Текст книги "Блики, силуэты, тени"

Автор книги: Виталий Вавикин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 21 страниц)

12

Он привел ее в дубовую рощу, к поляне, где цвели орхидеи. Ночь была теплой. Небо звездным. Франческа лежала на спине, разглядывая скрытое полутьмой лицо Алессандро.

– С Матео у нас когда-то было так же, – сказала она, тяжело вздохнув.

– Запретный плод всегда сладок.

– Возможно, ты прав.

Они ненадолго замолчали.

– Вспоминаешь Джузеппе? – спросил Алессандро.

– Как ты догадался?

– У тебя улыбка на губах.

– Нет. Мне просто хорошо. – Франческа поцеловала его. – Сейчас хорошо. Наверное, моя мать права. Я слишком сильно похожа на своего отца.

– Что в этом плохого?

– Он заставлял людей страдать.

– Ты можешь быть другой.

– Если бы мы могли предугадывать свои ошибки!

– Жалеешь, что сейчас со мной?

– Нет.

Алессандро улыбнулся.

– Что смешного? – спросила Франческа.

– Ничего. Просто подумал, что мы могли бы многому друг друга научить.

– В постели?

– Везде.

Теперь улыбнулась Франческа.

История двадцать первая. Echeneidae

Алан Саркисян был связистом первой экспедиции на Марс. Ему было двадцать три года, и он с большим отрывом обошел на тестах конкурентов. Тогда Алан был счастлив. Молодой гений – так назвала его пресса. Все они были молодыми гениями – участники первой экспедиции. Казалось, что весь мир смотрит на них, ждет, к чему приведет этот робкий шаг.

Но прошло долгих тридцать лет. Колония на Марсе выросла, достигла полутора тысяч человек. О первых поселенцах забыли, лишь иногда вспоминая их во время дебатов и споров о том, нужно ли возвращать их обратно. Для себя Алан решил, что не вернется. Земля давно стала казаться ему далекой и нереальной. Домом стал Марс, эта красная планета. Нужно было лишь доказать, что оставить его здесь более выгодно, чем возвращать на Землю, доказать, что он не станет обузой. Поэтому Алан и взялся за новую работу. Никто не говорил ему, что он обязан усовершенствовать связь. Это было личное желание. Алан занимался исследованиями в свободное время. Это увлекло его настолько сильно, что он пропустил день, когда были найдены ледники.

– Ледники? – спросил Алан Жаклин – молодую коллегу, которая прибыла на Марс пять лет назад, чтобы сменить его. – Думаю, это хорошо. – И он снова вернулся к работе.

Пропустил Алан и день, когда базу на Марсе перенесли к ближайшему леднику – лишь собрал оборудование и безропотно переехал на новое место, не удосужившись спросить, чем вызван переезд. Так же мимо Алана прошла и беременность Жаклин. Она никому не сказала, кто был отцом. Лишь собрала вещи и вернулась на Землю.

– Конец карьеры, – сказал Алану Макс Верблов – руководитель отдела коммуникаций, но спустя два года, когда проект Алана подошел к концу, именно Жаклин стала его консультантом на Земле.

Новый тип связи был сложным, требовал много затрат. Алан знал, что Жаклин назначена скорее для того, чтобы завернуть этот проект, чем помочь ему встать на ноги. К тому же были еще помехи, от которых Алан так и не смог избавиться.

– Думаешь, мы сможем избавиться от них? – спросила Жаклин.

– Думаю, это нечто большее, чем помехи, – признался Алан, уже видя, как Жаклин ставит на проекте жирный крест.

Связь прервалась, и Алан провел оставшуюся часть дня, борясь с желанием уничтожить свои исследования.

– Ты все еще там? – спросила уже ночью Жаклин.

– Проект закрыли, да?

– Им не нужен новый вид связи, – честно призналась Жаклин. – Но проект не закроют.

Алан так и не понял, как Жаклин удалось добиться финансирования. Его враг оказался другом. Его крах – шумы, от которых не удавалось избавиться, – послужил надежной опорой.

