Текст книги "Убийцы Российской Империи. Тайные пружины революции 1917"

Автор книги: Виталий Оппоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц)

После этого по поручению Лыкошина, который отказался иметь дело с Парвусом, Бурштейн через Голландию отправился в Америку проворачивать их коммерческие дела. В конце июля 1916 года возвратился в Европу, а месяц спустя в Копенгагене встретил Фюрстенберга. Тот сразу на него набросился с угрозами, предупредив, что ему известно о доносе Белецкому под видом частного письма. Бурштейн так описывал эту сцену Александрову: «Когда я встретился с Фюрстенбергом в Копенгагене в последний раз, и он стал мне говорить в угрожающем тоне и передал мне дословно содержание моего письма на имя Кона через Белецкого, то я, зная, что никто, кроме меня, содержания письма не знал, сказал Фюрстенбергу так: „До сего времени я был убежден в том, что вы немецкие шпионы, а, как теперь вижу, вы служите нашим и вашим“.[103]103
  ГАРФ.Ф. 1782. Оп. 1.Д. 13. Л. 10,12; Д. 1.Л.30-6.


[Закрыть]

Вообще-то, на первый взгляд произошел как будто рядовой случай: столкнулись два агента в стремлении подставить один другого под удар. И все же факт этот, если бы Александров дал ему ход, мог бы перекроить все следствие. Ну признай он, что Фюрстенберг „свой человек“, тогда, конечно же, отпадало бы обвинение против него как большевика – немецкого шпиона. Но ведь это изменяло весь ход следствия. Кстати, когда о причастности Фюрстенберга к агентурной деятельности Александров получил подтверждение, да еще от более ответственного лица, он не на шутку переполошился.

Приведу выдержку из протокола допроса „важного“ лица, зафиксированного следствием 23–24 сентября 1917 года:

„Я, нижеподписавшийся начальник контрразведывательной части штаба Верховного Главнокомандующего Генерального штаба полковник Николай Васильевич Терехов, православный, 38 лет… С 1909 года почти непрерывно до сего времени я нес службу по разведке и контрразведке. С 1909 года до начала войны – в должности помощника старшего адъютанта разведывательного отделения штаба Варшавского военного округа, затем с начала войны – на той должности в штабе 2-й армии, где с 1915 года, будучи старшим адъютантом, выполнял особо секретные поручения штаба Верховного Главнокомандующего по разведке и партизанской организации на многих фронтах нашего театра военных действий. Настоящую должность занимаю с июня месяца текущего года… Под именем и фамилией Якова Фюрстенберга мне известен еврей, бывший в самом начале войны в августе—сентябре 1914 года подагентом у моего агента-разведчика Иосифа Герца; он зарекомендовал себя мелким шантажистом, и, ввиду его ненадежности и за негодностью, он был уволен. Впоследствии, вместе с тем же Герцом и другими лицами, он был командирован по разведке одним из штабов за границу, в Копенгаген. В результате этой деятельности было назначено предварительное следствие по подозрению их в шпионстве. Дело о них находится в Военно-судной части штаба Западного фронта. Яков Фюрстенберг всегда имел репутацию темной личности. К сему присовокупляю, что командирование Фюрстенберга в Копенгаген относится к лету 1915 года, именно к началу июня. Фюрстенберг жил в Варшаве…“

