Текст книги "Убийцы Российской Империи. Тайные пружины революции 1917"
Автор книги: Виталий Оппоков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 20 страниц)
Но заигрывание с новой властью и его не спасло, о чем постарался небезызвестный полковник Смолин.
Колчаковская контрразведка расправилась с Абрамовым, Соловьевым и другими алапаевскими деятелями по единственной причине – они наотрез отказывались сознаваться в причастности к убийству князей, а поэтому являлись невольными опасными свидетелями провокации в отношении «кровожадных большевиков». Исчезновение же этих свидетелей позволяло объявить их большевиками и исполнителями злой воли Советской власти в расправе над «алапаевскими узниками».
Чтобы опозорить большевизм, кого только, повторюсь, не объявляли большевиками. И что только большевикам не приписывали. Вот Бурцев настойчиво создавал списки «сонма ленинско-немецких агентов», отличившихся затем в «уничтожении царской семьи», – Сафарова и Войкова. Последнего в настоящих списках не оказалось. Ну а Сафаров, по словам Бурцева, – «видный член партии большевиков», настолько «последовательно проводил в жизнь большевистскую линию», что неоднократно исключался из партии, каждый раз восстанавливаясь в ней. Видимо, для него это было равносильно смене партийных псевдонимов, которых он имел около десяти.
Бурцев в беседе с Соколовым нарисовал «типичный отвратительный образ большевика» Голощекина, которого «кровь не остановит», который по натуре – «палач жестокий с некоторыми чертами дегенерации».
Не знаю, как по отношению к другим, но к себе самому Голощекин относился действительно жестоко и безжалостно. Правда, к этому его вынуждали в бериевских застенках. Берия, в юности прислуживавший азербайджанским мусаватистам и грузинским меньшевикам, вылавливавший по их заданиям большевистских подпольщиков, а потом, как и подобает любому перерожденцу, расправлявшийся, заручившись большевистским, чекистским, позже – и наркомовским мандатом, со своими бывшими хозяевами, был очень заинтересован в даче показаний Голощекиным. Разумеется, тех, которые были выгодны Берии. Через Голощекина имелся выход на Ежова, которого Берия сместил с поста наркома внутренних дел, а теперь должен был доказать это смещение вескими уликами. Голощекин с Ежовым были знакомы по Алма-Ате. Берия же, кроме вредительской и шпионской работы, решил «закрепить» это их знакомство и унизительной связью – педерастией. Ну точь-в-точь как департамент полиции его величества императора Николая II держал на всякий случай эту улику против князя Мещерского и его «воспитанника» Манасевича-Мануйлова. Ежов оказался слабым человеком и во всем «сознался». Голощекин все обвинения против него, в том числе и арестованного Сафарова, отвергал. Даже те, в которых действительно был виноват, – в нарушении партийной дисциплины, в двурушничестве при решении важных вопросов (о Брестском мире, об использовании военных специалистов и др.), в приписывании партийного стажа, в амбициозности. Но эти «грехи» легко доказывались документами. Да и разве можно было за них наказывать судебным преследованием, а тем более смертью?.. Человек мог колебаться, ошибаться и даже… не подчиняться тем или иным партийным требованиям. Тут слово было не за судом, не за приговором одного мстительного самодура, а за партийным разбирательством и решением.
Меня удивило, что в надзорном производстве по делу Голощекина не нашлось упоминания о его «великой заслуге» перед Советской властью, как теперь представляют иные публицисты, обвиняющие большевиков, трагедию царской семьи. А ведь и Бурцев, и Соколов, а теперь, повторяя их, и Радзинский сделали этого человека – Голощекина – наравне с Юровским царским палачом. Но если бы все так гордились участием в расстреле екатеринбургских узников, то сделал бы это и Голощекин – личность довольно-таки амбициозная. Тем более что ему приходилось защищаться на допросах, отстаивать не только право на оправдание, но и на жизнь. Он, несомненно, напомнил бы об этой «услуге» Советской власти. А если не напомнил, то понимал, что гордиться здесь особенно нечем, или же подобной заслуги на его счету не было.