Молодой техник по имени Дарен Свон, привлеченный Жаклин для анализа шумов, увидел в них сложную повторяющуюся цикличность. Это открытие послужило почвой для догадок и предположений.

Одни считали шумы Алана Саркисяна инопланетными сигналами, доказывающими существование внеземной жизни, другие осторожно шептались о неоткрытых биоритмах Земли. Сотни ученых пытались расшифровать сложную последовательность. Открывались десятки новых отделов. Никто не думал о новом виде связи Алана Саркисяна, но об открытых им шумах говорили все. Особенно в первые годы. Потом ажиотаж начал стихать. Информации становилось все больше и больше, но ключей, чтобы разгадать шифр, никто и не нашел.

– Почему бы тогда не попробовать заглушить их? – предложил однажды Дарен Свон, устав от застоя и бесплодных попыток прочитать странные послания.

– И что это нам даст? – спросила Жаклин, все еще возглавлявшая отдел.

– Я не знаю, но… Но это лучше, чем то, что у нас есть сейчас.

На возведение нового комплекса ушло почти четыре года. Спонсором выступила частная компания, решившая сделать себе имя на этих исследованиях. Сотни искусственных спутников окружили Землю. Руководителем проекта был назначен Дарен Свон. Первый запуск программы совпал с шестидесятилетием Алана Саркисяна. Это была случайность. Дарен Свон, Жаклин и сам Алан знали об этом, но пресса раздула это до масштабов очередного рекламного хода.

Десятки ученых выступили с открытым протестом и критикой новой программы. Они ссылались на неизученность шумов Саркисяна, на отсутствие понятие природы этого явления. Некоторые из ученых обещали глобальные катаклизмы и вторжение внеземных цивилизаций. Последний сценарий был особенно популярен, когда Хексиус Штейн сумел установить примерное местоположение источника шумов Саркисяна.

Тут же снова заговорили о передатчике, установленном пришельцами в ядре планеты. Родились две теории: по одной внеземной разум наблюдает за Землей, получая сигналы, и в случае их прекращения решит, что планета погибла, по другой – внеземной разум ждет, когда технологии человечества вырастут настолько, что смогут обнаружить оставленный маяк, и тогда можно будет вступить с ними в контакт.

Проект Дарена Свона работал больше двух лет, но ничего не произошло. Ошиблись все. Шумы оказались просто шумами. Лишь очень-очень далеко от Земли Алан Саркисян зафиксировал рост уровня шумов, исходящих от Марса. Шумов, адресованных Земле.

Его открытие осталось незамеченным – ученые Земли не особенно хотели изучать колебания сигнала на далекой планете. За это наблюдение зацепился лишь Хексиус Штейн, выдвинув теорию коммуникативных планет, согласно которой пересматривалось устройство Вселенной. Теория была настолько революционной, что научный мир отказался воспринимать ее серьезно. Особенно не понравилось им, что Штейн отводил человечеству роль паразитов, сравнивая их с рыбами семейства прилипаловых, которые существуют, прицепившись к акулам и питаясь тем, что остается во время кормежки акул. Роль акул отводилась планетам. Роль Вселенной – океану. Причем планеты наделялись интеллектом, а шумы Саркисяна были способом их общения друг с другом.

– Необходимо срочно прекратить блокировку сигнала, – говорил Штейн.

Его назвали любителем дешевых сенсаций и поставили на его карьере крест. Но потом орбита Земли не начала меняться. Сила сигнала шумов Саркисяна, исходивших с Марса, увеличилась в сотни раз.

– Мы всего лишь рыбы-прилипалы! – кричал Хексиус Штейн, популярность которого резко поползла вверх, особенно после того, как смещение оси пробудило десяток вулканов и вызвало ряд цунами.

Проект Дарена Свона был спешно закрыт, а сам Свон отдан под суд. Но Марс и Земля продолжали тянуться друг к другу, словно боясь, что связь снова может прерваться. Десятки тысяч ученых подхватили проект Хексиуса Штейна.

