Текст книги "Убийцы Российской Империи. Тайные пружины революции 1917"

Автор книги: Виталий Оппоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 20 страниц)

Знакомясь с этим признанием, невольно ловишь себя на мысли, а точнее – подозрении: а не делали ли Владимировичи все возможное, чтобы «линия Александра III кончилась»? По крайней мере, не таким уж необоснованным предположением может явиться оценка действий Кирилла Владимировича в предфевральские и февральские дни. По всей видимости, он воспринимал грядущую, а затем и произошедшую революцию как очередной… дворцовый переворот, совмещенный с новой бунтарской волной «черни». Нет сомнений, что и он и другие великие князья надеялись извлечь из этого «бунта», окунувшись в него, определенную выгоду, а избавившись от Николая II, еще приблизиться к трону. Монархию они, каждый в отдельности, действительно считали незыблемой и единственно правильной системой, но только в том случае, а точнее – в большей мере тогда, когда царственный ореол будет окружать не чужую голову. В одно и то же время все они были и родня и враги друг другу в стремлении к заветной короне, точно так же, как и те, кто стремился к власти, отвергая и свергая монархию.

Но на что надеялись Владимировичи, всячески поддерживая и подогревая недовольство против близкого окружения Николая II? Ведь откажись последний от престола, корона должна была переходить к его сыну – Алексею или, в крайнем случае, к младшему брату – Михаилу Александровичу, который уже некоторое время ходил в наследниках, пока не появился на свет племянник.

Алексей, вне всякого сомнения, в расчет не брался. Наследственная болезнь крови, от которой в роду его матери – Александры Федоровны умерло несколько человек, была всем известна и значительно снижала шансы малолетнего царевича на долгое пребывание на престоле, если бы он ему и достался.

Михаил Александрович тоже не воспринимался как серьезный претендент. «Его заставляют передать престол отроку сыну и слабому маловольному регенту – брату Михаилу»,[66]66
  Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. 2-е изд., доп. – М.: Советский писатель (репринтное изд. 1927 г.), 1990. С. 63.


[Закрыть] – отмечал в своих записках официальный историограф при царской ставке генерал Д.Н. Дубенский. Он же зафиксировал и примечательные слова генерал-адъютанта Нилова: «Михаил Александрович – человек слабый и безвольный и вряд ли он останется на престоле»,[67]67
  Там же. С. 65.


[Закрыть] – прокомментировав их после отказа Михаила так: «Прав был К.Д. Нилов, говоря, что Михаил Александрович не удержится и за сим наступит всеобщий развал».[68]68
  Там же. С. 75.


[Закрыть] Не очень высокого мнения был о младшем брате и Николай. Это явно ощущается в одной из его дневниковых записей, скупых, как большинство из них, не только на слова, но на чувства и откровенность. «Оказывается, Миша отрекся, – писал он 3 марта 1917 года. – Его манифест кончается четыреххвосткой для выборов через 6 месяцев Учредительного Собрания. Бог знает, кто надоумил его подписать такую гадость!..»[69]69
  Там же. С. 34.


[Закрыть] Советчиков и надоумщиков «на гадость» хватало. Одних великих князей, жаждавших, не в пример Михаилу Александровичу, однрому из немногих опасавшемуся «тяжелой шапки Мономаха», да еще в такое смутное время, – не перечислить. Кроме того, Михаил, зная скрытный и жесткий до жестокости характер старшего брата, мог опасаться какого-нибудь подвоха с его стороны с этой неожиданной и скоропалительной передачей монаршего престола.

По воспоминаниям флигель-адьютанта царя полковника А.А.Мордвинова, Николай ІІ рано утром 3 марта послал с дороги (при переезде из Пскова в Могилев) телеграмму в Петроград великому князю Михаилу Александровичу, «уведомляющую о передаче ему престола». Но это не совсем так. Михаил узнал о «своем великом счастии и предназначении» лишь из «Манифеста отречения», подписанного в ночь со 2 на 3 марта и, как вспоминал В.В.Шульгин, переданного по прямому проводу в Петроград ночью же. Ну а в телеграмме, адресованной Михаилу и отправленной спустя несколько часов, содержалось не «уведомление», а каверзное извинение: «…прости меня если огорчил тебя и если не успел своевременно предупредить».[70]70
  Последние дни императорской власти. Петербург (так в книжке): Алкопост, 1921. С.110.


