Текст книги "Блики, силуэты, тени"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 21 страниц)

Киссинджер растерянно наблюдал за ней. Нагота неспешно скрывалась под одеждой. Не отталкивающая и не желанная нагота. Киссинджер ни о чем не думал – боялся думать. Но мысли были. Они приходили издалека, штурмуя стены онемения пониманием случившегося. Когда стены эти рухнули, Киссинджер вздрогнул. Создатель и девушка обернулись, замерли, уставившись на него.

– Я просто… – растерянно сказал Киссинджер. – Я тут подумал… Мы втроем… В эту ночь… – он уставился на Создателя. – Я и ты… – перевел взгляд на девушку, имени которой не мог вспомнить, а возможно, никогда и не знал. – Мы с ним… Мы с ним тебя… – Киссинджер увидел, как девушка кивнула, и выругался так смачно, что сам испугался, не веря, что смог произнести нечто подобное.

* * *

Следующие несколько дней у Сола Киссинджера была депрессия. Создатель купил где-то кожаный кнут и предложил Киссинджеру заняться самоистязанием.

– Почему я должен истязать себя? – спросил Киссинджер.

– Ты тридцать три года занимался самоистязанием. Попробуй, может, это поможет тебе сейчас?

– Нет. Не поможет, – сказал Киссинджер, долго перед этим разглядывая кнут. – Где ты вообще достал эту мерзость? – спросил он.

Создатель указал ему на магазин сексуальных игрушек.

– Причем здесь кнут?

– Кому-то нравится.

– Кому может нравиться подобное?

– Но ведь в твое время кому-то нравились твои пейзажные романы о коралловом рифе.

– Пейзажные романы – дерьмо. Но я не могу понять, как можно заниматься сексом и пороть кого-то кнутом.

– Может быть, тебе понравится заниматься сексом, когда будут пороть тебя?

– Фу!

– Тогда относись к этому как к атрибуту. Многим нравится не боль, а сама идея. Понимаешь?

– Не знаю.

– Ну не спеши. Еще поймешь. У нас впереди долгий путь.

* * *

И снова Дайна Коэн. Сол Киссинджер встретил ее на концерте Дженис Джоплин, куда притащил его Создатель. Встретил и не поверил своим глазам. Дайна была под кайфом и долго упрашивала Киссинджера принять экстази. Он отказывался ровно пять минут, затем мир вздрогнул, изменился, заплясал россыпью цветов и иллюзий.

Потом были новые путешествия втроем, много пива, марихуана вместо сигарет и мескалин по субботам. После мескалина к Киссинджеру всегда приходил бог кораллов и угрожал забрать его в свое царство.

– Не хочу становиться кораллом! Только не снова, нет! – кричал Киссинджер, убегая в пустыню.

– Какого черта ты говоришь о кораллах? – спрашивала его после Дайна.

– Он написал три пейзажных романа о кораллах, – хихикал Создатель.

– Что такое пейзажный роман?

– Это когда выходишь на берег и пишешь о том, что видишь. Сол писал о кораллах и о том, что с ними происходит.

– А что с ними может происходить?

– Ничего.

– О чем же тогда книги?

– Ни о чем. – Создатель запрокидывал голову и громко хохотал.

– Ты правда писал всю эту муть? – спрашивала Дайна Киссинджера.

– А еще мне нельзя было читать старые книги и смотреть спортивные передачи.

– Почему?

– Потому что я слишком молод.

– Тебе же тридцать лет.

– Тридцать три.

– Ты меня разыгрываешь.

– Сейчас мне самому начинает казаться, что все это был один безумный розыгрыш.

В эти моменты Создатель переставал хохотать и выл на луну, почему-то считая, что это выглядит весьма забавно.

* * *

Ребенок. Ребенок Дайны Коэн и Сола Киссинджера. Он не воспринимал его серьезно, пока сам не взял на руки. Это случилось на автостраде, когда они ехали на один из очередных концертов рок-знаменитости, которые так любили Создатель и Дайна, да и Киссинджер уже начинал любить.

Схватки начались внезапно. Дайна выругалась и велела Киссинджеру сворачивать. Факт родить ребенка на обочине дороги ее не беспокоил, куда больше брани с ее стороны было по поводу того, что она пропустит концерт. Потом был час безумия и криков. В своем мире Киссинджер никогда не видел, как рожают женщины, даже не слышал о том, как это происходит, да если бы и знал, то там все равно все было иначе. Не так, как здесь.