Ставка Верховного Главнокомандующего, где нес свою контрразведывательную службу полковник Терехов, находилась в Могилеве. Именно там последний давал показания следователю по важнейшим делам Гродненского окружного суда Сцепуре, переславшему протокол допроса Александрову в Петроград. И что же делает, получив такие неожиданные сведения, Александров? Посылает в экстренном порядке запрос в штаб Западного фронта, где, по словам Терехова, в Военно-судной части находилось дело на Фюрстенберга, Герца и других лиц? Ничего подобного. Да, он принимает экстренные меры – шлет гонца в Могилев с депешей прокурору окружного суда. В ней требование к следователю немедленно провести повторный допрос Терехова и предъявить ему для опознания фотографию Фюрстенберга, которая прилагалась к депеше. Все это зафиксировано в документе, датированном 25 сентября 1917 года. Не исключено, что с нарочным было отправлено и предупреждение Терехову быть более осмотрительным при повторном допросе. 26 сентября тот, перепугавшись, что наговорил лишнего, неуверенно заявил следователю: „…как мне кажется, на означенной фотографии изображен не тот Яков Фюрстенберг, о котором я говорил в своих показаниях, данных 23–24 сентября…“ Именно вот это – „кажется“ изобличает подлог с повторным допросом. Опытному контрразведчику с таким наметанным глазом очень уж трудно было без должной уверенности удостоверить личность своего агента, которого не видел два года и портрет которого так четко описал на первом допросе. Кстати, сравнивая это подробное описание („худощавый, брюнет… лоб высокий, нос… типичный еврейский, усы черные, подстрижены по-английски, бороду брил, уши крупные, слегка оттопыренные, шея длинная, жилистая, с небольшим кадыком…“) с фотографией, сохранившейся в материалах дела, мне показалось почему-то обратное – это было одно и то же лицо. Хотя на этом не настаиваю. Разве что приведу, на мой взгляд, более веские доказательства александровского подлога. Конечно, бывают и исключения из правил и исключительные совпадения, но чтоб вот так уж… Получается, что в контрразведке имеется на учете два Якова, два Фюрстенберга, оба – сомнительные личности, оба посылаются с агентурными заданиями в один и тот же город и в одно и то же время. Но если бы были такие двойники, сомнительно, чтобы о них не знала контрразведка. Ну а если знала, то показания Терехова, совпадающие во многом со сведениями Бурштейна, заставляют более пристально присмотреться и прислушаться к той травле, которой подвергло большевиков Временное правительство при активной поддержке их политических противников. Они, эти „суперагенты“, тайные пружинки и винтики всевозможных партий, волнений, мятежей, революционных ситуаций, предпринимали скандальные международные сделки, денежную пенку оставляя себе, а скандальную – российскому правительству и противникам, распространяя через бурцевых и алексинских „разоблачительные“ сведения. Они приветствовали Февральскую революцию и арест царской семьи, подталкивая ее к гибели и радуясь удачной затее, чтобы через некоторое время поднять волну протеста против Временного правительства и в защиту „невинных жертв революции – Государя-Императора и Его Детей“. Они, если касалось гласности, лицемерно писали с заглавной буквы и произносили с почтением то, что в сущности осмеивали и продавали, что приговаривали к истреблению. Они оседали во всех комитетах, советах и штабах, где на время воцарялась власть и где появлялась возможность поживиться, что-то узнать, напакостить. Этих „суперагентов“, подобно жестоким и коварным привидениям, можно было встретить в окружении Керенского и Корнилова, Деникина, Колчака и Семенова. Они заправляли политической и пропагандистской работой у Махно и давали советы Троцкому и Котовскому. После „самоликвидации“ они, подобно эсерам, растворившись в большевистских организациях, как до этого разбавляли собой кадетов, меньшевиков, монархистов и прочих, наводнили партийные и советские учреждения. Они, по своей извечной традиции, расшатывали новые устои, готовили новые взрывы, проникнув с этой целью в особо важные органы управления, в правоохранительный и судебный аппарат, брали в свои руки руководство финансами, торговлей, прессой, пытались влиять на армию. Они снова готовились к бунту, пытливо изучая историю и свой прошлый опыт по уничтожению монархии.