[Закрыть] Так что если Мордвинов и прав, выказывая сомнение в доставке телеграммы адресату, не много последний извлек бы из нее, ознакомившись с ней. Вот почему Михаил (по воспоминаниям В.Д. Набокова) выразил вполне оправданные подозрительность и недовольство, заявив, что брат «навязал» ему престол, даже не спросив его согласия.

О том, что Михаил Александрович пользовался услугами «советчиков», можно узнать, к примеру, из любопытного сборника, составленного в 1921 году по неизданным документам Александром Блоком. В коротком предисловии, помеченном июлем 1921 года, составитель сообщил, что «вся деловая часть предлагаемой книжки основана на подлинных документах, в большинстве своем до сих пор не опубликованных и собранных учрежденной Временным правительством Чрезвычайной Комиссией для расследования противозаконных по должности действий бывших министров». В изложенной в этом сборнике хронике предреволюционных событий за 27 февраля можно прочитать следующее. После 8 часов вечера в кабинете последнего царского председателя Совета Министров князя Голицына сошлись, кроме хозяина кабинета, военный министр генерал Беляев, председатель Временного комитета Государственной Думы Родзянко, государственный секретарь Крыжановский. Прибыл на это высокое собрание и Михаил Александрович, чтобы ознакомить присутствовавших с текстом телеграммы, которую он подготовил на имя Николая II. В ней сообщалось о «серьезности положения», а также о необходимости «…назначить председателя Совета Министров, который сам подобрал бы себе кабинет». Но главное, чем примечательна эта телеграмма, заключалось в том, что Михаил (не такой уж «скромный» простак!), спустя неделю упрекавший старшего брата, что тот, дескать, не спросясь его, Михаила, навязал ему престол, брал инициативу на себя. Он не только давал рекомендации в отношении «самостоятельного председателя», но и называл кандидатуру князя Львова. Более того, он предлагал «принять на себя регентство»! Получалось так, что младший брат навязывал свою идею старшему, а еще точнее – сталкивал его с престола. И обижаться было больше повода у Николая, который в сдержанном ответе по телеграфу в тот же вечер сообщил через генерала Алексеева, что «благодарит за внимание, выедет завтра и сам примет решение».[71]71
  Последние дни императорской власти. С. 74, 75.


[Закрыть]

Советчиком у Михаила Александровича, что вполне допустимо, если судить по вышеприведенной хронике, мог быть в числе других и великий князь Кирилл Владимирович. Вот как описываются активные, с «великодержавным значением» действия последнего в тот же самый вечер, т. е. 27 февраля 1917 года:

«Приехавший в градоначальство великий князь Кирилл Владимирович рекомендовал Беляеву принять энергичные меры и, прежде всего, сменить Протопопова;[72]72
  Министр внутренних дел


[Закрыть] выражал неудовольствие, что ему не сообщают о событиях, и спрашивал, что ему делать с гвардейским экипажем, на что Хабалов[73]73
  Петроградский градоначальник.


[Закрыть] доложил, что гвардейский экипаж ему не подчинен. Кирилл Владимирович прислал к вечеру две „наиболее надежные“ роты учебной команды Гвардейского Экипажа».[74]74
  Последние дни императорской власти. С. 72.


