Текст книги "Убийцы Российской Империи. Тайные пружины революции 1917"

Автор книги: Виталий Оппоков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 20 страниц)

О том, как это происходило, красноречиво поведал следствию, возглавляемому Александровым, подполковник Медведев, «исправлявший» должность начальника центрального контрразведывательного отдела при Главном управлении Генерального штаба и «проживавший» в военной гостинице (Астория). В протоколе его допроса от 25 августа 1917 года, составленного следователем 20-го участка Петрограда, имеются сведения не только о Малиновском, но и о других большевиках и небольшевиках. Здесь можно почерпнуть любопытные действительные факты и явную дезинформацию, предназначавшуюся контрразведкой и охранным отделением для падких на сенсацию и охочих до травли большевиков по любому поводу газетчиков типа Бурцева или Заславского. В истории же с Малиновским, агентом охранного отделения и провокатором в большевистской партии, Временное правительство и его пособники нашли возможность очернить большевиков и в первую очередь Ленина с использованием… порядочности, доверчивости к товарищам, неумения таить зло и обиду того же Ленина.

Медведев сообщил вот такие разоблачительные данные о подозреваемых в шпионаже в пользу Германии лицах, полученные, по его словам, из достоверных источников, указать кои… по долгу службы не мог:

«1. Парвус, он же Александр Хельфанд,[197]197
  Так в документе; более точно – Гельфанд.


[Закрыть] русский еврей, проживает в Копенгагене. Систематически осведомляет Германию о русских делах, имея обширные связи с русскими соц. – дем., в партии которых одно время работал, но принужден был перенести свою деятельность в Германию после недоразумения с фондами партии. Здесь работал в соц. – дем. прессе. Во время турецко-итальянской войны жил в Константинополе и писал для турецких, австрийских и германских газет, занимаясь в то же время спекуляциями. До войны Парвус вместе с Троцким издавал в Вене газету „Правда“, направленную против России. Деньги на газету шли от австрийского правительства. Парвус субсидировал немецкими деньгами газеты „Наше слово“ и „Голос“, издававшиеся в Париже упомянутым Троцким. За это последний был удален из Франции. Парвус пытался подкупить кавказских соц. – демократов, проживающих в Константинополе и Женеве, и склонить их на организацию восстания на Кавказе. Кавказские эмигранты отвергли это предложение, после чего кто-то предал часть их турецким властям. На немецкие деньги Парвус совместно с Меленевским и Скоропись[198]198
  Так в документе; владелец этой двойной фамилии публично возмущался от ее «русифицированного» написания, напоминая, что его фамилия пишется без мягкого знака – Скоропис-Иолтуховский.


[Закрыть] -Иолтуховским организовали работу „Союза вызволения Украины“ в Германии. Работа „Союза“ на немецкие деньги документально установлена. С началом войны Парвус перенес свою деятельность в Копенгаген, где, не прекращая своей спекулятивной деятельности по заказам для турецкой армии, учредил „Общество для изучения социальных последствий войны“. В создании этого общества Парвусу помогали член 3-й Государ. Думы Зурабов и Перазич, сюда же Парвусом был выписан из Австрии в 1915 году Ганецкий-Фюрстенберг, который открыл на немецкие деньги экспортно-импортную торговлю, снабжавшую Германию продовольственными продуктами, а Россию германскими товарами. Зурабов и Перазич прибыли в Копенгаген через Германию, причем Парвус через цюрихского профессора Грейлиха выхлопотал им паспорта из Берлина. Им обоим вопреки строжайшим на этот счет правилам было разрешено на неделю остановиться в Берлине. Упомянутый Грейлих известен своей попыткой подкупить итальянских социалистов немецкими деньгами, дабы удержать их от выступления против Германии. Тот же Парвус излагает в Мюнхене социалистический журнал „Iloke“ („Колокол“), в котором сотрудничали Ленин и Зиновьев. На страницах этого журнала немецкий соц. – дем. Грюнвальд восхваляет личность Гинденбурга как гениальное воплощение души немецких соц. – демократов. Получает ли Парвус определенное жалованье от германского правительства, не установлено (подчеркнуто мною. – Авт.), но он пользуется исключительными льготами, по торговле запрещенными к вывозу товарами. Он состоит представителем германского угольного синдиката, снабжающего всю Данию углем. Парвус имеет огромные средства, между прочим, виллу-дворец около Копенгагена, где проживает сам и устроил санаторию для немецких детей, страдающих от недоедания в Германии. Парвус один из важнейших агентов германского правительства по организации пропаганды анархического, национального и крайнего направления в России. Через него, главным образом, германское правительство снабжает деньгами все органы крайних направлений, могущих в том или ином виде вредить военной мощи России.