Бурцев связал Голощекина со Свердловым, а значит, сделал намек на связь Екатеринбурга с Москвой, заметив, что «между собой они в близких отношениях и на „ты“». Соколов более конкретизировал этот намек. Ну а Радзинский, продублировав доказательства последнего, развил эту версию с помощью новых домыслов.
В своей огоньковской публикации Радзинский приводит текст телеграммы, якобы отправленной из Екатеринбурга в Москву через Петроград (!) за подписью Голощекина и Сафарова. В ней говорится, что «условленного с Филипповым суда, не терпящего отлагательства из-за военной обстановки», авторы депеши ждать не могут. Радзинского, подобно подпоручику Тимроту и мещанке Карнауховой, эти строки настолько осеняют, что ему становится тоже сразу все ясно – речь идет о расстреле царской семьи. Филиппова он сразу же соединяет с Голощекиным, поскольку тот носит имя Филипп, а значит, это его «партийная кличка».[215]215
Огонек. № 38. 1990. С. 29; Радзинский называет Голощекина то Исай, то Филипп; правильно – Филипп Исаевич.
[Закрыть] Радзинского даже не смущает то обстоятельство, что, подписав телеграмму своей настоящей фамилией, Голощекин навряд ли стал бы говорить о себе в третьем лице, поскольку таким образом он договаривался о суде с самим собой. Кроме того – Филиппов – это ведь не одно и то же, что Филипп. Если «кличка» Филипп, то зачем писать ее Филиппов. Да и главное в том, что по партийной литературе Голощекин проходит только с единственным псевдонимом – Фрам.
Кстати, в уже упоминавшихся здесь протоколах допроса Колчака почему-то тема царской семьи тоже не поднималась. Не прозвучала она ни в вопросах к бывшему вдохновителю расследования, ни в его ответах, что, было не выгодно ни одной, ни другой стороне поднимать эту тему? Или, может, они считали ее не такой важной, какой она представляется сейчас? Или им было ясно, кто какую роль занимал в этом темном деле?.. В любом случае правая сторона должна была, по логике, заговорить о нем. Этого не произошло, думаю, по довольно простой, хотя, конечно же, как и все в моих рассуждениях, спорной причине. Обе стороны в этом вопросе чувствовали неуверенность: Колчаку было неудобно за грубо сфабрикованную провокацию, в ходе которой он менял, словно адмиральские перчатки, следователей; следствию, представлявшему Советскую власть, – за неумелое опровержение этой провокации, которая, благодаря чрезмерному доверию эсерам, получила поспешную и фальсифицированную огласку от имени той же Советской власти.
10
В материалах, собранных Соколовым, много такого, что может заинтересовать, взволновать, возмутить. Будь то достоверный факт или же откровенная нелепица. Как бы там ни оценивать все это, равнодушным оно оставить никого не может. Тут наша история, тут наша жизнь. Тут наши беды и наши надежды. Тут непреодолимые пропасти и наведенные мосты. Тут – уроки…
Меня, к примеру, больше всего поразила вот такая запись, сделанная в июне—июле 1920 года Н.А. Соколовым после просмотра им тетради Б.Н. Соловьева: «На одном из предпоследних листов тетради имеются два обозначения, сделанные химическим карандашом. Одно из них изображает крест, а другое символический знак, тот же самый, какой был сделан Государыней Императрицей на косяке одного из окон в комнате дома Ипатьева. Эти обозначения изображены следующим образом…» Дальше представлялись рисунки двух символов. На одном – крест. На втором – словно кто-то в злобе или бешенстве изогнул, надломил стойку и поперечину креста. Это была свастика – проклятый всем честным народом знак жестокости и человеконенавистничества. Это было напоминание о фашизме…
Не желал бы оскорблять чувства истинных монархистов (верить во что-то, поклоняться кому-то, не навязывая своих идолов и идей другим, – право и дело совести каждого), но, если вспомнить, что при дворе с легкой (а может, тяжелой!) руки Григория Распутина царицу звали «мамой», то получается, что последняя российская императрица являлась «мамой отечественного фашизма». Ведь она хранила и другие атрибуты, взятые на вооружение впоследствии «семиреченским» фашистом-атаманом и ярым монархистом Анненковым. В одной из описей принадлежавших ей вещей значится, к примеру, брелок, изображавший «череп с крестообразно сложенными костями белого металла». Все эти документы относятся к 1918 году, к тому времени, когда воинство Анненкова щеголяло такими же отличительными знаками – череп с костями, упредив намного гитлеровских вояк. Они же, анненковцы, тоже дав пример немецким фашистам, имели на поясных пряжках циничную надпись – «С нами бог».