[Закрыть]

А ведь, кроме Владимировичей, были еще и Михайловичи – ближайшие потомки четвертого сына Николая I. Из дневниковых записок генерала Дубенского можно узнать, что один из них, Александр Михайлович, вместе с великим князем Борисом Владимировичем в числе первых присягнул на верность Временному правительству. В документах сохранилось письмо того же Александра Михайловича к Николаю II, датированное 25 декабря 1916 – 4 февраля 1917 года. В нем, в частности, есть такие строки:

«Дорогой Ники… Мы переживаем самый опасный момент в истории России… И вот, в это святое время, когда мы все, так сказать, держим испытание на звание человека, в его высшем понимании, как христианина, какие-то силы внутри России ведут Тебя и, следовательно, Россию к неминуемой гибели. Я говорю: Тебя и Россию – вполне сознательно, так как Россия без царя существовать не может, но нужно помнить, что царь один править таким государством, как Россия, не может; это надо раз навсегда себе усвоить… немыслимо существующее положение, когда вся ответственность лежит на Тебе и на Тебе одном. Чего хочет народ и общество? Очень немногого – власть… Разумная власть должна состоять из лиц первым делом чистых, либеральных и преданных монархическому принципу, отнюдь не правых или, что еще хуже, крайне правых, так как для этой категории лиц понятие о власти заключается: „править при помощи полиции, не давать свободного развития общественным силам и давать волю нашему никуда не годному, в большинстве случаев, духовенству“… Председателем Совета Министров должно быть лицо, которому Ты вполне доверяешь; он выбирает себе и ответствен за всех других министров… Теперь замечается как раз обратное: ни один министр не может отвечать за следующий день, все разрознены; министрами назначаются люди со стороны, которые никаким доверием не пользуются и, вероятно, сами удивляются, что попадают в министры, но так как людей честных вообще мало, то у них не хватает смелости сознаться перед Тобой, что они не способны занимать посты, на которые назначаются, и что их назначение для общего дела приносит только вред, их поступки граничат с преступлением… Ты окончательно решил вести внутреннюю политику, идущую в полный разрез с желаниями всех Твоих верноподданных… Сколько ни думал, не могу понять, с чем Ты и Твои советники борются, чего добиваются… Можно подумать, что какая-то невидимая рука направляет всю политику так, чтобы победа стала немыслима. Тот же Протопопов мне говорил, что можно опереться на промышленные круги, на капитал; какая ошибка! Во-первых, он забывает, что капитал находится в руках иностранцев и евреев, для которых крушение монархии желательно… Как видишь, прошел месяц, а письмо мое я еще не послал, все надеялся, что Ты пойдешь по пути, который Тебе указывают люди, верные Тебе и любящие Россию не за страх, а за совесть. Но события показывают, что Твои советники продолжают вести Россию и Тебя к верной гибели; при таких условиях молчать является преступным… Приходишь в полное отчаяние, что Ты не хочешь внять голосам тех, которые знают, в каком положении находится Россия, и советуют принять меры, которые должны вывести нас из хаоса, в котором мы все сегодня находимся…».[75]75
  Последние дни императорской власти. С. 114–121.


[Закрыть]

В письме Великого князя Александра Михайловича нетрудно уловить недоверие и иронию по отношению к мерам, предпринимаемым Николаем II, а также ультимативное предостережение. Есть здесь и строки, перекликающиеся с «рекомендациями» Михаила Александровича в его телеграмме царствующему брату о «самостоятельном председателе Совета Министров». Не исключено, что они подсказаны одному из главных претендентов на престол именно автором вышеизложенного письма. Он же, Александр Михайлович, мог посоветовать Михаилу Александровичу мотивацию «временного отказа от престола», которая так вывела из себя сдержанного Николая Александровича. В воспоминаниях Мордвинова отмечается: «5 марта было воскресенье. Утром мы узнали, что великий князь Михаил Александрович отказался принять власть впредь до подтверждения его императором Учредительным собранием».[76]76
  Отречение Николая II. С. 133.


[Закрыть] Можно предположить, что «авторитет Учредительного собрания» соблазнил Михаила исторической параллелью – его тезка, первый русский царь из «династии Романовых» – Михаил Федорович был посажен на трон Земским собором. Но такой соблазн, кроме коварства и амбициозных целей определенных лиц, хотя бы тех же Владимировичей и Михайловичей, ничего рационального в себе не нес, и, по всей видимости, у Николая II было достаточно оснований считать его «такой гадостью». «После известия об отказе Михаила Александровича не только среди лиц, окружавших государя, но и среди всей Ставки не было уже почти никаких надежд на то, что Россия сможет вести войну и продолжать сколько-нибудь правильную государственную жизнь, – вспоминал генерал Дубенский. – Надежда, что „Учредительное собрание“ будет правильно созвано и утвердит царем Михаила Александровича, была очень слаба, и в нее почти никто не верил».[77]77
  Отречение Николая II. С. 75.