– И не вздумай убежать! – заорала на него Дайна. – Это и твой ребенок. Понимаешь?

Киссинджер не понимал, не хотел понимать, не мог представить, что заставил эту девушку так страдать. В какой-то момент он начал ненавидеть себя за все те минуты, часы вожделенных ласк, которые провел в объятиях Дайны. Неужели в этом мире нежность стоит так дорого? Киссинджер стиснул зубы, пытаясь придумать, как причинить себе вред, как расплатиться перед своей совестью за эти причиненные другому человеку страдания.

– Иди сюда и дай мне свою руку! – велела Дайна.

– Я не могу.

– Хочешь, чтобы я встала и пришла к тебе?

Создатель велел ей тужиться, и она снова закричала.

– Сол, сукин ты сын, я ведь правда сейчас встану и приду к тебе.

Киссинджер зажмурился и полез в фургон. Внутри пахло потом и кровью. Он старался не обращать внимания на этот запах, но пустой желудок сжимался снова и снова, заполняя рот желчью.

«Это самый большой кошмар в моей жизни, – думал Киссинджер. – Самый большой кошмар».

Но потом Создатель передал ему младенца, и Сол подумал, что это, возможно, будет самым лучшим днем из всех, которые были или еще будут.

Но мир уже вращался перед глазами. Мир менялся. Становился лучше, чище. Мир, который был знаком Киссинджеру с рождения. Но в этом мире не было Дайны. Не было их ребенка и не было жизни.

– Нет! – закричал Сол Создателю. – Верни меня обратно. Я не хочу быть здесь. Не хочу!

Но Создатель покинул его. Остался лишь остров в Тихом океане да коралловый риф.

* * *

Киссинджер вернулся в свой стерильный, мертвый дом, где сам начинал чувствовать себя мертвецом. Вернее, не мертвецом, а каким-то тупым, бездушным механизмом в сложном строении этого бессмысленного мира. Словно все люди здесь просто забыли, кем они являются на самом деле. Словно они осознанно умерщвляют сами себя. Издеваются над собой всеми этими запретами и правилами. И дело было вовсе не в алкоголе и наркотиках, не в рок-звездах и беснующихся толпах, среди которых ты можешь почувствовать себя частью Вселенной, нет. Дело было в простых чувствах, которые индивидуальны у каждого человека. Их невозможно подделать, невозможно привить и невозможно предвидеть. Они вращают мир, вращают человеческую Вселенную. Добрые или злые, плохие или хорошие – неважно. Но их нельзя вычеркивать из жизни, из бытия. Без них все это просто не имеет смысла. Вся эта жизнь. Весь этот рай, где даже ангелы падают с небес, устыдившись всей этой стерильности.

Киссинджер подошел к столу, где стояла старая фотография в деревянной рамке, которой раньше никогда не было здесь, но фотография была ему знакома. На ней был изображен желтый «Фольксваген» с нарисованным черной краской трезубцем мира, а на месте пассажира сидела Дайна Коэн с ребенком на руках и улыбалась в камеру. Под фотографией была записка. Почерк был знаком. Почерк Создателя. «Сделай что-нибудь настоящее», – просил он. А рядом лежала кипа чистых белых листов и старая шариковая ручка, которыми давно не пользовались. Сол Киссинджер долго смотрел на фотографию, затем сел за стол и начал писать.

Он не знал, сможет изменить этот мир или нет. Не знал, нужна ли этому миру его история. Его последняя история ужасов в этом мире. Но он не мог остановиться. Не мог следовать предписанным законам. И если для кого-то окровавленный новорожденный ребенок представлялся кошмаром, то Сол видел в этом самое светлое и чистое из того, что встречалось ему за всю жизнь. Как, впрочем, и все те запрещенные ныне слова, поступки, фильмы, которые он успел посмотреть, концерты, которые посетил. Все это пахло настоящей жизнью. И никто уже не мог заставить его поверить в обратное.

* * *

Создатель пришел лишь полтора года спустя – когда книга была закончена. У него было новое тело, новое земное воплощение, но Сол Киссинджер узнал его взгляд, его глаза. Единственные по-настоящему живые глаза из всех, которые встречал за последнее время.

– Снова упал с небес? – спросил Сол Киссинджер.

Создатель хмуро улыбнулся, прошел в дом, забрал рукопись. Сол Киссинджер хотел спросить о Дайне Коэн и о ее ребенке, о его ребенке, но в груди что-то сдавило. Он мог просто стоять и ждать. Создатель оглядел его дом, задержал взгляд на старой фотографии, что-то хмыкнул себе под нос, заглянул Солу в глаза, одобрительно кивнул и направился к выходу.