11

История – ковер. Все в ней связано и переплетено. Стоит только потянуть за одну ниточку, как начнут распускаться один за одним в своем последовательном единстве все узоры. Лишь коснешься царской трагедии или кадетского триумфа, как встретишься не только с бунтарскими кознями винаверов, но и с еще более темными и воздействующими на события масонскими затеями кедриных. Вспомним строки из книги „Правда о кадетах“, где довольно осторожно, в кавычках, легким намеком изобличалась эта темная сила. „Обойдем молчанием такие слишком определившиеся и всем хорошо известные фигуры, как „масон“ г. Кедрин, – говорил о ней автор книги Васильев-Гурлянд, в других случаях уж очень многословный, остроумный, едкий, смелый до нахальства, – от которого все требуют каких-то отчетов по городским делам…“.[104]104
  Васильев Н. П. Указ. соч. С. 44.


[Закрыть]

Признаюсь, что и мне до последнего времени все эти противоречивые разговоры о „жидомасонах“ тоже представлялись главным образом в кавычках, больше надуманными, чем реальными, чаще там, у них, чем здесь, у нас. Но вот около двадцати лет назад, когда я корпел над следственно-судебными делами в Главной военной прокуратуре, мне на глаза попал один любопытный архив, в центре которого находились: Борис Викторович Астромов-Астрошов (он же Кириченко, он же Ватсон) – генеральный секретарь Российского автономного масонства и один из руководителей масонской организации „Великая ложа Астреи“; Вячеслав Викторович Белюстин – член Верховного капитула масонского ордена „Розенкрейцеров“ и гроссмейстер масонского ордена „Розенкрейцеров-махинеистов“. Первый был арестован в июле, а второй – в апреле 1940 года. Причем последний из них сообщил, что еще в предреволюционное время обучался в лицее и входил в существующий при царском дворе масонский орден „Орионийское посвящение“. В него входили наряду с придворной знатью и гвардейскими офицерами члены царской семьи. Ну а сам он являлся сыном сенатора. Серьезное приобщение к масонству у Белюстина началось с увлечения мистикой. Это произошло в 1916 году после знакомства с некоей Аделиной Альфредовной Шлейфер, которая и ввела его в „Русское мистическое общество“. Не прекратил он этого занятия после окончания лицея, работая дезинфектором железнодорожного узла, куда пристроил его дядя, видимо, спасая от фронта. В 1918 году, то ли убегая от Советской власти, то ли по болезни, то ли из-за привязанности к Шлейфер, которая уезжала из Петрограда на юг, Белюстин оказался в Крыму. Так он попал в апреле 1920 года в „белое деникинское правительство, сменившее врангелевское“. Служил переводчиком в министерстве финансов и торговли. У Деникина он познакомился „на почве мистики“ с английским офицером, носившим русскую фамилию, Брюхатовым. Тот был разведчиком и расширял свою агентуру за счет офицеров и сотрудников „белого правительства“, тоже потерявших чувство реальности и долга, как и Белюстин, в чрезмерных увлечениях мистикой. Вскоре Белюстин, по его словам, стал осведомителем Брюхатова, снабжая его различной информацией: о разговорах среди сотрудников министерства и знакомых офицеров, о положении белого правительства в Крыму, о настроениях местного населения, об отношении к большевикам окружения Белюстина. В том же 1920 году, когда Крым был освобожден Красной Армией, Белюстин подвергся аресту со стороны новой власти. Но пробыл под арестом десять дней. Продолжая заниматься оккультизмом, он вскоре сходится с видными деятелями русского масонства, членами верховного капитула ордена „Розенкрейцеров“, Шмаковым и Мусатовым, а также с руководителем масонской организации „Эмеш Редевиус“ – Тегером. Даже скудные сведения, имевшиеся в архивном деле Белюстина, позволяли сделать вывод, что общепринятые разговоры о „жидомасонах“ чаще всего наивны и надуманны. Скажем, В.А. Шмаков являлся сыном известного в свое время черносотенца, а сам, кроме увлечения масонством, возглавлял черносотенский студенческий союз. Немец Е.К. Тегер до 1922 года был подданным Германии, в 1937 году подвергся аресту и осуждению на пять лет за активную фашистскую пропаганду в нашей стране. Пусть и не все, что содержалось в материалах дела, соответствовало действительности, но все же – какое уж тут „жидомасонство“?