– Говорят, что шумы Саркисяна – это всего лишь любовные послания, как у птиц или животных, – сказала Жаклин, навещая Дарена Свона в тюрьме. – В них нет интеллекта, скорее просто инстинкт.

Свон молчал. Молчал и Алан Саркисян, наблюдая, как планета, давшая ему жизнь, катится в небытие.

История двадцать вторая. Ангелы знания

Билл Ноймнец был ученым. Почти гением. Он исследовал грани, границы. Восприятие, миры, алхимия пространства и времени. Он задавал ритм. Он поражал открытиями. Все дальше и дальше. Все глубже и глубже в пучину этой затянутой в ночь науки, на дно, в безграничную бездну. И ветер свистел в ушах от этого падения в небо, к ангелам знания, к богу науки. И бог открылся ему, явил свой лик. Бог знания. Бог мудрости. Бог открытий. И ужаснулся Билл Ноймнец своей дерзости. И хотел он сбежать. Но двери уже были открыты ему. И лился из них свет. И слепил этот свет. И видел он там начало и конец всего. Жизни, смерти, света, тьмы, любви, ненависти…

«Я зашел слишком далеко», – понял Билл Ноймнец.

Он трижды пытался лишить себя жизни. Пытался закрыть проклятые двери, из которых лился свет знания, свет вселенской мудрости. Трижды в первый месяц. Но явившийся ему бог не позволял умереть. Билл Ноймнец резал себе вены, бросался под машину и прыгал с Бруклинского моста – ничего. Так же принятый цианид – лишь несварение желудка. А свет из открытых дверей знания уже заполнял известный ему мир. Свет, который вел во тьму, в конец.

Клэр Паттерсон узнала его в тот день, когда уставшие санитары неотложки отправили свихнувшегося ученого в сумасшедший дом.

Клэр пыталась лечить его психотерапией, пыталась найти истоки болезни в детстве, несчастной любви, неудачах. Затем перешла к шоковой терапии, препаратам.

– Просто сделайте мне лоботомию, – говорил все это время Ноймнец. – Только так мы сможем закрыть эти двери.

– Какие двери? – спрашивала Клэр.

– Двери в пустоту.

– Очень интересно.

– Я видел бога знания.

– И какой он?

– Я видел небеса знания.

– И что там?

– Этот свет сожжет нас всех.

– Какой свет?

– Свет моих знаний! Я должен умереть! Должен забыть!

– Так ты поэтому пытался совершить самоубийство?

– Это жестокий бог. Он не дает мне умереть. Поэтому вы должны сделать мне лоботомию.

– А что ты хочешь забыть?

– Все.

– Потому что это причиняет тебе боль?

– Потому что это убьет мир, если кто-то узнает об этом.

– Расскажи мне.

– Я не могу.

– Поделись этой ношей со мной.

И когда Ноймнец отказывался, Клэр снова отправляла его на шоковую терапию. Электроды к вискам. Электрический треск. Вспышки света. И двери открываются шире. Вернее, не двери, нет. Ворота, за которыми знание, ведущее в небытие.

Когда, вернувшись после процедур в палату, Ноймнец снова обретал дар речи, он пытался объяснить это своему врачу. И снова Клэр слушала. И снова искала причины в его детстве, выписывала таблетки и назначала процедуры. Но когда наступала ночь, ангелы знания приходили к Ноймнецу и говорили:

– Расскажи о нас. Расскажи! Расскажи!

И однажды Ноймнец сдался, надеясь, что так он сможет победить. Он рассказал обо всем Клэр – взял ее за руку и отвел к чертовым воротам, из которых лился дьявольский свет абсолютной мудрости, конца всего.

– Теперь вы понимаете, почему должны сделать мне лоботомию? – сказал Ноймнец своему врачу.

Клэр молчала. Смотрела в пустоту и думала об увиденных воротах в небытие. Думала о полученных знаниях.