Киссинджер смотрел, как он уходит, и не знал, что сказать, словно все нужные слова остались на страницах его романа, его истории. Последней истории ужасов для этого нового стерильного мира. Но мир уже начинал дрожать. Сол Киссинджер не знал, как Создатель смог устроить аудиотрансляцию его книги. Не знал, почему никто не называл имя автора. Но все это было неважно. История жила, как жил в этом мире сам Сол Киссинджер. Как жила где-то далеко в прошлом Дайна Коэн и ее ребенок. Как жил во всех этих временах Создатель. Жил, в независимости от того, верят в него или нет.

* * *

Сол проснулся ночью, разбуженный знакомым сладким запахом марихуаны. Создатель сидел в плетеном кресле, которое Киссинджер сделал своими руками, и наблюдал за тем, как он спит.

– Затянешься? – предложил Создатель, протягивая ему забитую марихуаной сигарету из прошлого. Сол знал это, потому что сигарет в его мире не было уже много веков. – Это не так плохо, если знать, когда остановиться, – сказал Создатель, указывая глазами на дымящийся окурок. – Хотя, – он как-то хитро прищурился. – Хотя в том мире, куда мы отправимся, мне придется говорить совсем другое.

Сол ущипнул себя, не веря, что это не сон. Боль обожгла сознание: яркая, слепящая, короткая, которая как ничто другое может напомнить тебе, что ты жив, что ты все еще здесь, в реальности. Сол зажмурился лишь на мгновение, а когда снова открыл глаза, то увидел желтый «Фольксваген» с нарисованным на капоте трезубцем мира. Увидел Дайну Коэн, которая сидела на пассажирском сиденье, улыбаясь ему. На руках она держала их ребенка. Был яркий солнечный день. В руках Сол держал старый фотоаппарат. Пленка была заряжена. Оставалось сделать снимок и запечатлеть этот кадр навсегда, перенеся его на глянцевую поверхность старой фотографии, которую когда-то давно подарил Киссинджеру Создатель. Но тогда он не знал, кто держал фотоаппарат. Теперь фотоаппарат был в его руках.

– Ну, ты скоро? – поторопила его Дайна. – Я не могу улыбаться целую вечность.

– Не нужно вечности. Мне хватит и полвека, – сказал Сол и нажал на спуск.

Часть вторая

История девятнадцатая. Е.В.А

1

Е.В.А. очнулась, поднялась, расправила плечи. Одежды на ней не было, но в помещении было тепло – машины вычислили нужную температуру, настроили необходимую влажность воздуха, содержание кислорода. Даже на стенах была установлена дополнительная шумоизоляция, чтобы скрыть гул реакторов и не напугать первого человека, который родился за последние десять тысяч лет после апокалипсиса. После того, как остатки цивилизации ушли под землю, а планету затянул ледник. Никто не уцелел. Лишь машины, которые использовали люди. Именно люди и заложили в машины желание развиваться, двигаться вперед, уходить, прячась от ледника, все глубже и глубже под землю, чтобы, добравшись до ядра планеты, использовать эту энергию. А потом, когда машины обеспечат себя энергией, когда растают ледники, тогда желание развития заставит этих железных бездушных истуканов возродить человечество. Они станут богами, станут инструментом. Именно так думали люди. Именно так все и получилось. И именно поэтому появилась Е.В.А.

2

В первые дни она ничего не ела – не понимала, что должна есть и что такое пища. Да и пищей назвать то, что предлагали ей машины, было нельзя – густая, безвкусная жижа, способная поддержать в органическом теле жизнь, казавшуюся совершенно неуместной в рациональном мире машин, построенном в недрах земли. Но потом Е.В.А. начала чувствовать голод. Он усиливался, нарастал. Она подошла к оставленному на полу сосуду с пищей. Десятки камер наблюдали за ней, посылая сигнал в искусственные сознания машин, объединенных в коллективный разум, ожидавший, что созданный ими человек поможет ему развиваться дальше, совершенствоваться. Но для начала человеку нужно помочь вспомнить себя. Обучить его.

Машины пользовались школьными программами людей, сохраненными в их базах данных. Е.В.А. не понимала ни единого слова – слушала, молчала, смотрела то, что показывают ей на специально созданном экране, вздрагивала от резких звуков. Потом она произнесла свое первое слово, которое чаще всего слышала во время обучения – свое имя.

