Текст книги "Блики, силуэты, тени"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

11

Блокада – странная, сверхъестественная. Она началась спустя два часа после ареста чужаков. Нечто незримое укрыло город. Невозможно было ни попасть в него, ни выбраться. В остальном ничего не изменилось. Внешний мир, казалось, и не знал о случившемся.

– У меня снаружи осталась сестра, – шепеляво сказал С.К., до сих пор не привыкнув говорить с парой выбитых о барьер передних зубов. – Она звонит мне каждую неделю. И когда я не отвечу ей… – он замолчал, увидев улыбку на лице Б.С.-младшего.

– У меня тоже сестра извне, – сказал Г.Ч.

– А у меня родители, – В.Р. хмурился, сдвигая к переносице кустистые брови, изредка поглядывая на Б.С.-младшего. – Думаешь, они смогут запугать их? Заставить забыть о нас?

– Или просто обманут. Если они делают этих тварей, которые сдуваются, как воздушные шарики, то что их остановит сделать наши копии?

– Всего города?

В.Р. увидел, как друг пожал плечами, и выругался.

– И что мы имеем? – снова подал голос С.К. – Мы не можем выбраться, не можем позвонить никому извне. А воздух?

– Что? – В.Р. хмуро уставился на него.

– Мне интересно, пропускает ли этот барьер воздух?

12

Кислородное голодание началось три недели спустя. Жители изолированного от остального мира города разошлись по домам, правда, перед этим, узнав о барьере, едва не устроили второй переворот. Они хотели вступить в переговоры с внешним миром, требовали освободить чужаков. Б.С.-младший не спорил. Да и не было смысла спорить, когда несколько сотен напуганных людей окружали участок. Если не выполнить их требование, то они просто сорвут двери с петель и возьмут то, что им нужно, силой.

Б.С.-младший открыл камеры и велел чужакам убираться ко всем чертям. Но чужаки были такими же пленниками в этом городе, как и остальные жители. Окруженные вначале раболепной толпой, они дошли до границ барьера. Дальше идти было некуда. Толпа ждала какое-то время, затем послышались первые возгласы негодования.

Никакой связи с внешним миром. Никаких переговоров. Словно кто-то невидимый, незримый, нереальный, как эти чужаки, уже вынес смертный приговор городу.

– Думаю, как только люди поймут, что переговоров не будет, они сначала убьют чужаков, а потом возьмутся за нас, – сказал Б.С.-младший, позвонив в редакцию «Просветов».

– И что ты предлагаешь? – спросил Г.Ч. – Бежать? Но бежать некуда. Барьер окружает город со всех сторон. Улететь не получится, да нам и не на чем улетать.

– На окраине города есть старое здание библиотеки, – сказал Б.С.-младший. – Не получится ни сжечь его, ни проникнуть внутрь, если мы блокируем единственную дверь…

13

Бунт вспыхнул и захлебнулся, ограничившись несколькими выбитыми витринами да парой перевернутых автомобилей. Около сотни особенно агрессивных горожан несколько дней продолжали осаду старой библиотеки, надеясь, что следом за убийством чужаков удастся пустить кровь и тем, кто устроил первый переворот.

Иногда Б.С.-младший подходил к окну и наблюдал за разгневанными горожанами. С каждым новым днем их становилось все меньше и меньше, как и пригодного для дыхания воздуха.

– Интересно, что будет, когда все мы умрем? – спросил С.К., подсаживаясь за стол к Г.Ч., который потратил последние дни, чтобы сделать наброски последней статьи, но, накатав почти два десятка страниц, понял, что это скорее получается рассказ, чем статья. Его первый в жизни рассказ.

– Думаю, когда нас не станет, они снимут блокаду и заселят город чужаками, – сказал Г.Ч., отрываясь от своей писанины. – Может быть, они будут похожи на нас.

– Хотел бы я знать, кто за всем этим стоит, – сказал Б.С.-младший.

– Зачем? – спросил В.Р.

Б.С. младший долго думал, пытаясь подобрать нужные слова, затем раздраженно пожал плечами, выглянул в окно. Два десятка самых стойких горожан, разбив палатки, продолжали осаду библиотеки, несмотря на то, что от кислородного голодания уже кружилась голова. Б.С.-младший подумал, что если воспользоваться своим оружием и действовать быстро, то можно будет пристрелить их всех. Эта мысль пришлась ему по душе, но он откладывал ее, тешил и вынашивал еще несколько дней, наблюдая, как Г.Ч. продолжает работать над своим первым в жизни рассказом, и судя по стопке исписанных мелким почерком листов, рассказ давно замахнулся на то, чтобы стать первой и последней книгой Г.Ч.