[Закрыть]

Еще более нелицеприятные и жестокие версии связывали с именем великого князя Сергея Михайловича, погибшего в июле 1918 года под Алапаевском. Об этом высказывала озабоченность царица в письме мужу 23 июня 1916 года: «Бедняга <Штюрмер> был очень расстроен слухами, которые ему передали от лиц, бывших в Могилеве, а когда Родзянко на него набросился, он пришел в полное недоумение. Будто бы предполагается военная диктатура с Сергеем Михайловичем во главе, что министров также сменят и т. д.; и дурак Родз<янко> налетел на него, спрашивая его мнения по этому вопросу и т. д. Он ответил, что он ничего по этому делу не знает, и потому у него не может быть никакого мнения. Я его утешила, сказав, что ты мне ничего об этом не писал, что я уверена, что ты никогда бы не назначил на такое место великого князя, а меньше всего С.М., у которого достаточно дел, которые он должен привести в порядок».[78]78
  Письма императрицы Александры Федоровны к Николаю II. – М., П.: Госиздат, 1922. С. 127, 128.


[Закрыть]

Думается, что Александра Федоровна в этом случае была права, поскольку с ее мужа-монарха оказалось достаточно одного «военного диктатора», от которого он избавился, – великого князя Николая Николаевича, о чем уже шла речь. Кстати, последний тоже поторопился присягнуть на верность Временному правительству. Вот как описал этот, по сути дела, предательский акт генерал Дубенский: «Кажется, 10 марта поезд великого князя Николая Николаевича прибыл в Могилев. С ним прибыли великий князь Петр Николаевич с сыном Романом Петровичем, пасынок Николая Николаевича герцог Лейхтенбергский, князь В.Н. Орлов, генерал Крупенский и несколько адъютантов. Их рассказы полны интереса… Кажется, на второй день великие князья Николай и Петр Николаевичи и князь Роман Петрович, его высочество принц Александр Петрович Ольденбургский и пасынок великого князя Николая Николаевича, герцог Лейхтенбергский, и вся свита их приняли присягу Временному правительству в вагоне поезда его высочества. Николай Николаевич очень нервно был настроен, и его руки, подписывая присяжный лист, тряслись. Приводил к присяге священник Ставки, и присутствовал при этом, вместо генерала Алексеева, дежурный генерал-лейтенант П.К. Кондзеровский. Все это мне передавали очевидцы присяги».[79]79
  Отречение Николая И. С. 81, 82.


[Закрыть]

Трудно предположить, что нервозность великого князя объяснялась тревогой за судьбу «помазанника божия», уже бывшего, и его семьи, поставленных актом присяги на верность новому строю и правительству «вне закона». Ведь он, царский дядя, сам подготавливал трагическую участь своему племяннику, добиваясь, настойчиво, возможно, и безотчетно, но не настолько, чтобы не понять последствий своей настойчивости, – отставки Николая II. Об этом свидетельствует, к примеру, телеграмма с подписью – «генерал-адъютант Николай», адресованная через генерала Алексеева царю. Последний ознакомился с ней 2 марта 1917 года и смог узнать из нее напутственное слово дяди «спасти Россию и… наследника». В нескольких словах очертив «создавшуюся небывало роковую обстановку», которая великому князю почему-то представляется не из его личного видения остроты момента, а из разъяснений генерала Алексеева, он, тоже по подсказке, предлагает и выход из невероятно тяжелого положения – отказ от престола. А это для Николая II, как уже отмечалось, было равносильно самоизоляции, самозаточению и даже самоубийству. Молва давно уже объявила царя и царицу преступниками. Для сведения счетов нужны были лишь «законные» мотивы и «законная» обстановка. Они-то, эти мотивы и обстановка, подготавливались (по совету заинтересованных лиц) руками, в первую очередь, великих князей. Ну а те и не заставляли себя долго уговаривать на предательство царствующего родственника, к подведению его к приговору. Тот же Николай Николаевич. Лишь только генерал Алексеев заикнулся об удобном варианте устранения монарха-племянника, а у царского дяди уже и текст ура-патриотической телеграммы готов. Не исключено, что если Михаилу Александровичу были обещаны регентство, а затем и престол через Учредительное собрание, то Николаю Николаевичу послужило соблазном взамен на предательство возвращение ему звания верховного главнокомандующего. И он получил на короткое время (во второй раз) эту дорогую игрушку, которую у него так же бесцеремонно (как и первый раз) отобрали. Возможно, что спасение собственной жизни и выезд за границу были обеспечены той же ценой.

