей груди ножа. Где-то далеко зачирикала Тиен, отгоняя подростка прочь. Затем мир затянула тьма.