В 1924 году эмигрировал из СССР Мусатов, год спустя – Шмаков, и Белюстин, к тому времени вошедший в капитул (руководство) ордена „Розенкрейцеров“ и утвердившийся в нем, занял ведущее положение в ордене.

Об этой таинственной организации в доступной для широкого читателя справочной литературе можно прочитать, что „розенкрейцеры“ – члены тайных, преимущественно религиозно-мистических обществ, распространившихся в XVII–XVIII веках в Германии, Нидерландах и других странах, в том числе и в России. Бытует несколько версий об истории их названия. Так, по одной из них, в конце Средних веков проживал некий Христиан Розен-кранц, который и дал название основанной им организации. По другой – все дело в эмблеме, на которой изображены роза и крест. Белюстин, к примеру, придерживался второй версии. В 1926 году он создал и возглавил новый орден „Розенкрейцеров-махинеистов“. Спустя семь лет все его члены были арестованы. Из показаний некоторых обвиняемых можно почерпнуть определенные сведения о сущности этой организации. Одна из ее участниц, арестованная Беринг: „В мире существуют две враждебные, диаметрально противоположные силы: светлая и темная. Светлая – добро, темная – зло. В астральном плане светлая сила, к которой принадлежит орден „Розенкрейцеров“, ведет борьбу с темной силой, каковой в данное время является Советская власть“. Акулова – „духовная сестра“ Беринг: „Орден является сторонником монархии. Острие своей борьбы он направляет против Советской власти, против марксизма“. Второй арест Белюстина длился два месяца и несколько дней, третий – еще дольше. Приговором закрытого судебного заседания от 22 апреля 1941 года Белюстин был осужден к лишению свободы в исправительно-трудовом лагере сроком на десять лет.