Она покинула палату Ноймнеца, вернулась домой. Но свет уже проник в ее глаза. Белый, холодный, безжизненный. Семья: муж и двое детей. Мальчики. Клэр смотрела на них, но видела лишь свет знания, которым поделился с ней Ноймнец. Свет науки. Свет из темноты. Холодное небо. Смерть.

– Чертова работа, – бормотала Клэр, но дело было не в работе. Нет. Она заглянула за грань – добровольно, не ведая о том, что ее ждет. И теперь эта грань смотрела в нее холодными голубыми глазами. И невозможно было игнорировать это.

Клэр пыталась бороться с этим больше месяца, затем решила открыться Билли Ноймнецу. Он слушал ее и улыбался.

«Безумец! – думала Клэр, ругая себя за откровенность. – Просто безумец».

Но идея о том, чтобы сделать ему лоботомию, уже не казалась такой дикой. Несмотря на запреты, несмотря на последствия. А яркий свет все лился и лился в сознание Клэр из открытых Ноймнецом дверей. Свет знаний, способный уничтожить все, что она любит, если позволить ему просочиться в этот мир. Свет науки. И Билли Ноймнец кричит об этом свете. Кричит всем, кто готов слушать. И когда-нибудь найдутся люди, которые отнесутся к нему серьезно. Обязательно найдутся. Тогда свет зальет этот мир и настанет конец.

Клэр пришла в клинику поздней ночью. У нее не было специальных инструментов для проведения лоботомии, но она знала, что подойдет и простой нож для колки льда. Нужно лишь пробить кость и рассечь волокна лобных долей мозга. Операция проста. Можно провести ее самому себе – именно так и сказала Клэр, войдя в палату Билли Ноймнеца.

– Если я сделаю это сам, то эти ангелы не позволят мне умереть, не позволят забыть, – сказал Ноймнец. – Если бы все было так просто, то я бы давно убил себя. Можно лишь обмануть их. И вы должны помочь мне, доктор Паттерсон.

Клэр покинула клинику спустя час, понимая, что только что поставила крест на своей карьере. Возможно, будет суд и ее отправят в тюрьму. Билли Ноймнец превратился в овощ, в бессловесную примитивную божью тварь, изо рта которой течет слюна, а в глазах ничего нет, кроме пустоты.

Клэр думала, что не сможет больше спать, но, едва вернувшись домой, легла в кровать, сразу же забылась дремотой. Видений не было. Нет. Только темнота. Не было и света. И открытых дверей. Не было в эту ночь.

Клэр проснулась почти в полдень и долго лежала, боясь открыть глаза и вернуться в реальность. Она решила, что не пойдет на работу. Там будут задавать вопросы, там будет много проблем, а здесь, в семье, все тихо и спокойно. И нет света. Этого холодного света знаний. Или же есть? Клэр вздрогнула. Холодное небо нависало над ней, над ее домом, над ее семьей. Холодное, беспощадное небо науки.

Она соскочила с кровати и спешно оделась. Яркий свет вспыхивал в голове. Но почему? Неужели операция не помогла? Неужели она сделала что-то не так? Или же это те самые ангелы знания, о которых рассказывал Ноймнец, вылечили его? Иначе почему она видит это?

– Что ты сделала с Ноймнецем? – спросил старый врач, когда она пришла в клинику.

В его грустных, выцветших от прожитых лет глазах было удивление и растерянность. Клэр так и не нашлась, что ему ответить. Да и как объяснить причины, побудившие ее провести лоботомию. Как объяснить, не посвящая в эту страшную тайну знания? Нет, она не допустит ошибок Ноймнеца, не испортит жизнь больше никому, не скажет ни слова.

Клэр закрылась в своем кабинете. Свет заливал все вокруг. Ангелы знания окружали ее, умоляя поделиться с миром холодными знаниями, ведущими в бездну, к концу. И так сложно сдерживать это внутри, в себе. Эти знания уничтожат мир, уничтожат ее семью.