Но это что касается конкретных причин и субъективных факторов, обусловивших трагический конец «помазанника божия», ведущую роль в котором сыграла царская элита. А ведь она, эта элита, и объективно подготавливала заключительный акт романовской трагедии. Уж так повелось, что само звание – «великий князь» обеспечивало, независимо от ума, способностей и желаний, особые привилегии и особую карьеру. В первую очередь это касалось воинской службы, где великим князьям были зарезервированы, по сути дела еще до их рождения, высокие должности. Если в мирные дни, когда все их командование сводилось к потехе да церемониям, сумасбродство отдельных военачальников-высочеств сходило с рук, то в боевой обстановке их непомерные амбиция и некомпетентность оборачивались потерями и поражениями. Если в старину великий князь – это, как правило, был действительно великий воин, то с годами от былой славы осталась только величественная мишура. Любопытны рассуждения по этому поводу великого князя Андрея Владимировича, которого в апреле 1915 года намеревались назначить командиром лейб-гвардии конной артиллерии.

«История моего назначения имеет некоторую своеобразность, а потому в двух словах напомню, в чем было дело, – писал он в своем дневнике. – Еще осенью 1913 года… мамак мне писала, что д. Николаша[80]80
  Дядя Николаша – великий князь Николай Николаевич (Младший).


[Закрыть] был у нее и спрашивал ее мнения относительно моего назначения на эту должность. Я тогда же ответил мамак, что ничего ей не могу ответить, так как считаю, что эти вопросы должны решаться непосредственно между мною и д. Николашей, который мог бы мне об этом сам написать. Ответ мамак был написан в обиженном тоне… Весной 1914 года… я просил меня уволить от командования батареею по расстроенному здоровью. Через месяц от командира л. – гв. конной артиллерии Н.А. Орановского я получил письмо, в котором он мне сообщает, что скоро получает новое назначение, и спрашивает меня, желаю ли я быть назначенным на его место. Я ему ответил почти как и мамак… Затем снова получил от мамак запрос по тому же делу, и мне пришлось в этот раз ответить отказом. Я не считаю себя вправе, только что отказавшись от командования батареею по расстроенному здоровью, принимать высшую должность… Затем уже во время войны я неоднократно видел д. Николашу, и лишь один раз он меня спросил, как мое здоровье. Я в то время страдал головокружением, в чем чистосердечно и сознался ему… В январе этого года в Петрограде я был у Сергея Михайловича,[81]81
  Генерал-инспектор артиллерии при верховном главнокомандующем.


[Закрыть] который спросил меня, желаю ли я быть назначенным командиром л. – гв. конной артиллерии. Я ему сказал, что если предложат, то не откажусь…».[82]82
  Дневник бывшего великого князя Андрея Владимировича. С. 24.


[Закрыть] Итак, вопреки желанию самого великокняжеского отпрыска, вопреки здравому смыслу и недовольству специалистов, считавших непозволительным подобное назначение, поскольку великий князь Андрей больше увлекается кутежами, чем службой, вопрос решился в пользу династической прихоти и настояния «мамак». Вечером 20 апреля 1915 года Андрей Владимирович получил от командира гвардейского корпуса генерал-адъютанта Безобразова телеграмму следующего содержания: «Прошу ваше императорское высочество не отказать сообщить о согласии принять вами должность командира лейб-гвардии конной артиллерии».[83]83
  Там же. С. 23.