2. Ганецкий-Фюрстенберг Яков. По заграничным агентурным сведениям отделения, не подлежащим оглашению, Яков Фюрстенберг зарегистрирован 14/27 февраля как шпион, работающий в пользу немцев и находящийся в полном и близком контакте с немецкими агентами и шпионскими организациями в Стокгольме. В конце февраля ст. стиля сведения эти были подтверждены шведскою тайною полицией, которой он был известен также как немецкий агент-шпион. Одновременно с этою деятельностью Я.Фюрстенберг, проживая еще в Копенгагене, вел контрабандную торговлю немецкими товарами и занимался темными коммерческими делами, что и было зарегистрировано датскими властями, и он был привлечен к судебной ответственности. Выехав из Дании, Я.Фюрстенберг перенес свою работу в Стокгольм, проживая здесь то в пансионе „Eala Karlson, Birgerjuranls gut, 8“, то в окрестности Стокгольма в местечке Спльчиобаден. Дальнейшей агентурной разработкой установлено, что Я.Фюрстенберг 1) уроженец Царства Польского, еврей по происхождению, в начале войны выехал в Швецию, делая отсюда наезды в Германию на непродолжительное время, 2) партийный и литературный его псевдоним Ганецкий, 3) под этою фамилиею Я.Фюрстенберг-Ганецкий, находясь в Дании, состоял в тесной дружбе с известным Парвусом-Хельфантом, 4) Я.Фюрстенберг-Ганецкий приезжал в Россию для участия в партийном суде над Малиновским и пробыл в Петрограде с 3 по 9 июня под кличкою „Куба“. Для приезда в Россию он получил курьерский паспорт на имя Фюрстенберга, выданный Российским Генеральным консулом в Швеции (видать, „сумел подкупить“ и это лицо немецкими деньгами! – Авт.) 9 мая с.г. за № 210. Цензурным наблюдением установлена связь Я.Фюрстенберга, кличка „Куба“, с г. Суменсон, Воровским, Орловским-Скоммерландом, Козловским, Генрихом-Леопольдом Ровенблатом, Виткиным, Брауном, Шифтыпом, Парвусом и его агентом Склярз-Пунделом. Денежные дела с последним он вел при посредстве „Ревизионс Банка“ в Стокгольме и Сибирского в Петрограде.

3. Козловский, бывший член Исполнит, ком. Совета Раб. и Солдат. Деп., находился в самых дружеских отношениях с Лениным, Зиновьевым, Троцким и Коллонтай. Козловский получал большие деньги от Суменсон, которая передавала ему таковые по первому же его требованию, получая их в свою очередь от Ганецкого-Фюрстенберга. Козловский неоднократно ездил в Стокгольм и Копенгаген для свидания с Парвусом и Ганецким. Козловский предполагал открыть в России социалистическую газету крайнего направления, для чего предлагал одному лицу несколько сот тысяч руб. Козловский будто бы за время войны ездил в Германию.