– Ну как успехи? – спросил Б.С.-младший к концу второй недели осады.

– Думаю, успею завершить раньше, чем закончится воздух, – сказал Г.Ч.

– Хорошо, – сказал Б.С.-младший.

Он скрылся за стеллажами книг, проверил оружие и начал разбирать забаррикадированную дверь. К.С. и В.Р. услышали шум грохочущей мебели, но не сказали другу ни слова. Г.Ч., казалось, и не заметил этого.

Б.С.-младший вышел на улицу, держа табельное оружие в правой руке. Устранение баррикады отняло последние силы, и теперь, задыхаясь, жадно хватая ртом непригодный для дыхания застоявшийся воздух, он надеялся лишь на то, что у него хватит сил покончить с теми, кто продолжает осаду, но палатки оказались пусты. Никто больше не желал им смерти.

Б.С.-младший заскрипел зубами и расстрелял в воздух обойму. Оставшиеся в библиотеке друзья слышали выстрелы, но сил было слишком мало, чтобы выйти и посмотреть.

– На улице никого нет, – сказал Б.С.-младший, вернувшись в читальный зал. – Все ушли. Мы можем идти домой.

С.К. встретился с ним взглядом и кивнул. Б.С.-младший кивнул в ответ, прижался спиной к стене и осел на холодный каменный пол старого здания. Все тело вспотело. По лбу катились крупные капли пота. Б.С.-младший подумал, что было бы неплохо сейчас попить, но сил, чтобы подняться, не было. Он закрыл глаза, продолжая жадно хватать ртом воздух. Какое-то время грудь его вздрагивала, затем замерла.

– Кажется, он умер, – тихо и безразлично сказал С.К.

В.Р. и Г.Ч. подняли головы, смотрели какое-то время на прижавшегося к стене старого друга, затем потеряли интерес. В абсолютной тишине читального зала было слышно, как неприлично громко скрипит грифель карандаша в руках Г.Ч.

В.Р. наблюдал за ним до позднего вечера, затем вдруг понял, что темнота вокруг – это не сумерки, темнота у него голове. Мир вздрогнул несколько раз и замер, словно кто-то нажал на паузу. Застыл даже скрип карандаша. «А это не так уж и страшно», – подумал В.Р., затем замерли и его мысли. Он затих и повалился на бок. Его тело сползло с дивана и застыло на полу. С.К. открыл глаза, смотрел какое-то время на бездыханное тело В.Р., затем уставился на Г.Ч..

– На кой черт ты все это пишешь? – спросил он последнего друга.

Г.Ч. поднял на него глаза, пожал плечами.

– Я всегда знал, что ты странный, – рассмеялся С.К. – Мы все, наверное, были странными.

Его смех стал громче, отняв последние силы, последние шансы цепляться за эту жизнь. Г.Ч. слышал, как затих его друг, но не стал отрываться от последних страниц…

Потом наступило утро. Утро в мертвом городе.

История двадцать восьмая. Варианты

Джим хорошо запомнил тот день, когда он впервые увидел свою сестру из параллельного мира. Ему снилось, что он снова стал ребенком. И еще он понимал, что спит – знал это точно так же, как и то, что его зовут Джим. Но он понимал и то, что это не просто сон. Слишком здесь все было настоящим. Он различал цвета, чувствовал запахи. Он шел по вытоптанной тропинке, как и когда-то давно, будучи мальчишкой. Это была та самая тропинка, по которой Джим ходил в школу. Долгие годы, каждый божий день. Он шел по ней не в силах понять: то ли он ее любит, потому что привык, то ли ненавидит.

Сейчас Джим подумал, что она ему безразлична. Она просто должна была быть, и никуда от этого не деться. Можно лишь идти по ней, слушая, как под ногами потрескивают сухие ветки, опавшие с деревьев. Идти в ненавистную католическую школу. Джим мало кому рассказывал о том, что родом из маленького городка, и уж тем более о том, что учился в церковной школе. Он до сих пор не мог понять выбор его родителей. Хотя, может, в нем они хотели видеть того ангелочка, которым никогда не смогли бы стать они?