[Закрыть] Согласие было дано. Новоиспеченный военачальник не осмелился больше противиться династической установке и великокняжеским традициям. Ну а как выполнял свои военачальнические обязанности, об этом могут поведать символические строки из его же дневника: «Разговор зашел о кухаркиных сыновьях. Ген<ерал> Борисов… заметил Николаю Михайловичу, что в старину князья шли впереди и первые рубились, а в образовавшуюся брешь лезли кухаркины сыновья. Теперь же кухаркины сыновья впереди».[84]84
  Там же. С. 40.


[Закрыть]

Заканчивая разговор о околопрестольных кознях главной «темной силы» в деле Николая II – великокняжеской элиты, следует высказать предположение еще об одной безнравственной акции, осуществленной этой силой. В рукописи товарища прокурора Екатеринославского окружного суда Руднева «Правда о Русской Царской Семье и темных силах», приобщенной следователем по особо важным делам Омского окружного суда Соколовым к делу, центральной фигурой, олицетворяющей «темные силы», обозначен Распутин. Причем заканчивается рукопись, видимо, не случайным акцентом. Руднев считает «нужным обратить внимание» на то, что «выдвижением Распутина ко Дворцу принимали в свое время особо горячее участие… Великие Княгини Анастасия и Милица Николаевны». А ведь это и есть те самые «черногорки», которых так опасалась и не любила Александра Федоровна – Алике. А ведь это – жены великих князей Николая и Петра Николаевичей, которые и сами были ярыми сторонниками «выдвижения Распутина ко Дворцу». Зачем? Это очень примечательный вопрос. Он в духе традиционных дворцовых заговоров и переворотов. При дворе нужна была одиозная фигура для компрометации царя и царицы, чтобы за спиной этой фигуры элита смогла «законно» свергнуть «помазанника божия», свалив всю вину на эту фигуру. Расчет, в общем-то, оправдался. Распутин ославил и Ники, и Алике, «благородный гнев» великокняжеской элиты, расправившейся с «черным царедворцем», нашел сочувствие и оправдание.

О том, как Николаевичи «выдвигали Распутина ко Дворцу», имеются некоторые подробности в воспоминаниях бывшего французского посла в России Мориса Палеолога. Он писал: «В 1905 году архимандриту Феофану, ректору Петербургской Духовной Академии, духовнику императрицы, пришла в голову несчастная мысль вызвать к себе Распутина. Он ввел его в круг своих благочестивых клиентов, среди которых было много спиритов, во главе последних очень влиятельная группа: Николай Николаевич, в то время командующий императорской гвардии, его брат Петр; затем их жены, Анастасия и Милица, дочери Черногорского короля… Они же в 1907 году представили Распутина царю и царице».[85]85
  Палеолог Морис. Распутин. С. 10.


[Закрыть] Затем Николай Николаевич, «осчастливив» племянника – «помазанника божия» знакомством с «божьим человеком», сам же решил и избавить скомпрометированного царя от этого «счастья». О своих хлопотах он говорил буквально каждому встречному, и скоро «создалось общественное мнение», что великий князь, осознав свою ошибку, стал тревожиться, как бы она не стала «роковой для династии». Один из «биографов» Распутина сообщал: «Николай Николаевич, впрочем, считал, что ему особенно легко достичь желанного по той простой причине, что он был, как и царь, мистиком-спиритом и вместе с тем лицом, представившим ему в 1906 году, вместе с женой своею Анастасией (тогда еще невестой) их бывшего фаворита о. Григория».[86]86
  Евреинов Н. Н. Тайна Распутина. – Л.: Былое, 1924. С. 9.