Кружок императрицы Александры Федоровны тоже носил религиозно-мистический характер. Иногда его называли «немецким». Ну а символом этого кружка, членом которого являлся автор упомянутой тетради – Борис Соловьев, зять Григория Распутина, государыня избрала вот такой печально известный знак.
Вот что об этом писал Соколов в своей книге «Убийство царской семьи» (с. 133): «В дневнике Соловьева я нашел тот самый знак, которым пользовалась Императрица. Соловьев ответил мне, что это – индийский знак, означающий вечность. Он уклонился от дальнейших объяснений. Марков был более откровенен и показал: „Условный знак нашей организации был (изображена свастика. – Авт.). Императрица его знала“.
Процитирую выдержку еще из одной книги:
„Наша буржуазия, представлявшая собой остатки старой империи, присвоила себе и старый императорский бело-красно-черный флаг.
Мы, националисты, поставившие себе задачей возрождение нашей родины революционным путем, не могли взять этого флага, так как он ассоциировал бы нас с бездейственными, пассивными элементами страны…
Для нового флага мы избрали красный революционный цвет, с белым диском посредине, в центре которого был помещен черный знак Свастики. Таким образом, были скомбинированы три цвета старой Германии.
Такие же самые значки были изготовлены для ношения на рукаве.
Новый флаг был выкинут летом 1920 года“.[216]216
Гитлер Адольф. Майн кампф. Переводе немецкого. Шанхай: Книгоиздат. Гонг. 1935; Русский клич. 1982. С. 51, 52.
[Закрыть]
Откровения эти принадлежат Гитлеру, который тоже считал себя революционером. Хотя, еще будучи ефрейтором, возмущался разлагательской работой революционеров на фронте и в тылу, возмущался революцией в России, низведшей руками большевиков германский элемент, якобы тянувший Россию к цивилизации и управлявший этой дикой страной, до рядового уровня, еще больше обозлился на германскую революцию и возрадовался, когда она была задавлена. Так вот, немецкими нацистами был избран для их партии такой же знак, какой был в чести у последней романовской императрицы.
Так что же заставило бывшую гессенскую принцессу обратиться к столь таинственной атрибутике: индийский знак, череп с костями?.. Может, и впрямь это своеобразная месть православию, исковеркавшая крест, месть женщины, вынужденной искать брачной утехи и удовлетворения королевского тщеславия не только в чужой стране, но и в чужой вере. Правда, Алиса-Александра отличалась завидной набожностью и послушанием русской церкви. Хотя кто знает, какому богу в душе молилась она. Искривленный или надломанный крест, обезображенный знаком свастики, – может быть, это выражение мистичности кружка Александры Федоровны? Но не исключено, что это действительно первые проявления фашистского духа, фашистской воли, фашистского утверждения. Если так, то следует еще раз уточнить, что происходило это за несколько лет (учитывая время создания кружка, а не фиксации этого знака Соколовым и его предшественниками) до того, как Гитлер, по его словам, „выкинул“, т. е. поднял, нацистский флаг со свастикой. Российская царица, по всей видимости, не могла наблюдать этого торжества. Лицезреть зарождение фашизма в Германии мог Соколов, наезжая туда за изобличительными материалами против большевиков. Под грохот сапог гитлеровских штурмовиков печаталась в Берлине и книга Соколова. Ее антибольшевистские строки уж очень были созвучны с призывами рвущегося к власти Гитлера. Да и германская военная верхушка жаждала похода против большевиков. Так что книга Соколова и для них являлась мобилизующей силой. Нет сомнения, что именно с этой целью она издавалась и именно в Берлине.