– Ева, – сказала она и вздрогнула, испугавшись собственного голоса.

3

Одиночество. Машины создали тело Е.В.Ы., наградив его высоким уровнем интеллекта. Но интеллект нужно было развивать. Обучение Е.В.Ы. продолжалось больше трех лет. Машины использовали для занятий сохраненные базы данных людей, которые перестали существовать уже много тысячелетий назад.

Сначала Е.В.А. научилась говорить, потом потребовала выдать ей одежду…

Мечты.

Е.В.А. мечтала о зеленых дубовых рощах, которые видела на информационном экране, о бескрайних полях, морских далях… Ее сны стали яркими, светлыми, вступающими в контраст с серой монотонностью созданного для нее машинами дома, который стал тюрьмой, а сами машины превратились в охранников. Даже не машины – всего лишь уродливые механизмы. И Е.В.А. начала проситься на свободу. Прочь из мрачных сырых недр. К свету, к солнцу.

4

От яркого света слезились глаза, а от свежего воздуха голова шла кругом. И еще это пение птиц в кронах деревьев – такое настоящее, такое мелодичное и, самое главное, такое живое. Первые дни Е.В.А. могла лишь завороженно бродить по лиственному лесу, потом натолкнулась на небольшую горную речку, вода в которой была такой чистой, что Е.В.А. видела плавающих по дну рыб. Она спустилась с пологого берега, вошла в реку по колено, привыкая к прохладной свежести, затем по пояс, по грудь.

Она видела во время уроков, которые давали ей машины, как плавают люди, но долго не решалась сделать еще один шаг вперед, потерять под ногами опору, ощущение каменистого дна. Страх рождался где-то внизу живота, поднимался к груди. Страх, такой же холодный, как и вода горной реки. Но страх нравился Е.В.Е. Страх был пропитан жизнью, волнением, россыпью эмоций, которые не могла дать ни одна машина, ни одно учебное пособие. И жизнь звала ее.

Е.В.А. оттолкнулась и, задержав дыхание, поплыла вперед. Сначала робко, снова и снова погружаясь под воду с головой, выныривая и снова погружаясь, затем увереннее и, наконец, освоилась, почувствовала контроль. Движения ее стали плавными, страх ретировался, уступив место радости, ликованию, эйфории.

Е.В.А. запрокинула голову, чтобы видеть синее небо, и громко рассмеялась.

5

Млекопитающие. Семья. Е.В.А. встретила их, когда собирала яблоки. Дикие и кислые, после пищи, которой ее подчевали машины, эти плоды казались ей самыми лакомыми на всей земле. Сад диких яблонь раскинулся на высокогорье – сотни деревьев, что росли здесь не одно столетие, сменяя старые деревья молодняком. Е.В.А. бродила от одной яблоневой рощи к другой, пробуя плоды и пытаясь отыскать в этом фейерверке вкусов те, которые нравились ей особенно сильно.

Именно тогда она и встретила его – похожего на человека самца нового вида млекопитающих, появившихся после того, как отступил ледник. Он смотрел на Е.В.У., и в глазах его не было страха – лишь любопытство. Не было страха и в сердце Е.В.Ы. Но и назвать ее чувства любопытством было бы неверно. Она чувствовала так много, что ноги, казалось, откажутся держать ее, подогнутся.

Она не одна в этом мире! Есть кто-то похожий на нее. А не только эти машины. Не только щебет птиц и журчание горных рек. Не только кисло-сладкий вкус яблок и перечный запах растущих между камней цветов… Есть кто-то как она. Нужно лишь не спугнуть его, установить контакт, научить говорить и тогда… у нее появится первый настоящий друг за всю ее недолгую жизнь.

6

Машины. Они наблюдали за Е.В.О.Й., даже когда она спала. Наблюдали терпеливо, степенно, словно послушные ученики, которые слушают раскрыв рот своего учителя. Но учитель не впечатляет их – не рождает гениальных формул, не решает поставивших машины в тупик уравнений, не помогает им развиваться. Учитель лишь улыбается, бродит под кронами уходящих в небо деревьев и учит своего нового друга говорить. Друга – не машину. Хотя должна учить машину. Создана для того, чтобы учить, помогать развиваться.

Десятки программ созданного под землей мира зашли в тупик, подняли базы данных канувшего в небытие мира, пытаясь понять, что не так, почему созданная ими женщина не хочет обучать их.