К несколько меньшему сроку, к восьми годам, был осужден Астромов-Кириченко. Но в совокупности ему пришлось дольше отбывать наказание, чем Белюстину. Он до этого тоже дважды подвергался аресту, но отделывался не короткой отсидкой, а более строгим наказанием: первый раз тремя годами заключения в исправительно-трудовом лагере, второй – ссылкой в Сибирь на такой же срок. К моменту третьего ареста Астромову было 57 лет. Родился и воспитывался он в небогатой дворянской семье. Отец умер в 1925 году, а до этого лет пятнадцать являлся ревизором станционного счетоводства в городе Камышине. „Воспитание получил патриархальное, так что в начале был верующим христианином, – сообщал о себе Астромов в одной из своих автобиографий (в его личном архиве их оказалось несколько), написанной 3 февраля 1926 года. – Но когда в гимназии священник сообщил педагогическому совету, что один ученик признался ему на исповеди в краже книги из гимназ<ической> библиотеки и того исключили, я перестал быть верующим…“ Это очень существенное признание для понятия, хотя бы поверхностного, сути масонства. Ведь у многих сложилось представление, что это сугубо религиозное течение. В действительности же это далеко не так. Не признавая официальной церкви, масоны чтили бога как „великого архитектора вселенной“, вводили в свое учение и в ритуал элементы христианства, иудаизма и других религий. Ну а генеральный секретарь „Российского автономного масонства“ (РАМ), как видим, был даже атеистом. Подобные факты дают основание предполагать, что масонские организации являлись тайной политической силой, влиявшей не только на сознание людей, но и на общественную жизнь и ее переустройство. Астромов, правда, оспаривал такие выводы. На суде он утверждал, что русские масоны не ставили своей задачей завоевание политической власти в государстве. „С западным политиканствующим масонством, которое ставит на повестку дня завоевание политической власти в государстве, мы связаны не были“, – настаивал руководитель РАМа. Именно история этой загадочной фирмы, а точнее, ее рукописный вариант, написанный Астромовым, вынуждает засомневаться в правдивости его слов. В упомянутом документе отмечалось: „…я всегда интересовался метафизикой и мистикой. Будучи студентом Туринского университета (Италия), в 1909 году вступил в масонскую ложу „Конкордия“, принадлежавшую к Великому Востоку Италии. Моим руководителем был инженер Джамутини. Был посвящен в степень „ученика“ и „товарища-подмастерья“. Из итальянских масонов знал, кроме того, профессора университета Ахилла Лориа и директора того же университета командатора Джиованни Горрини. Они оба изучали русский язык, и на этой почве я с ними сначала познакомился. По приезде в 1909–1910 годах в Петербург и поступлении в Государственный банк помощником делопроизводителя III разряда в Судебный отдел, я с масонством потерял связи. Хотя в это время я много читал оккультной литературы. В это время в Петербурге было два издательства – „Новый человек“ и „Изида“, где выходило много магической и ок<культной> литературы. Так продолжалось до 1917 года, когда на ускоренных курсах быв<шего> пажеского корпуса я познакомился с его преподавателем магистром чистой математики Григорием Оттоновичем Мебосом (Г.О.М.) – автором единственной на русском языке Энциклопедии оккультизма и генеральным секретарем русского автономного ордена мартинистов (РОМ)… Во главе <ордена>, подчиненного д<окто>-ру Папюсу, то есть Парижу, стоял Казначеев (Москва). Я вступил в орден мартинистов. В 1920 году был исключен из ордена мартинистов; официально за „энволютивную жизнь“, а фактически – за проявление непослушания в отношении заместительницы Г.О.М., его тогдашней жены, Марии Альфредовны Эрлянгер-Нестеровой. Работая в это время в жел<езно>-дорожном отделе Госбанка, я познакомился с работавшим там же бывш<им> директором гостеатров В.А. Теляковским, который оказался членом „Великой ложи Астреи“. Он перед своей смертью посвятил меня в 18-ю степень. Выйдя из мартинизма, я часть мартинистов перетянул в масонство и образовал в Ленинграде[105]105
  Так в документе; точнее – в Петрограде.


[Закрыть] три масонские ложи, подчиненные „Великой ложе Астреи“, – „Кубического камня“, „Дельфины“ и „Пылающего льва“. Кроме того, предполагалась к открытию женская подчиненная ложа „Золотой колосс“… Но это так, из области предположения, так как женские ложи обычно комплектуются из жен и дочерей масонов, а таковых у нас оказалось мало. В Москве была основана под руководством бывш<его> мартиниста СВ. Полисадова – заместителя генерального секретаря РАМа по Москве ложа „Гармония“…“

Здесь, конечно, больше автобиографических подробностей, но в очерке по идеологии „Русского автономного масонства“, принадлежавшем перу того же Астромова, содержатся общие положения, программа и методы борьбы за достижение поставленных целей. Об одном из методов стоит сказать особо строками из очерка: „Буква Т, помещенная в пятиконечной звезде (пентаграмме), означает плодотворный труд, терпение, сопутствующее труду, а иногда и террор против врагов, когда приходится бороться за осуществление своих пяти заповедей“. Так что благости у масонов тоже не приходилось занимать, да и понятие орден присуще, как правило, воинствующим сообществам.

Сомнительна истинность и всех „пяти заповедей“ масонства для каждого из его членов, поскольку в разное время их исповедовали совершенно разные люди: Александр Радищев, Михаил Ломоносов, Павел Пестель, Петр I, – разве могли все они объединиться в единой борьбе за звание „гражданина мира“, за равенство в воспитании и образовании, за добровольный отказ от всяческих привилегий, за бесклассовое общество и братство всех народов, за уничтожение эксплуатации человека человеком? Фарисейства и лицемерия у масонов было, пожалуй, не меньше, чем у кадетов, бундовцев, эсеров. Привлекательные лозунги этой организации использовались различными политиками и политиканами для того же, что и другие обманные призывы, – борьбы за власть… с властью. Впрочем, масонство объединяло в себе различные политические группировки и течения, в том числе и вышеперечисленные.