4. Суменсон, доверенное лицо Ганецкого. Имеет на текущем счету в разных банках 700 000 руб., из коих ей принадлежит будто бы лишь 100 000 руб. Остальные деньги являются собственностью Ганецкого. Из этих денег, как уже сказано, Суменсон должна была удовлетворять все требования Козловского, что ею и исполнялось, причем она без расписок выдавала Козловскому и лицам, являвшимся от его имени, разные суммы.

5. Ленин-Ульянов Владимир. 12 апреля около 40 русских эмигрантов, включая его самого, выехали из Швейцарии в Россию через Германию. Из Шафгаузена их провожал граф Таттенбах, нач. отдела русских революционеров. Кроме того, Ленина и других сопровождал швейцарский социалист Платтен. Ленин лично должен был гарантировать, что ехавшие с ним спутники являются сторонниками немедленного мира, иначе им не выдали бы паспортов.

Эти лица вербовались шпионами Радеком и Бродским для деятельности в пользу Германии. По прибытии в Россию Ленин становится во главе лиц, ведущих пораженческую агитацию, щедро раздавая деньги, черпаемые им из германских источников, в частности, получая таковые от Ганецкого-Фюрстенберга. Последнее обстоятельство установлено документально путем задержания письма Ленина на имя Ганецкого о высылке денег и дальнейших указаний.[199]199
  Об этой фальшивке уже говорилось. Но Медведев лишний раз подтверждает, что она готовилась именно контрразведкой. Ведь открыто сообщалось, что это письмо найдено среди других бумаг, оставленных большевиками в доме Кшесинской после июльских событий. Здесь же Лебедев говорит о «задержании письма», кстати, почерк которого никак не мог признать Козловский – «приближенный» Ленина и его «соратник по шпионажу».


[Закрыть] В Петрограде Ленин основывает газету „Правда“, покрывая расход из тех же источников.[200]200
  В материалах дела имеется несколько показаний, утверждавших, что издание «Правды» было делом прибыльным, но все оправдательные документы были уничтожены при разгроме редакции.


[Закрыть] Ленин вместе с Зиновьевым и Ганецким участвовали в суде над провокатором Малиновским и оправдали последнего.[201]201
  Вот как, оказывается, Медведев огорчен оправданием Малиновского. Можно подумать, что тот занимался провокаторской деятельностью не в пользу охранного отделения и контрразведки, где добывал свой хлеб и Медведев, а старался для другой стороны. Или же может показаться, что сам Медведев был большевиком и очень огорчен близорукостью и нетребовательностью Ленина. Вместе с тем провокаторская деятельность Малиновского, сумевшего пробраться в ЦК партии большевиков и представлявшего их фракцию в Государственной Думе, – это самая веская улика против версии о шпионаже Ленина. Имея рядом с последним столь пронырливого и осведомленного в большевистских делах своего человека, коллеги Медведева наверняка знали о каждом шаге Ленина до провала Малиновского (май 1914 г.) и имели возможность изолировать «важного агента», якобы установившего преступную связь с немцами в 1912 г., еще накануне начала войны. Этого почему-то не делалось, более того, Временное правительство, принявшее эстафету по линии сыска и контрразведки от царских чиновников, пользуясь их агентурными данными и провокационной дезинформацией, почему-то дает разрешение на въезд в Россию «германского агента». Прав был Троцкий, указывая следствию на огласку подобных измышлений с целью уничтожения (нравственного) политических противников. Однако и издававшаяся им же, Троцким, в Париже газета «Голос» помогала шельмовать Ленина. Так, в одном из ее номеров сообщалось, что некий ленинец-пораженец, арестованный в Тироле австрийской полицией в начале войны, был тут же освобожден лишь только потому, что назвался сторонником Ленина. В августе 1917 г. Алексинский, сославшись на публикацию в троцкистской газете, «уточнил», что этим «пораженцем» был сотрудник ленинской прессы («Просвещения» и «Коммуниста») Н.Бухарин (ГАРФ.Ф. 1782. Оп. 1.Д. 1.Л.84.).