Клэр достала из стола нож для резки бумаги, закатала рукав на левой руке.

– Ничего не выйдет, – сказал Билли Ноймнец.

Она видела его силуэт – искрящийся, зыбкий. Он стоял у окна и наблюдал за ней. Вернее, не он. Нет. Его призрак, дух – в мире света и знаний все было возможно. В мире, которым Ноймнец поделился с Клэр.

– Ангелы не дадут тебе умереть, не позволят, – сказал он. – Ты знаешь это. Со мной было так же. Есть лишь один путь.

– Лоботомия, – выдохнула Клэр.

Нож для колки льда, которым она сделала лоботомию Ноймнецу в эту ночь, все еще лежал в кармане ее пальто.

– Но ты же говорил, что не смог бы сделать это себе сам? – разговор с призраком не смущал Клэр. Ее уже ничто не смущало в последние дни.

– Не смог бы, – согласился с ней Ноймнец.

– Но как тогда я смогу…

– Я помогу тебе.

– Поможешь?

– Ты помогла мне. Теперь мой черед помочь тебе.

Клэр услышала стук в дверь. Старый врач хотел поговорить с ней, звал ее, просил открыть.

– Торопись! – сказал Ноймнец.

Свет знаний стал ярче. Клэр принесла нож для колки льда.

– Что я должен делать? – спросил Ноймнец.

– Сделай мне разрез над глазами.

– Вот так?

– Да. Теперь введи нож.

– Какой наклон?

– Вот так, думаю, пойдет, – Клэр вздрогнула, услышав голоса санитаров – старый врач позвал их, чтобы выбить дверь.

– Что теперь? – спросил призрак Ноймнеца.

– Вводи лезвие до упора. Тебе нужно изолировать мои лобные доли от остального мозга.

Клэр снова вздрогнула, но на этот раз от вспышки яркого света. Ангелы, преследовавшие Ноймнеца, почувствовав неладное, пришли к ней. Они словно вселились в старого врача, который торопил санитаров выбить дверь – Клэр слышала его голос. Слышала эти удары. Один, другой… Еще одна яркая вспышка.

Дверь с треском распахнулась. Санитар замер на пороге. Доктор Клэр Паттерсон смотрела на него стеклянными глазами. Из ее правого глаза текла кровь. В руке она сжимала нож для колки льда.

– Господи! – прошептал старый врач за спиной санитара, но Клэр уже не слышала его. Ничего и никого не слышала.

История двадцать третья. Тоннели

1

Две жены, три ребенка и одиннадцать официальных любовниц – Джек Олгуин и сам не знал, как умудрился за последние четыре года вляпаться во все это. Тот самый Джек Олгуин, которого зрители полюбили за выдающиеся роли образцового мужа и отца. Да, теперь его рейтинг катился круто вниз. Особенно сильно помогли ему с этим одиннадцать официальных любовниц, с доброй половиной из которых он пытался встречаться одновременно. Впрочем, последние две были и сами не против. Правда, иногда Джек чувствовал себя немного лишним в этом любовном трио. Особенно ночами. В последние два месяца он почти не спал с этими двумя женщинами в одной кровати. Хотя папарацци, черт бы их побрал, все-таки сделали пару пикантных фото, окончательно поставивших крест на съемках Джека в семейных фильмах.

Теперь ему оставалось либо играть героев-любовников, либо сниматься в мрачных нуар-картинах. Джек выбрал второе, решив, что героем-любовником он уже достаточно долго был и в реальной жизни. Хватит с него. Пусть будет нуар.

Из десятка предложений он выбрал три. Из трех сценариев – один, понимая, что карьера теперь зависит от того, насколько удачным получится первый фильм. Второго шанса не будет.

2

Нейл Банерман – начальник старой тюрьмы «Сент-Оун» в пустыне Невады недалеко от Лас-Вегаса. Джек Олгуин и Нейл Банерман были друзьями с детства, но когда Джек попросил Банермана разрешить ему визит в тюрьму, тот долго отказывал.