Исследование очерка Астромова дает повод для размышлений отнюдь не в пользу масонства. Действительно, среди русских людей, входивших в эту организацию, было немало честных, энергичных, отчаянных до неистовства деятелей. Взять того же Михаилу Ломоносова, страстно жаждавшего образования для всех крестьянских детей и, кто знает, быть может, надеявшегося с помощью „братьев“-масонов, ратовавших на словах за уничтожение привилегий и сословий, добиться осуществления этой мечты. Заслуживает безусловного уважения Александр Радищев, сотворивший великий гражданский подвиг в соответствии с клятвой, которую давал духовному братству. Но вот Петр І. Насколько значительный, настолько и жестокий монарх. Правда, иногда мы совершаем великую ошибку, пытаясь оценивать поступки исторических лиц с позиций нынешнего дня, соизмерять их психологию, мораль, нравы со всеми современными обычаями и установками, накладывать наши условия и законы на обстоятельства и требования тех дней. То было другое время. Там была иная жизнь. И все же как-то уж очень затруднительно говорить о нравственности, а тем более высокой, относительно многих деяний Петра І, на словах исповедовавшего масонские заповеди. Если взять только одну заповедь – о привилегиях. Да, „Великий“ вел здесь борьбу, но не за их ликвидацию, а за утверждение, и в первую очередь – царских привилегий, и в первую очередь – на власть. В этой жестокой борьбе он не щадил ни чужих, ни своих. В этой борьбе он стал, по сути дела, сыноубийцей. Ему мы, так уж выходит, прощаем этот страшный грех – мучения, пытки и казнь сына, наследника Алексея Петровича, что не только прервало династическую романовскую линию, не только привело на трон далекую от государственных дел чужеземку, но и ввергло Россию в долгую, тяжелую правительственную смуту. В нем-то, Петре Великом, и других ему подобных „жрецах“ благородной бескорыстной альтруистки Астреи, богини справедливости и мудрости, в их нравственной непоследовательности (а может – безнравственной последовательности!) и заложена сермяжная ложь святой масонской ложи. Верхушке тайного ордена ничто не мешало совмещать призывы к равноправию с жестокими повадками крепостников-помещиков, заводовладельцев, банкиров и просто богатых бездельников, паразитирующих на чужой вере и на чужом труде.

„Масон – значит каменщик, – писал Астромов. – Хотя, чтобы отличить строителей готических храмов и замков (имевших право выходить за городскую стену и свободно переходить из города в город) от обыкновенных каменщиков и штукатуров, на всю жизнь привязанных к родному городу, правильно говорить не масон (каменщик), а франкмасон (свободный, вольный каменщик)“. По его словам, в качестве руководящих материалов для размышления и практической воспитательной работы масонам служили сочинения немецкого сапожника Якова Бёме из шестнадцатого века, а также французов Клода де Сен Мартена и Клода де Сен Симона из века восемнадцатого. Но простоватые вид и манеры „каменщика“-кузнеца и „сапожника“-корабелыцика Петра І не делали его справедливым и великодушным каждый раз, когда дело касалось „вотчинных“ проблем, когда кто-нибудь угрожал великодержавным интересам и монаршей собственности. В подобных случаях необузданный гнев в царской душе незамедлительно побеждал масонские разглагольствования о равенстве, братстве, праве всякого. Он не нашел в себе милосердия к собственному сыну. Но эту жертву, принесенную Петром Великим на алтарь богопомазанничества, ему если и не ставят в заслугу, то его и не винят за нее. По крайней мере стыдливо замалчивают этот царский грех. По крайней мере не проявляют того напористого усердия, с каким разоблачают большевиков в смерти наследника последнего русского царя – Алексея Николаевича. А ведь „большевистское зло“ менее всего причастно к этой смерти. Большевики не прилетели с другой планеты. Они лишь включились в вековую борьбу за власть на последнем этапе закономерной гибели монархии. Им не пришлось придумывать ни методов, ни средств этой борьбы. Кроме того, внимательный читатель, дотошно вникая в материалы, собранные в свое время разными следователями и включенные в настоящую книгу, сможет увидеть истинных виновников гибели монархии и кончины (или исчезновения) семьи Николая II. Он поймет, какие темные силы приговорили к политической и физической смерти „династию Романовых“ еще задолго до того, как свалили всю вину на большевиков. Тут и самоедствующее княжество, и злобствующие эсеры, и фарисействующие кадеты, и интригующие бундовцы, – все они нередко действовали под личиной революционеров и даже большевиков. Тут и самая таинственная темная сила – масонство, представлявшая собой не просто партию, а надпартию.