Кстати, в книге, на первый взгляд вроде бы антигерманской, немало подобострастных кивков в эту, германскую, сторону. Тут и благодарность немецкому единомышленнику-антиленинцу: „Ныне измена Ленина открыто признана таким авторитетом, как немецкий генерал Людендорф“. Тут, как ни парадоксально, признательность германской силе, которая могла стать гарантией и не для кого-нибудь, а для монархистов в спасении Николая II из большевистской западни. Соколов уверен, что увоз царя из Тобольска, если это было „попыткой спасти его, вырвав его из рук большевиков, то такое намерение могло родиться только в русских монархических группах“. Подозреваю, что сомнение, заложенное Соколовым в этом „если“, – не оговорка опытного следователя, а проговорка. Да, он, возможно, проговорился, не желая того. Знакомый почерк во всех трех случаях (екатеринбургский, пермский и алапаевский), особенно „кастовое захоронение“ в алапаевской шахте, не мог не навести Соколова на мысль о монархистах. Он, несомненно, узнал их „почерк“. Да это и нетрудно было даже для менее опытного следственного работника. Материала для таких выводов накопилось в уголовном деле, в чем сможет убедиться терпеливый и вдумчивый читатель, немало. Взять хотя бы дневниковые записи Матрены и Бориса Соловьевых. То там, то здесь в них, пусть и бегло, пусть намеком, но попадаются следы розыска царской семьи, нескрытый восторг (особенно у Матрены), если призадуматься над событиями, которые имели место. К каким выводам вы пришли?
– Общий вывод был такой, что власть, существовавшая до революции, не годится.
– Это ваш личный вывод?
– Мой личный… Фронт на себе испытал всю разруху. Кроме того, было известно, что масса измен идет через верха, через существующее правительство. Было известно, что при правительстве находится масса продажных министров. Все, что было известно на фронте, существующее правительство оказалось совершенно негодным и должно было быть переменено. Ну а какая должна быть перемена, над этим я не мог задумываться. Я не предрешал этого вопроса. Я думал, что Учредительное собрание выберет власть, которая нужна, но я полагал, что будет выбран новый царь.
– Все-таки вы считали, что опять-таки будет монархический строй?
– Да, но будет опираться на поддержку Думы и Земства.
– Вас, как офицера старой армии, информировали, что происходит, какие политические расслоения созданы в стране, что имело место в момент революции 1917 года? Какова была политическая установка всего офицерства?
– Офицерство совершенно не информировалось, а узнавало обо всем уже из газет и от приезжавших из тыла, бывших в отпуску. Но офицерство не разбиралось, что из себя представляет та или другая партия. Об этом совершенно не было разговоров в офицерской среде. Думаю, не ошибусь, если скажу, что не только офицерство рядовое, но и высшее этими вопросами не интересовалось и над ними не задумывалось.
– Вы должны были примириться с тем, что царя нет. Какое отношение вы имели к политическим партиям?
– До этого времени мы были уже несколько знакомы с политическими партиями. Мы принимали некоторое участие в политической жизни страны, так как ходили на митинги, к нам приезжали агитаторы различных партий, главным образом социал-революционных и кадетских, которые агитировали до первого большевистского выступления. После большевистского выступления уже стали приезжать агитаторы Керенского и большевистские, большевики говорили, что преследует компартия, а агитаторы Керенского говорили, что Временное правительство является лишь временным и изберет ту власть, которая будет нужна народу, через своих избранников, через Учредительное собрание… И пока это собрание не будет установлено, будем продолжать вести оборонительную войну с германцами, ввиду того, что, если мы заключим сепаратный мир с Германией, тогда союзники от нас отвернутся, и Россия, все равно приведенная к полной разрухе, без помощи союзников останется в том же положении, в каком она находится сейчас. А большевики хотят захватить власть постоянную, но выборную, хотят заключить мир с Германией. Таким образом каждый солдат, каждый казак должны поддержать Временное правительство.