– Да вашу тюрьму закроют на следующий год! – начал злиться Джек Олгуин. – Заключенных все равно почти нет. Две трети камер непригодны для использования…

Да, Джек хорошо подготовился к этому разговору. Он мог говорить о коммуникациях старой тюрьмы или об экономическом состоянии. Но вместо этого он решил выложить карты на стол.

– Мне нужна эта роль, Нейл, – сказал Джек. – Если я не сыграю заключенного так, как надо, то карьере моей конец. Помогай. Ты знаешь, я в долгу не останусь.

3

Мертвый город в пустыне, рядом с которым находилась тюрьма. Джек Олгуин добрался сюда в середине дня. Его «Корвет-С6» стального цвета выглядел здесь неприлично современно, словно корабль пришельцев, спустившихся с небес, чтобы завоевать планету. «Еще пара неудач – и не останется ничего другого, кроме как сниматься в третьесортной фантастике», – хмуро подумал Джек, проезжая мимо полуразрушенного здания бывшего банка. Возле музея скульптур под открытым небом он остановился и долго пытался понять, в чем смысл всей этой композиции, затем услышал далекий стук молотка.

Плотник – крепкий, жилистый старик с длинными седыми волосами. Джек отыскал его дальше по улице, недалеко от дома, хозяин которого более века назад решил использовать вместо кирпичей пустые бутылки. Дом не понравился Джеку, напомнив хижину пьяницы, у которого не было денег на кирпич. Но вот плотник…

– Я думал, здесь никто не живет! – крикнул ему Джек.

Стук молотка прекратился. Старик обернулся, смерив гостя колючим взглядом, и неожиданно улыбнулся, показывая крепкие зубы.

– Приехали посмотреть на работу поляка? – спросил он.

– Вы говорите о тех странных скульптурах, которые выглядят так, словно на вешалку набросили простыню?

– Вообще-то это призраки, – снова улыбнулся старик. – Призраки этого мертвого города. Понимаете?

– Если честно, то не очень.

– Я тоже, – и снова старик улыбнулся.

4

Тайна «Сент-Оуэн». Тайна тюрьмы, построенной над старыми шахтами, где добывали золотоносную руду. Старой тюрьмы. Джек был удивлен, что в действительности тюрьма оказалась еще более ветхой, чем он думал. Заключенных здесь содержалось не больше двух дюжин, стены местами обвалились, а в коридорах прямо под ногами зияли пустоты, уходившие далеко вниз, в старые шахты.

– Не понимаю, чему ты хочешь здесь научиться, – ворчал Нейл Банерман, показывая Джеку свою убогую тюрьму.

Джек и сам не понимал. Он представлял себе все совершенно иначе. Даже заключенные были какими-то старыми и смиренными. Никакой агрессии. Никакого выживания в джунглях закона и решеток. Вокруг тишина, пыль и распад.

– И что, здесь нет ни одной тайны? – кисло спросил Джек уже в кабинете начальника тюрьмы за стаканом скотча.

– Тайны? – Нейл Банерман глянул на актера из-под своих кустистых бровей и широко, нетрезво улыбнулся. – Была здесь одна тайна. Еще до меня. Заключенных тогда было больше, а стены крепче, но иногда… Понимаешь, тюрьма была спроектирована и построена на совесть, но эти чертовы тоннели под ней… В общем, иногда здесь пропадали люди.

– Как это? – оживился Джек.

– Болтали, что здесь творится что-то нечистое, но я думаю, что зеки просто бежали отсюда. Добирались до тоннелей и убирались ко всем чертям.

– И что, никто не пытался изучить эти тоннели?

– Пытались, да только тоннелей там так много, что один из проверяющих пропал, как и беглые зеки.

– И что, никого ни разу не поймали?

– Нет.

– Может быть, они заблудились в тех тоннелях и умерли?

– Надеюсь.