В памяти Джима четко запечатлелись образы и запахи тех лет. Пахло углем. Когда-то в подвале этой школы-церкви была котельная, в память о которой остались две груды угля с правой стороны тропинки, немного не доходя до входа в главное помещение. Никто не обращал на них внимания, и уж тем более никто не собирался их убирать. И еще недалеко от куч угля находились два больших заброшенных здания – слева и справа от тропинки. Они были не такими большими, как сама школа. Джим не знал, что здесь раньше было. Кто-то, может быть, и знал, но дела до этого никому не было. Все проходили мимо, не замечая их. Эти два старых здания из красного кирпича смогли бы привлечь внимание людей, только если бы в один прекрасный день просто взяли и исчезли. Люди бы посмотрели и сказали: «Чего-то здесь не хватает. Ах да! Здесь же стояли два здания!» И все бы стали говорить об этом пару дней, а потом снова забыли, вернувшись к привычному сонному течению жизни маленького города.

Джим остановился, почувствовав, как что-то из реального мира прорывается в его сон. Что-то тяжелое, громоздкое, которое может принадлежать лишь взрослому, а не ребенку. И это нечто окружает его, сгущается, давит, словно опускается само небо. Джим запрокинул голову. Невозможно было определить, какое сейчас время суток. Может быть, был поздний вечер или же раннее утро. Холодный ветер приносил озноб, заставляя запахнуть плотнее куртку. Джим почувствовал резкий запах угля, увидел два старых заброшенных здания. То ли от старости, то ли от недостатка освещения их красный кирпич превратился в безликий серый. Вообще все вокруг стало серого цвета.

«Наверное, тучи», – подумал Джим, затем вспомнил о школе, заторопился.

Два здания по обе стороны тропинки, словно работники таможенной службы, воззрились на проходящего мимо них человека пустыми глазницами оконных проемов с выбитыми стеклами, где оставались старинные чугунные решетки. Джим почувствовал легкий озноб, словно кто-то за ним действительно наблюдает. Мурашки одна за другой пробежали по его спине. Здания уже остались позади, когда он все же остановился и, подняв голову, посмотрел на них. То, что было слева, подобно циклопу смотрело на него своим единственным глазом-окном. А может быть, не оно? Не здание? Джим внимательно пригляделся к окну. Озноб заставил его передернуть плечами, и озноб этот был вызван не холодом. За окном кто-то стоял.

Липкие мурашки снова пробежали по спине. Одна, другая. Школа, здание позади, груды угля – все перестало существовать. Только окно и тропинка, по которой можно убежать. Но бежать некуда. Что-то белое за окном приковывает к себе взгляд, мысли. Вернее, не что-то – кто-то. Маленькая девочка в праздничном белом платье с пышным кружевным подолом. Девочке было лет пять-шесть, не больше. Она просто стояла и молча смотрела на Джима из-за старой чугунной решетки грустными синими глазами. Перестало существовать все, кроме этой девочки и расстояния между ними.

Он не сразу понял, что видит ее довольно хорошо, словно она стоит совсем рядом. Или же так оно и было? Джим вздрогнул и моргнул глазами. Одно мгновение, за которое веки опустились и снова поднялись. Один миг полной темноты. Когда Джим открыл глаза, девочка стояла прямо перед ним. От неожиданности он дернулся назад, обо что-то споткнулся и полетел в бездну, разверзшуюся за его спиной, – в реальность.

Джим проснулся. Простыни были мокрыми и липкими от пота. «Дурной сон, – сказал себе Джим. – Просто дурной сон, который забудется». Но сон не забылся. Наоборот. Сон ожил и начал проникать в реальность. Джим видел маленькую девочку днем, когда ехал в такси на работу, видел вечером за ужином, перед телевизором.

– Может быть, у вас была в детстве младшая сестра, отошедшая в мир иной, и вы вините в этом себя? – предположил психолог, к которому обратился Джим, решив, что сходит с ума.

Сестра действительно была. Джим вспомнил об этом сразу, как только услышал предположение психолога. Сестра, которая умерла, когда Джиму было одиннадцать. Но почему он не помнил о ней? Или же сон, проникший в реальность, продолжает играть с ним в свои странные игры? Но что тогда все это значит? Потусторонний мир? Параллельная реальность?

Несколько раз Джим пытался заговорить со своей мертвой сестрой, являвшейся ему, но каждый раз что-то заставляло его отказаться от этой затеи, словно неосторожное слово может все испортить. Молчание стало правилом в этих сливающихся параллельных мирах.