[Закрыть] Ленин принимал непосредственное участие в организации вооруженного восстания в Петрограде, что устанавливается рядом документов, найденных при обыске во дворце Кшесинской. В июле 1914 года Ленин и Зиновьев были арестованы австрийскими властями близ Кракова, но вследствие вмешательства Ганецкого были освобождены, причем освобождение их было мотивировано тем, что своей разлагающей деятельностью Ленин и Зиновьев способствуют победе центральных держав. Живя во время войны в Швейцарии, Ленин получил из Лейпцига типографский шрифт для печатания своих пораженческих произведений. После событий 3–5 июля Ленин и Зиновьев бежали из России через Швецию и Германию, откуда, по сведениям, выехали обратно через Германию в Россию.[202]202
  Скрывались по решению ЦК на озере Разлив (Россия), а затем в Финляндии, так что и с этой «информацией» ведомство Медведева опростоволосилось.


[Закрыть]

6. Зиновьев – близкий друг Ленина. Вместе с ним принимал участие в работе мюнхенской газеты „Колокол“, о чем было уже упомянуто. Зиновьев участвовал вместе с Лениным в оправдании провокатора Малиновского и был ближайшим сотрудником Ленина по проведению пораженческих идей.

7. Троцкий, работал вместе с Парвусом до войны в Вене в газете „Правда“. Во время войны Троцкий издавал в Париже газеты „Наше слово“ и „Голос“. Эти газеты издавались на австрийские и германские деньги, передаваемые Парвусом Троцкому. Одновременно с сим Троцкий сотрудничал в России в газете „Красная мысль“ под псевдонимом „Антилот“,[203]203
  Так в документе; более точно – «Киевская мысль» и Антид-Отто (псевдоним). Плеханов в своих показаниях, делая политический донос на не полюбившегося ему молодого партийного карьериста, «деликатно» сообщал: «„Голос“ был органом совершенно пораженческим. Между тем как в „Киевской мысли“ (1915 или 1916 г.) Троцкий высказывался скорее как человек, сочувствующий странам согласия. В одной из своих статей я отметил эту двойственность, сказав, что статьи Антида-Отто могли бы служить хорошим противоядием против статей Троцкого. „Голос“ стал выходить вскоре после начала войны 1914 г. Главным сотрудником и, вероятно, редактором его являлся Троцкий… Благодаря чему Троцкий стал во главе издания „Голоса“ и „Нашего слова“, не знаю. Предполагаю, что это произошло из-за того, что он лучше владел пером, чем его сотрудники (Лозовский и другие). Отношение этих органов к издававшемуся мною в Париже „Призыву“ было резко враждебное. Нас третировали как изменников интернационала, социал-патриотов и т. д.».


[Закрыть] причем писал статьи патриотического направления. В Париже о гибели „Лузитании“ он написал ярко германофильскую заметку. Троцкий прекрасно осведомлен о провокаторской деятельности Парвуса. Главным сотрудником Троцкого был Юлий Мартов.[204]204
  Может, потому, что Мартов был «главным сотрудником» Троцкого, он допрашивался не как обвиняемый, а как свидетель? В материалах, собранных Александровым, имеется «протокол допроса Ю.О. Цеденбаума (Л.Мартова)» от 16 сентября 1917 г. Приходилось слышать и читать, что Мартов отстаивал перед следствием доброе имя Ленина. Это совсем не так. Мартов изложил подробно все сплетни, которые распространялись в эмигрантских кругах, о «беспринципности, безнравственности, жадности, неразборчивости в средствах и связях» большевиков и Ленина. В своих показанияхон подтвердил, что изложенные им факты составляют основное содержание изданной им в 1911 г. брошюры «Спасители и упразднители», предъявленной ему следствием.


[Закрыть] К газете был причастен румынский революционер Раковский, австрийский агент, болгарин по происхождению. Часть денег передавалась Троцкому и Раковскому.