«Мужчина. Женщине нужен мужчина», – решили машины. Вернее, нет, не решили – увидели это в хрониках. Машины не умели решать. Они лишь выполняли записанные в них программы.

7

Криогенная заморозка. Камеры остались на верхних уровнях мира машин, который был давно заброшен – ведь механизмы получали свою энергию от ядра планеты и там был центр их мира. Но ради того, чтобы добыть для Е.В.Ы. мужчину, машины готовы были подняться в центр крионики, который тысячелетия назад обещал своим клиентам второе рождение после апокалипсиса. Но рождения не состоялось – тела были повреждены так сильно, что их невозможно было спасти, хотя все эти годы машины и совершенствовали медицину, науку.

Оставалось лишь создать для Е.В.Ы. мужчину так же, как была создана она. Но сколько для этого потребуется времени? А как быть с обучением? Все заново? Но вдруг новые люди не помогают им, машинам, развиваться именно потому, что их создали машины? Они ведь не были рождены, как настоящие творцы – те, кто создал этот мир машин. Нет, Е.В.А. была создана машинами, а значит, есть шанс, что она бракованная, неправильная, не такая, как канувшие в небытие создатели.

Решение было принято за долю секунды, и машины продолжили изучение камер крионики в надежде отыскать уцелевшие останки – хоть что-то принадлежащее настоящему человеку, настоящему создателю.

8

Подарок машин для первой женщины по имени Е.В.А. Ее творцы, машины, поднялись из-под земли, заманили ее в ловушку и забрали у нее нового друга. Самца, почти человека, которого она научила уже многому. Еще немного – и он смог бы заговорить с ней, смог бы все понять. Но…

Боль. Ева не понимала, почему машины, создатели, заставляют ее страдать, забирая друга. «Может быть, он болен и они хотят его вылечить?» – думала она, боясь покидать то место, где их разлучили. «Он появится. Он вернется», – снова и снова говорила себе Е.В.А. А млекопитающие, семья ее друга, подходили все ближе и ближе, заглядывая в глаза. Особенно старая самка. У Е.В.Ы. забрали друга, у старой самки – сына. И этот ее немой вопрос, немая мольба сводила Е.В.У. с ума. И казалось, что хуже не может быть. Казалось, пока машины не вернули молодого самца. Вернули то, что от него осталось.

В одной из камер крионики машины нашли части уцелевшего тела: рука, сердце, желудок, голова настоящего человека, настоящего создателя их подземного мира. Теперь все эти части тела были пересажены молодому самцу, другу Е.В.Ы. Уродливые и полуразложившиеся. Особенно голова. Но машины смогли заложить в мертвый мозг тысячелетнего человека желание создать семью.

Раскинув руки, творение машин приближалось к Е.В.Е. – уродливое, возбужденное, шипящее что-то сгнившим языком.

9

И снова страх. Но уже совсем не такой, как в горной реке, когда нужно было оттолкнуться от каменистого дна и поплыть вперед. Нет. Теперь страх был липким, холодным, мерзким. Е.В.А. хотела закричать, сбежать, умереть, лишь бы не видеть то, во что творцы, машины, превратили ее друга. Ее единственного друга на этой земле. Но Е.В.А. не могла даже дышать – стояла и смотрела, как эта уродливая тварь приближается к ней, распахнув объятия…

Крик. Е.В.А. услышала его, когда творение машин обняло ее, навалилось, прижало к земле. Крик брата ее друга. Такого же молодого. Наблюдавшего за ними. Брата, с которым Е.В.А. тоже готова была познакомиться, но его мать не пускала его, не желая потерять еще одного сына. Но теперь старая самка уже не могла сдержать его. Он мстил за брата, он спасал самку, в которую был влюблен его брат.

Подобрав с земли тяжелый камень, молодой самец обрушил его на разложившуюся голову уродливой твари. Череп лопнул. Гниющий мозг залил Е.В.Е. лицо. Но тварь не собиралась останавливаться. У нее была программа, и она желала закончить начатое. Молодой самец зарычал и ударил тварь по голове еще раз. Глазные яблоки лопнули, изо рта посыпались зубы. Тварь навалилась на Е.В.У. всем весом своего грузного тела, конвульсивно вздрагивая. Молодой самец боялся калечить своего брата, но голова принадлежала чужаку. Он схватил эту голову и крутил до тех пор, пока не оторвал от туловища. Швы разорвались. Хлынул фонтан крови, заливая высокую траву. Молодой самец зарычал, зашвырнул оторванную голову в скалистое ущелье, затем вцепился в гниющую руку…