[Закрыть] Надо заметить, что уже шла война, и Николай Николаевич являлся верховным главнокомандующим русскими войсками. Но, переключившись на время с фронтовых забот на тыловые, он пытается возглавить «операцию по ликвидации опасного внутреннего врага», а для этого поручает директору департамента полиции Белецкому вооружить его изобличающими фактами о преступных делах Распутина. По словам Белецкого, «великий князь решил определенно поговорить с государем об удалении Распутина из Петрограда».[87]87
  Белецкий С.П. Григорий Распутин. – Петроград: Былое, 1923. С. 13.


[Закрыть]

Но это была не прихоть Николая Николаевича, а династическая установка. Ее довольно откровенно выразил в разговоре с членом Государственной Думы Пуришкевичем старейшина великокняжеского рода, пропагандист и поборник династических традиций, президент «Русского исторического общества» Николай Михайлович. Он признался, что почти вся «семья Романовых подала государю записку о Распутине». При этом, по словам Николая Михайловича, он «получил серьезное поручение от государя и, выполнив его… написал доклад».[88]88
  Убийство Распутина. Из дневника В. Пуришкевича. – М.: Госиздат, 1923. С. 81, 82.


[Закрыть]

Великие князья «пригрели» Распутина, «выписали» ему путевку в высший свет и… на тот свет. И все же их стратегическим замыслом (если он был; автор не настаивает на своих предположениях и относится к ним только лишь как к предположениям) воспользовались не они. Нашлась не менее темная и безнравственная сила, чем великокняжеская элита, – партия кадетов (конституционно-демократическая). Кстати, в ее рядах были и отпрыски княжеских родов, которые предали и продали не только монарха, но и монархию. Причем сделали это ни за понюх табаку. Понюхали и пошли прочь… Зато теперь их отпрыски – неистовые защитники монархии и непримиримые обличители цареубийц.

Проектом выборов в V Государственную Думу, который подготавливался и обсуждался в 1915–1916 годах, как один из важных пунктов предусматривался сбор средств на предвыборную агитацию и деятельность правой прессы. «Потребуется около 5 000 000 рублей, – отмечалось в плане выборной кампании, – из коих 2 миллиона и даже свыше должно быть отпущено из казны и 2–3 Миллиона может быть получено от банков. За счет этих средств должна быть организована и памфлетическая литература (по примеру прошлых изданий „Правда о кадетах“ и т. д.)…».[89]89
  Монархия перед крушением. С. 244, 245.


[Закрыть]

Упомянутая брошюра, изданная почти за десять лет до описываемого времени, имела официального автора – Н.П. Васильева.[90]90
  Васильев Н. П. Правда о кадетах. СПб., 1907.


[Закрыть] Но под этим псевдонимом скрывался член Совета министра внутренних дел И.Я. Гурлянд. Видимо, в этом сокрытии имелся свой резон, поскольку стрелы острой критики, иронии и ехидства, вылетевшие со страниц небольшой книжонки, метили в реальную, опасную и мстительную силу. Впрочем, подобными качествами были в не меньшей мере наделены и те, кто начинял эти стрелы ядом. Словом, шла жестокая и бесчестная, принципиальная и беспринципная борьба за власть и привилегии. А тут уж и не до морали, и не до гуманности. Впрочем, в этом читатель сможет убедиться сам по некоторым выдержкам из названной книги. В наше время это, конечно, бестселлер. Не по тиражу, а по редкой встрече. Не стану комментировать неточности или предвзятости цитируемых из книги мест. Пусть читатель сам оценит, насколько приводимые описания уместны для исторического понимания рассматриваемых здесь проблем. Пусть он сам убедится, кто действительно расшатывал устои нашей государственности.

Вот о чем писал Васильев-Гурлянд:

«Кадеты, т. е. бывшие конституционалисты-демократы, а ныне партия народной свободы, занимают в ряду существующих политических партий совсем особое место. В действительности едва ли можно говорить о кадетах как об одной партии. Три, пять, десять различных групп и подгрупп входят в состав кадетской партии. Но и этого мало: группы, входящие в партию, в сущности, совершенно разнородны и по общественному положению, и по задачам, и по степени революционного напряжения…»

Не вдаваясь в излишние подробности, отметим хотя бы всем уже давно и одинаково известные основные три кадетские группы: центр, состоящий из лидеров, их ближайших учеников, друзей и агентов; правое крыло, охватывающее часть городской буржуазии, и левое крыло, которое, главным образом, состоит из воинствующей… интеллигенции и некоторой группы, весьма, впрочем, немногочисленной, студенчества.