– Значит, вы думали, что большевики хотят идти рука об руку с немцами?
– Нет. Только заключить сепаратный мир.
– Поэтому вы считали необходимым защищать Временное правительство. Это было вполне определенное убеждение?
– Определенное убеждение.
– Следовательно, вы познакомились с направлениями мыслей каждой из политических партий?
– Главным образом эсеровской и кадетской.
– Какую же нашли наиболее приемлемой?
– Трудно было разобраться. Каждый хвалил свою. Трудно было разобраться, какая партия подходит именно к казакам, а не вообще.
– Ваше мнение склонялось в сторону эсеровской или кадетской?
– Больше в сторону эсеровской.
– С фронта вы прибыли по приказу?
– По приказу.
– Чьему приказу?
– Приказ из Первого армейского совета. В этот Совет входили депутаты от партизанских отрядов.
– О чем гласил приказ?
– Приказ гласил о том, что ввиду прекращения боевых действий на фронте все конные части ввиду отсутствия продовольствия и трудности доставления его благодаря разрухе транспорта должны быть отправлены в тыл. Кавалерийские части регулярной армии должны быть демобилизованы. Казачьи части должны уйти в свои войска и демобилизовываться там.
– С оружием?
– С оружием.
– Чем объясняется, что вас по пути задерживали?
– Это задерживали местные железнодорожные комитеты и только в двух пунктах.
– В каких именно?
– В Орше и Пензе, где поднимался вопрос относительно оружия. В городе Самаре вопрос относительно оружия не поднимался. Поднимался вопрос относительно оказания моральной поддержки в качестве демонстрантов. В Орше были задержаны все части Сибирского казачьего войска и Оренбургского войска.
– Каким образом казачьи полки, которые следовали впереди вас, и те, которые следовали вслед за вами, разоружались, а вы приехали с оружием?
– Нет, сибирские казачьи, кроме первого и второго полков, которые находились в кавказских войсках, были пропущены даже с артиллерией. Полки 4, 5, 7, 8, 9-й и гвардейский полк Сибирского дивизиона, артиллерийских восемь орудий и радиотелеграфная станция, – все пришли в полном боевом снаряжении, а кавказские бригады пришли без оружия и не в город Омск, а в Петропавловск…
– В Омске вы встретили разные правительства (рабочих, крестьянских и казачьих депутатов) и Войсковое правительство?
– Совета рабочих и крестьянских депутатов, казачьих депутатов не было.
– Здесь какую ориентацию вы выбрали? Что Войсковое правительство считало нужным для формирования власти?
– Войсковое правительство было выбрано после свержения Романовых Войсковым кругом…
– Войсковое правительство в своих стремлениях разнилось со стремлениями Совета в вопросе создания власти, аппарата власти?
– Если бы это было в другом городе, а не в казачьем, это было бы двоевластие. Здесь же функции были строго разграничены. Войсковое правительство ведало лишь казачьей территорией и казаками в станицах, а Советы ведали всеми остальными и городом.
– Относительно конечных целей того и другого. Надо полагать была какая-нибудь единственная форма правления.
– К этому как раз и стремилось Войсковое правительство с тем, чтобы выбрать третье – Войсковой круг и определить, какое должно быть отношение Войскового правительства к Совету.
– Если Войсковое правительство существовало рядом с Совдепом, то, следовательно, они не враждовали между собой?
– Нет, не враждовали.
– Они единой точки зрения не имели по вопросу создания постоянной власти?