8. Коллонтай, по приглашению американских немцев во время войны ездила в Америку, где вела пропаганду против соц. – дем. меньшевиков всех стран. После революции Коллонтай ездила в Финляндию для пропаганды отделения ее от России.[205]205
  В своих показаниях A.M. Коллонтай опровергла все эти «агентурные сведения». Да и навряд ли во время войны она вела «пропаганду против меньшевиков всех стран», поскольку только в этот период стала разделять точку зрения большевиков, да и то скорее всего с ориентацией на Троцкого. По ее словам, «свою политическую физиономию» определила «как интернационал-большевичка». Еще более определенно отозвался об этой «политической физиономии» Луначарский, тонко, по-плехановски, и хитро, по-троцкистски, отмежевавшись и от Коллонтай, и от большевиков: «Все время она была меньшевичкой. Большевичкой сделалась она в последние годы, и как раз с тех пор я ее встречал лишь раза два мельком…»


[Закрыть] Единомышленница Ленина.

9. Луначарский, проживая в Женеве, был дружен с Гальбо, редактором пацифистской газеты „Дедан“, получившей начало в доме германца Ишебера и издаваемой на немецкие деньги. Друг Горького…».[206]206
  ГАРФ.Ф. 1782. Оп. 1.Д. 18. Л. 340–345.


[Закрыть]