Правое крыло, как мы сказали, охватывает часть городской буржуазии. Сюда, следовательно, входят: доктора из числа тех, кто, обладая независимой практикой, желал бы добиться и хоть некоторого внешнего почета; адвокаты из числа тех, которые должны быть в оппозиции, чтобы не навлечь на себя опасных гонений… служащие в банках, страховых обществах, комиссионных и иных конторах, особенно если знакомые студенты успели поколебать в них веру в существующий порядок, а отсутствие политического развития не позволяет разбираться в том, где кончается скорбь о недочетах правительственного механизма и где начинаются революционные замыслы. Сюда же входят и группы чиновников разных ведомств, зачисляющих себя в оппозицию из нерасположения к своему ближайшему начальству, из-за уменьшенной порции праздничных наградных, из-за неполученного места, на которое имелись расчеты…

Сюда же входит и некоторая часть купечества, а именно те торговцы, которые «до всякой высшей политики своим умом доходят» и недоброжелательство по отношению к своему участковому приставу распространяют на саму идею правительства. Сюда же входит и та часть приказчиков, у которых нет смелости рисковать местом из-за прямого сочувствия революции с ее бомбами и грабежами, но которым чается, что если министрами будут не графы да князья, а «хороший господин Набоков», или «знаменитый во всей Европе ученой головой» Кареев, или Ковалевский, то всякому служащему и жалованья прибавят, да и полиция будет «меньше безобразить». «Помилуйте! – говорят такие кадеты, – хозяин намеднись напился сверх всякого безобразия, и хоть бы что! А мы, маленькие люди, чуть где в ресторане развернешься, сейчас тебя в участок! Разве в Европе такие порядки?!»

Словом, все это крыло было бы правильнее назвать отчасти оппозицией по необходимости, в силу ряда нелепостей русской действительности, отчасти кадетами во имя всякого рода практических чаяний… Такие, конечно, пальцем о палец не ударят даже во имя того же «нового» порядка, но не прочь заранее приобщиться к тем, кто, по их мнению, сумеет его устроить. На всякий случай. Тем более что такие обыкновенно решительно ничем не рискуют.

Именно эта группа и составляет главный фонд партии, тот фонд, на котором центр партии строит все свои расчеты…

Совсем иное представляет собой левое крыло партии.

Оно состоит из людей воспламененных, из людей, в такой мере ненавидящих существующее правительство, что когда они говорят о нем, глаза их принимают рубиновый оттенок, лица искажаются, а некоторых даже начинает как бы подергивать. Здесь…адвокаты, журналисты и педагоги по профессии, социалисты по убеждениям, люди с революционным прошлым, с определенными революционными связями, застрявшие в рядах кадетов и не пошедшие в глубь левых партий только потому, что они слишком интеллигентны, чтобы не сообразить всех выгод такого серединного положения… Напомним лишь ту основную ноту, которая звучала в целом ряде предвыборных речей и думских заявлений этих кадетов. «Мы здесь, в Думе, – говорили они, – а наши товарищи там, в ссылке, в каторге, в крепостях. Разница между нами только та, что мы оказались счастливее их…» Это – изнанка той программы, лицевую сторону которой представляет собою правое крыло. Это та агентура, при помощи которой кадетский центр нащупывает свои шансы в революционном подполье и при помощи которого, с другой стороны, делает свои наиболее бешеные атаки на уравновешенную часть общества.

В этом же уголке кадетской партии подготавливаются директивы, которые потом, правда, всегда урезываются центром, но не считаться с которыми центру нельзя. Для центра это левое крыло своего рода кнут, и кнут не из очень деликатных…