„Масонство Франции, Италии… политиканствующее; масс<онст>-во Германии, Англии, России – философско-умозрительное“, – рассуждал в своем дневнике „советский“ масон Астромов. Но в этом же его дневнике приводится довольно любопытный факт о том, как „философствующая и просвещенная монархиня“ Екатерина II, почуяв угрозу своему помазанничеству со стороны „умозрительных философов“, призвала к строгой ответственности гроссмейстера русских масонов графа Мусина-Пушкина-Брюса и потребовала от него взамен на царские милости списки всего тайного братства. Гроссмейстер оказался под стать своему чину хитроумным и, чтобы „спасти кадры“, перечислил не всех участников ордена. За полупредательство он был сослан в глухую деревню. Зато глава московских масонов Н.И. Новиков оказался в подвалах Шлиссельбургской крепости. „Ек<атерина> II, – читаем в дневнике Астромова, – …наведя в Москве „тишь да гладь“ с помощью московского генерал-губернатора Прозоровского, принялась за петербургских „вольтерьянцев“ (так она злобно-иронически называла масонов за их свободолюбие)… Работы в мастерских ложах прекратились, и члены их разбрелись по своим углам, каждый в отдельности, штудируя кто Якова Бёме, кто Мартинеса Депосквалиса, кто Клода Сен-Мартена“.

В русском масонстве наступило „великое молчание“, т. е. прекращение активной деятельности, соблюдение строжайшей конспирации. Нечто подобное произошло спустя 120 лет, когда русские масонские ложи были предупреждены о том, что полиция напала на их след. „Само по себе это было верно, так как приблизительно в это время русское правительство особенно сильно заинтересовалось русским масонством, причем активную роль в этих поисках масонов играл и сам Николай…“.[106]106
  Николаевский Б. И. Русские масоны и революция. —М.:Терра, 1990. С. 44.


[Закрыть] Эта цитата взята из редкой в наше время книги о масонах. Из нее же можно узнать, что информацию о „сверхтайной силе“ для государева уха и ока добыл, как предполагает автор статьи „Русские масоны в начале XX века“ Б.И. Николаевский, известный уже нам Манасевич-Мануйлов. Но я могу высказать и другую вероятность. Получая нужные сведения от своего платного информатора из числа масонов, как сказано в книге, Манасевич, передав по начальству и за приличный куш эти сведения, мог предупредить об опасности и опять же за деньги более высокопоставленное масонствующее лицо. Это уж и не такая большая надуманность. Более того, можно даже, конечно, тоже предположительно, вычислить и конкретное лицо, кому могло адресоваться предупреждение об опасности. В упоминаемой книге в разделе „Заметки для себя“ имеется такая запись: „Перед войной… ложа особая: Великий князь Александр Михайлович, Варвара Овчинникова, Беклемишев“.[107]107
  Николаевский Б.И.Указ. соч. С. 108.