– Я не могу сказать. Я не знаю.
– Не можете сказать? Следовательно, Войсковое правительство, если я правильно понимаю, стремилось к тому, чтобы руководящая линия находилась в их руках, в руках казачьих?
– В казачьих.
– Вы сами какого мнения придерживались в тот момент?
– Я примкнул к своему правительству, Войсковому.
– Следовательно, стали в некоторую оппозицию к Совету?
– В то время не было оппозиции.
– Вы считали опять-таки, что Войсковое правительство доведет до Учредительного собрания?
– Войсковое правительство не могло довести до Учредительного собрания. Оно решало административные вопросы.
– Какие, например?
– Например, относительного того, какая власть должна быть в станицах. В то время в станицах были комитеты.
– Какие комитеты?
– Станичные комитеты.
– Круг их обязанностей?
– Ведать делами станиц… Когда произошли трения между Совдепом и казаками, то комитеты не признавали Войсковое правительство. Если бы был выбран новый Круг, то комитеты, может быть, были бы переизбраны в казачьи советы.
– Таким образом, чего же добивались правительства в общевойсковом масштабе?
– Казаки не были монархистами. Они всегда шли за Керенского, все время.
– И вы считали это мнение единственно приемлемым?
– Да, я считал приемлемым.
– Чем объясняется то, что, когда вас хотели произвести в генерал-майоры, вы отказались?
– В городе Семипалатинске 26 ноября в день Георгиевского праздника (а это военный праздник) я был вызван по прямому проводу генералом Иванов-Риновым, который сообщил, что Колчак требует послужной список мой для производства меня в генерал-майоры. Я отвечал, что лучше останусь в чине полковника, чем буду колчаковским генералом. Крылатая же фраза о том, что я хотел быть произведенным только царем – неверна, потому что я в полковники был произведен не Николаем II, а Казачьим кругом за боевые действия на Уральском фронте. Затем я был произведен в чин Войскового старшины при Керенском. При царе же я был в чине есаула, и такого ответа, какой мне приписывают, – я не мог дать ни в каком случае.
– Вы дали такой ответ: что в чин генерал-майора вы можете быть произведены только царем.
– Как же я в два чина был произведен не царем?
– Это ничего не значит. Вы хотели в третий раз быть произведены царем.
– Я был произведен в 1919 году в генерал-майоры.
– Это уже потом.
– Я отказался от производства вот почему. Когда адмирал Колчак был поставлен во главе Временного сибирского правительства, то те офицеры, которые помогали Колчаку, были все произведены в генерал-майоры, независимо от того, был ли кто поручиком, капитаном или кто другой. Так были произведены Глебов и другие за личную услугу Колчаку.
– Вы этого не одобряли.
– Нет, не одобрял. Когда я прибыл в Семипалатинск, то все командиры корпусов, дивизий и полков, когда правителем стал Колчак, послали ему ряд правительственных телеграмм, в которых клялись, что будут защищать его до конца. Таких начальников, которые не послали приветствий и уверений, было трое: я, Семенов и Дутов.
– Все вы казачьи офицеры?
– Да, казачьи офицеры.
– А почему?
– Все командиры частей, когда стоявший во главе правительства Гришин-Алмазов был арестован, то не только никто его не поддержал, а, наоборот, те, кто клялся в верности, – его арестовали. Такая же история и с Болдыревым.
– Вы лично были знакомы с Гришиным-Алмазовым?
– Нет, но он обращался к моей помощи. Он вызвал меня по прямому проводу и говорил, что хотят свергнуть Временное правительство. Он говорил: „Торопитесь пройти со своими эшелонами в Омск для поддержки“.
– Когда это было? В каком месяце?
– В конце августа 1917 года.
– Где вы находились?
– Между Челябинском и Омском. Возможно, что я ошибаюсь только в дате.
– Шли с Верхне-Уральского фронта?
– Да.
– Какое к этому моменту у вас созрело определенное мнение относительно того, какая должна быть форма власти в России?