Иногда Джим ловил себя на мысли, что не узнает улицы своего родного города. Иногда он не узнавал свою квартиру – менялась мебель, появлялись другие комнаты, коридоры, двери. И люди вокруг него тоже становились другими, менялись, подстраиваясь под мир, принадлежавший его мертвой сестре. Или же не мертвой?

Может, в другой реальности умер он, а сестра продолжила существование? Жизнь вычеркнула его взамен сестры, даровав сложному уравнению гармонию. И скоро уравнение будет закончено. Мир Джима изменился, и кажется, от прежнего мира остался лишь он сам – тот, кто скоро перестанет существовать, позволив прийти в этот мир мертвой сестре. Но почему он должен уступать ей свое место? Разве он виноват, что она умерла? Нет. Сто раз нет. Так почему она хочет стереть его?

– Оставь меня в покое! – собирался сказать ей Джим, когда они снова встретятся, но в новом мире было сложно найти сестру.

Джим изучал новый город, находил новые парки, кинотеатры, кафетерии. Люди, которых он никогда не знал, здоровались с ним. Море, которого никогда не было, раскинулось через улицу от его нового дома, сменившего крошечную квартиру в многоэтажке. Джим открывал окно и слышал шелест волн, крик чаек. Он выходил из дома и чувствовал босыми ступнями теплый песок пляжа. Крики плещущихся в теплой воде детей перекрывали суету дня. Джим не знал уже, куда ему идти, что делать. Он мог просто стоять и слушать, как звонкий детский смех разносится по пляжу другого мира.

Высоко в небе висел ярко-желтый диск солнца, разрезая чистейшую синеву неба. Его лучи отражались от морских волн миллионами бликов и солнечных зайчиков. Один из таких зайчиков настырно слепил Джиму глаза, словно какой-то ребенок, играя с зеркалом, специально делал это. Джим огляделся. Маленькая девочка захихикала, увидев, что к ней наконец-то проявили интерес. Она спрятала зеркало и снова принялась возводить башни замка из песка. Джим подошел ближе. Девочка задрала голову и, приложив козырьком руку, чтобы не слепило солнце, посмотрела на него снизу вверх.

– Почему ты делаешь со мной все это? – спросил мертвую сестру Джим.

– Ты действительно хочешь знать? – хихикнула она. – Действительно хочешь заговорить и нарушить правило?

Джим кивнул, затем увидел своих молодых родителей, которые шли к сестре. Они не узнавали его. Да он, наверное, и не существовал для них в этом мире!

Но не замечали они и его сестру – стояли рядом и разговаривали, кокетливо заглядывая друг другу в глаза. Это продолжалось несколько минут, затем родители попрощались и разошлись. Родители, которые вели себя не как муж и жена, а как посторонние люди, знакомые лишь мельком.

– Что все это значит? – спросил Джим сестру.

– А ты еще не понял? – улыбнулась она. – Ты и я – мы лишь варианты того, что могло быть. Блики, силуэты, тени настоящей реальности, в которой ни тебя, ни меня нет. – Девочка начала пульсировать, таять, как, впрочем, таял и весь мир вокруг. – Они никогда не были вместе. Могли быть, но не были. Встретились и разошлись. Растаяли. Как растаем сейчас и мы с тобой.

Джим увидел, как его собственные руки становятся прозрачными. Мир растекался, избавляясь от налета несуществующих образов и вариантов. Реальность избавлялась от ненужных вероятностей. И вместе с реальностью приходила необъяснимая немота. Такое состояние обычно бывает после сильнейшего стресса, когда все остальное начинает казаться незначительным. Вы не задумываетесь, насколько глупо выглядели, тревожась о том или о другом, вас просто перестает это интересовать. Все усилия и старания кажутся такими напрасными. Вы смотрите еще немного мутными глазами на голубое небо над головой и не знаете, радоваться его чистоте или нет. Затем немота уходит и вы снова становитесь самим собой, вспоминая об этом состоянии как о нереальном сне, который вам снился когда-то очень давно, а может, и не вам. Но это в том случае, если вы все еще здесь. Если вам все еще есть место в этой жизни…

История двадцать девятая. Яркая нить в высокой траве

1

Дебби познакомилась с Эриком месяц назад, когда писала статью о старой эксцентричной миллионерше, которая распорядилась после смерти заморозить свое тело и отправить в космос, к далеким звездам. Эрик был юристом, взявшимся выполнить волю выжившей из ума старухи. Он нашел для нее клинику крионики, договорился с частной космической организацией, занимавшейся запуском спутников на орбиту Земли. Сложнее всего оказалось с подготовкой шаттла для замороженного космонавта.