[Закрыть] Но ведь именно первый из них улаживал свои темные спекулятивные делишки через уже известного читателю Манасевича-Мануйлова. Что ж, и вправду наша история – многоузорчатый ковер, в котором одной бесконечной нитью связаны и события, и судьбы.

Видимо, Николаю II не стоило столь утруждать себя в поисках таинственных масонов, а попристальнее оглянуться вокруг себя, поинтересоваться, чем занимается его ближайшая родня. Ну, хотя бы обратить внимание на религиозно-мистический кружок своей супруги, который не только средние слои петербуржцев и москвичей, но и „приличное“ светское общество нарекли „немецким“. Еще более тесную связь с масонством мог иметь спиритический кружок великого князя Николая Николаевича и сестер-„черногорок“ Милицы и Анастасии Николаевных, тоже великих княжон. А ведь если вспомнить откровения Белюстина, то именно с увлечения мистикой он вовлекся в масонство. Он же и утверждал, что в 1916 году вступил в существовавший при царском дворе масонский орден „Орионийское посвящение“, в которое входили „члены царской семьи, придворная знать и гвардейское офицерство“.

Но имеются и откровения-мемуары князя Д.Бебутова, „денежного мешка“ кадетской партии. Вот как он вспоминал об участии в масонстве: „Осенью 1906 года я решил заняться специально организацией масонов в России. Я находил, что это единственная организация, которая, если сумеет твердо основаться, в состоянии будет достичь нужных результатов для России… Масоны были в России давно, но они всегда преследовались, так как правительство боялось упускать из своих рук власть. Александр Первый был сам масон и сам же в конце концов испугался их и предал их. Страх правительства настолько был велик, что при Николае Первом в присягу была введена фраза не принадлежать к масонам. Все декабристы были масоны. И если проследить историю масонов, то становится ясным, масоны представляют силу, с которой правительству приходится считаться“.[108]108
  Б. И. Указ соч. С. 125, 126


[Закрыть] Здесь называются имена Керенского и известных кадетов – Кедрина и Пергамента. Упоминается князь Урусов, которого кадеты не успели перехватить, и он достался „забавному кадетскому отростку“ – партии демократических реформ. Выплыл здесь кадет-бундовец Маргулиес. Этот список, с которым не все исследователи масонства соглашаются, находит свое продолжение в статье Г. Аронсона „Масоны в русской политике“. В частности, в ней отмечается: „Вот несколько имен из списка масонской элиты, которые на первый взгляд кажутся совершенно не укладывающимися в одну организацию, на деле, однако, тесно связанных между собой на политическом поприще: князь Г.Е. Львов и А.Ф. Керенский, Н.В. Некрасов и Н.С. Чхеидзе, В.А. Маклаков и Е.Д. Кускова, великий князь Николай Михайлович и Н.Д. Соколов, А.И. Коновалов и А.Я. Браудо, М.И. Терещенко и С.Н. Прокопович. Что поражает в этом списке, это буквально людская смесь, в которой так неожиданно сочетаются социалисты разных мастей с миллионерами, представители радикальной и либеральной оппозиции с лицами, занимавшими видные посты на бюрократической лестнице…“.[109]109
  Там же. С. 149.


[Закрыть]

Что ж, „гремучая смесь лиц“ в масонстве действительно может удивлять. Но теперь нас не так уж должны удивлять при наличии такой вот „смеси“ легкость, с которой великий князь Николай Николаевич согласился убеждать своего племянника отказаться от престола, сговорчивость государева брата Михаила Александровича принять корону после утверждения его помазанничества Учредительным собранием, невероятная карьера безвестного адвоката эсера Керенского, непредсказуемое предательство монархических интересов отца зарубежного „наследника престола“ Кирилла Владимировича и много других „чудес“, подготовивших Февральскую революцию, а вслед за ней и трагедию Николая II.