– По-моему, власть должна быть избрана Учредительным собранием.
– Таким образом установили, что Войсковое правительство опиралось на казаков.
– Да, исключительно…»
Для пытливого ума в этой выдержке-диалоге содержится очень много ценной информации. Во-первых, этот протокол допроса полностью еще нигде не публиковался. Во-вторых, он несет в себе дополнительную информацию в отношении того, кто предавал царя, кто расшатывал и оголял фронт, как ожесточенно велась борьба за власть в ущерб стране и народу, и многого другого. В-третьих, Анненкову, который делал последнюю попытку спасти свою жизнь, можно верить, поскольку он старался быть предельно искренним, конечно же, в общих вопросах, так как детали довольно убедительно изобличали суть его фашист-ствующей политики.
Из показаний Анненкова видно, что фронт расшатывали не столько большевики, как о том было заявлено Временным правительством, сколько те силы, которые в него вошли после низложения царя. И это в ответ на мольбы и требования, порой ультимативные, союзников наступать, укреплять, держаться, подсобить и т. п. Впрочем, подобные окрики последних, завуалированные дипломатической изворотливостью, раздавались и в адрес Николая II в его царственную бытность. Так, 25 апреля 1916 года президент Франции Раймонд Пуанкаре писал русскому царю: «…Франция полна решимости бороться до конца… все эти великие жертвы, не ослабляющие, однако, ее мужества, заставляют ее желать, чтобы ее союзники сделали все, что они могут, для ускорения победы». Президент просил так-же «благосклонно» отнестись к миссии его посланцев в Россию – «министра юстиции и вице-председателя Совета министров Вивиани, а также помощника государственного секретаря и министра военных снабжений Альберта Тома. Цель миссии – 1) выяснить военные ресурсы России и постараться дать им больше развития; 2) настаивать на посылке 400 000 человек во Францию, партиями по 40 000 человек…».[217]217
Палеолог Морис. Царская Россия накануне революции. Петроград, 1923. С. 117.
[Закрыть] Множество подобных фактов содержится в переписке Николая II. Из доклада царю генерал-адъютанта Алексеева (13 мая 1916 года) видно, какую настойчивость проявляли итальянцы в лице полковников Ромеи и Энгеля. Алексеев даже вынужден пожаловаться Николаю II, что их просьбы о «немедленном наступлении нашей армии» по своему тону больше напоминают требования. Не унимались и англичане, что видно из записки члена Кабинета министров и военного совета Англии виконта Мильнера Николаю II (17 февраля 1917 года). Он откровенно говорил о большом значении, которое имеет для союзников наступление русских войск, которые должны дать все, что «в состоянии дать человеческие силы». Мильнер назидательно перечислял, что обязана и может дать для войны с Германией Россия, которая «обладает таким же, может быть, даже большим, количеством человеческого материала, каким располагают все остальные союзники, взятые вместе», подчеркивал, что русские солдаты сражаются с «поразительной храбростью и выносливостью», что эта храбрость и союзническая верность вызывают «огромные жертвы людьми», но все же… «Россия способна еще использовать свои собственные ресурсы». Более конкретно о многочисленных жертвах докладывали царю спустя год после начала войны члены военно-морской комиссии Государственной Думы. По их сведениям, к августу 1915 года потери русской армии составляли свыше 4 000 000 убитыми, ранеными и пленными, последних же насчитывалось 1 200 000. Неся эти потери, армия испытывала хронический недостаток в боеприпасах и оружии. Доходило до того, что безоружный солдат, брошенный на передовые позиции, должен был ждать, когда его сосед будет ранен и убит, чтобы взять из его рук винтовку. При Временном правительстве это положение еще больше усугубилось.
В показаниях Анненкова тоже говорится о нехватке оружия, боеприпасов, продовольствия. Но не это главное, что заставляло Временное правительство снимать с линии фронта войсковые части и соединения, ослабляя тем самым, несмотря на протесты и ультиматумы союзников, наступательные силы и наступательный дух. Временное правительство почувствовало угрозу своим позициям в тылу и направляло именно туда войска.