– И все это накануне финала Кубка Стэнли, – пошутил Эрик.

Шутка понравилась Дебби, и она улыбнулась юристу. Нравился ей и сам юрист. По сути, вся ее статья строилась не вокруг старухи-миллионерши, а вокруг юриста, который должен был исполнить волю этой старухи. «Сможет или нет – вот в чем вопрос», – Дебби знала, что редактору это не понравится, но ей было плевать. Она не собиралась никому ничего доказывать. У нее был десяток хороших статей, прославивших ее имя. Теперь можно было и отдохнуть… с Эриком. Нет, она не планировала ничего такого, когда только встретилась с ним, но спустя час… спустя три чашки кофе, шесть сигарет и десяток шуток… В общем, Дебби и сама не поняла, как оказалась в его постели. Наверное, думала она, не понял и он. Это просто случилось – и все.

Они лежали поверх смятых простыней и курили. Вернее, курила Дебби, Эрик просто смотрел в потолок, закинув за голову руки. Сколько длилась их близость? Пять минут? Десять? Дебби пыталась вспомнить, как вообще случилось так, что они пришли к нему. Их одежда, словно дорога из хлебных крошек, вела от входных дверей до спальни. Над большой кроватью висела не менее большая репродукция откровенной картины Эдуарда Анри Аврила.

– Так ты, оказывается, еще и извращенец? – пошутила Дебби.

Эрик проследил за ее взглядом, рассмеялся. Дебби ждала, что он начнет оправдываться. Так, по крайней мере, обычно поступал ее последний парень, когда пользовался ее компьютером, а потом забывал удалять историю серфинга. Но Эрик лишь смеялся. Зубы белые, крепкие. Глаза голубые. Кожа загорелая.

– Пожалуй, мне пора, – сказала Дебби, решив, что если не уйдет сейчас, то останется, по меньшей мере, на всю ночь.

Она затушила сигарету и начала одеваться. Эрик молчал, наблюдая, как она ходит по квартире, собирая свою одежду. Дебби заставляла себя не смотреть на него, не замечать.

2

Они встретились уже на следующий день, потому что Дебби забыла у него свой диктофон. Забыла, наверное, специально – так бы сказал ее психолог. Эрик сам привез ей диктофон утром. Вошел в редакцию и уселся на свободный стул рядом со столом Дебби.

– Спасибо, что вернул игрушку, – сказала Дебби.

– Да не за что, – сказал Эрик.

Они замолчали, смутились неловкой паузы, затем одновременно улыбнулись, рассмеялись.

– Поужинаем сегодня? – предложил Эрик.

– Только поужинаем? – спросила Дебби.

Они снова рассмеялись, поговорили для приличия о чокнутой миллионерше, замороженное тело которой Эрик отправит к звездам, снова вернулись к предложению ужина.

– Или я сделал что-то не так вчера? – спросил Эрик.

– Думаю, вчера нужно было начинать с ужина, а уже сегодня… – Дебби снова улыбнулась, чтобы увидеть, как улыбается Эрик.

Теперь сделать шаг назад, снова немного поговорить о работе, затем пококетничать и снова поговорить о работе. Никто не наблюдает за ними. Никто не замечает их. Рабочий день кипит своей суетой.

– Так как насчет ужина? – спрашивает Эрик.

– К чему ждать вечера? – спрашивает Дебби.

Они молоды и сумбурны. И между ними что-то есть.

– В конце коридора служебный туалет, – говорит Дебби.

Они закрываются там не больше, чем на пять минут. Затем проделывают то же самое в туалете ресторана вечером. Какой была еда на столе? Каким было вино? Да кто думает об этом в такие моменты! И уже за полночь, в квартире Эрика, снова дорожка из одежды от входа до кровати. Под иллюстрацией Аврила, написанной для сонетов Пьетро Аретино. И два дня спустя в машине Эрика, остановившись где-то на обочине, вдали от фонарей. В скромной квартире Дебби, когда Эрик выпрашивает у нее показать, где она живет. Быстро и страстно. Спешно, словно время работает против них. Словно впереди не целая жизнь, а несколько дней, ночей, туалетов, кроватей и задних сидений авто.