Довольно непривычно звучит из уст монархиста Анненкова признание в том, что казаки никогда не были монархистами, а всегда являлись сторонниками Временного правительства. Здесь проявляется также и двурушническая роль самого Анненкова, дававшего клятву на верность царю и остававшегося в душе монархистом, но перешедшего на службу к тому же Временному правительству, а затем заигрывавшего с казаками, их же предавая.
Вот и еще одна выдержка из его показаний (диалог с членом суда Мизичевым):
«– Когда вы закончили кадетский корпус?
– В 1906 году.
– Когда умер ваш отец?
– В 1904 году.
– Следовательно, какого возраста вы были тогда?
– 14 лет.
– Ваш отец был в чине полковника или генерал-майора?
– Полковник.
– Его имущественное положение?
– Отец имел 60–70 десятин земли и хутор в Волынской губернии.
– Или одним словом – имение.
– Да.
– Теперь такой вопрос. Скажите нам следующее: кто был ваш дедушка?
– По линии отца или матери?
– По линии отца.
– По линии отца моя родословная идет от декабриста Анненкова.
– Теперь вот скажите. Вы кончили курс в кадетском корпусе в 1906 году. Ваш отец происходит от декабриста Анненкова. Казалось бы, вы должны держаться известной политической ориентации, и на вас должна сказаться домашняя обстановка.
– Я дома почти не был. Восьми лет поступил в кадетский корпус и с восьмилетнего возраста всю жизнь провел в военной обстановке, без влияния домашней обстановки.
– Теперь такой вопрос. Вы нам здесь говорили, что когда вы служили, кажется, в запасном полку, в котором было восстание…
– Нет, в запасном полку не служил.
– Ну, я не знаю где, одним словом там, где было восстание.
– В Кокчетаве.
– Скажите, на какой почве возникло это движение?
– Казаки не были довольны, что их призывают по мобилизации.
– Следовательно, они были против войны?
– Нет. Было просто недовольство. Они не хотели отрываться от своих станиц и полей, а когда они были собраны в лагерь, то у них были назначены офицеры из других совершенно частей, офицеры, не знающие казаков и которых не знали казаки. Кроме того, там было много казаков, провожавших, а также и членов семейств казаков. Отношение офицеров было очень строгое. Они не учитывали того обстоятельства, что казаки пришли из своих станиц недисциплинированными, а офицеры применяли по отношению к казакам строгие наказания. Дело доходило до рукоприкладства. Так, например, один офицер начальник лагеря Бородихин был очень нервный и на почве незначительного какого-нибудь случая избивал казаков. Он избил казака Данилова. Стоящая неподалеку группа казаков сказала: „Бить нельзя, нет такого права“. Он повернулся к ним и сказал: „Кто это сказал?“ Казаки не ответили. Он тогда их выругал: „Трусы вы. Только можете сказать из-за спины“. И повернулся уходить. Группа казаков вслед ему пустила несколько ругательств. Он тогда выхватил револьвер и сказал: „Буду стрелять, если не прекратите ругань“. Когда он вытащил револьвер, то казаки, и запасные и вольные, сказали: „Много у германцев пуль для того, чтобы наши офицеры стреляли по казакам. Их будет достаточно“. Начальник лагеря пришел в офицерское общежитие и приказал находившимся там офицерам собрать свои части и развести по баракам, по казармам. Я командовал третьей сотней из лобановских казаков, которыми я командовал в мирное время. Я знал своих казаков, и все казаки знали меня. По моему приказанию эта сотня собралась, и все ушли в барак № 3. Остальные офицеры этого сделать не могли. Когда они начали успокаивать казаков и притом не так, как нужно было бы, казаки некоторых офицеров избили и предложили уехать из лагеря, иначе будет поступлено так же, как с Бородихиным, который был уже убит.