В материалах следствия оседали, как их ни «пытался скрыть» ас контрразведки Медведев, и «источники» подобных агентурных сведений. Так, в протоколе осмотра одного из них от 5 сентября 1917 года описана выдержка из дневника подпоручика лейб-гвардейского Петроградского полка Тимрота, помогавшего, по всей видимости, союзникам побеждать немцев во Франции. Правда, о боевой деятельности бдительного подпоручика трудно судить, поскольку выписку из своего дневника он делал по поручению русской контрразведки в парижском отеле «Сен-Жам» (на русском языке) о своих кутежах… в Стокгольме. «Собственноручная выписка» Тимрота заканчивалась препроводительной записью: «Настоящую выписку представляю на зависящее распоряжение. Причем добавляю, что подпор. Тимрот, представляя право использовать содержание, как то будет нужно, просил не оглашать ни названия полка, ни его фамилии. Подлинность события подпоручик Тимрот обязуется, в случае нужды, подтвердить под присягой. Полковник Колонтаев (подпись). Военному агенту во Франции полковнику г. Игнатьеву. 5/18 июля 1917. Париж». Трудно судить, то ли Тимрот дал эти сведения взамен на обещание не подвергать его наказанию за то, что в военное время оказался не только вне расположения полка, но в совершенно другом городе, да еще в другой стране, причем там, где «свили свое шпионское гнездо немцы и русские большевики», то ли по какой другой причине. События же он описывал так. 4 июня 1917 года он вместе с компанией «ужинал» на террасе стокгольмского «Гранд-отеля». Наудачу, рядом с их столиком расположился «вдвоем с кем-то пресловутый фон Луциус, германский посол в Стокгольме», причем, еще на большую удачу, изрядно выпивший. Впрочем, «его собеседник не менее». В разговоре, отвечая на вопрос или замечание собутыльника, фон Луциус сказал «буквально следующее». Дальше приводилась фраза на немецком языке и комментарий, что, дескать, произносилась она скороговоркой (пьяным-то изрядно человеком!), но смысл ее для подпоручика (видимо, трезвого как стеклышко!) был «яснее и проще стакана воды». И вот это «буквально следующее», произнесенное «скороговоркой» пьяным языком, позволило прозорливому Тимроту заключить, что «и стало для меня все ясно». Настолько ясно, что об этом даже догадался собеседник фон Луциуса, который дернул посла за рукав, указывая глазами на соседний «трезвый» столик. Немцы ушли, а Тимрот поторопился занести в дневник (тоже неизвестно, то ли там, на террасе «Гранд-отеля», то ли уже в номере) «смысл пьяной скороговорки», пометив запись: «Стокгольм, 4 июня н. ст. 1917…» Но скорее всего, что это произошло уже в Париже. Это подсказывает протокол осмотра «документа», составленный судебным следователем 24-го участка Петрограда Л.Г. Сергиевским. «Подлинная выписка» из дневника подпоручика Тимрота, по утверждению следователя, представляет из себя «небольшого размера лист почтовой белой бумаги с печатным бланком на французском языке парижского отеля „Сен-Жам“ с указанием его местонахождения и номеров телефона». Рассказ о своих похождениях Тимрот передал полковнику Колонтаеву, тот русскому военному агенту во Франции полковнику Игнатьеву, ну а тот – «на усмотрение представителя Временного правительства». В Петрограде немецкую фразу, скопированную «буквально» русским лейб-гвардейцем с уст германского посла в Стокгольме, перевели «через посредство приглашенной переводчицы Зинаиды Борисовны Араповой-Сидоровой, проживающей по Кирочной ул. в доме № 436, кв. 28».[207]207
  Все эти подробности в мельчайших деталях, поверхностно создавая неоспоримую достоверность приводимых «документов», очень уж роднят материалы, собранные Александровым и Соколовым. Поразительная схожесть «следовательского почерка» еще в одном: и тот, и другой не гнушаются делать серьезные выводы не только на явных нелепицах и сплетнях, отвергая серьезные, однако «неудобные» сведения, но и не брезгуют «пьяными показаниями». Скажем, Соколов в своем постановлении от 6 августа 1922 г., обвиняя большевиков во всех трех злодеяниях, берет за основу все то, что было собрано его предшественниками. А ведь многие из зафиксированных показаний откровенно содержат в себе наблюдения пьяных глаз. К примеру, по Алапаевскому случаю, т. е. убийству князей, в одном из материалов предварительного следствия от 28 декабря 1918 г. речь идет о свидетелях, видевших якобы «конный поезд», что могло доказывать вывоз арестованных к шахтам. Назывались и фамилии этих свидетелей, которые, правда, никого из ехавших признать не могли. А как бы, интересно, они это могли сделать, если Каинов и Останин были пьяны до бесчувствия, а Трушков, рассказавший об этом, хотя и находился, по его же словам, в веселом состоянии, но «в полном сознании и рассудке». А вот как изобличались большевики в убийстве в Перми на Мотовилихинском заводе великого князя Михаила Александровича. Этот разоблачительный факт сообщил 11 февраля 1919 г. помощнику начальника военного контроля штаба 1-го Средне-Сибирского корпуса надворному советнику Кирсте «гражданин Рябухин». Последний же «достоверные факты» слышал от непосредственного участника убийства – эсера Плешкова, уволенного коммунистами с должности начальника милиции. Плешков рассказывал о своем «подвиге» в присутствии еще одного эсера – Бересенева. Разговор происходил в дороге, после угощения… спиртным.


[Закрыть] Текст же этой фразы, так осенивший, а может, и протрезвивший Тимрота, на русском языке звучал так: «Не может быть никакой речи, Ленин нам очень дорого обходится. Он сберегает нашу кровь, которая во много раз дороже, чем золото».[208]208
  ГАРФ.Ф. 1782.Оп. 1.Д.21.Л.404.


[Закрыть]

Источником для русской контрразведки в сборе «компромата» на Ленина и большевиков могли быть и сообщения «королей сенсации» вроде Алексинского, Бурцева, Заславского. Так, последний в уже упоминавшейся газете «День» (за 6 и 10 июня 1917 года) показывает свою «осведомленность» в делах Ганецкого и Малиновского, что даже трудно сказать, кто кого осведомлял: подполковник контрразведки Медведев журналиста, или наоборот. Ну а Александров искусно использовал и тех и других, стремясь подкрепить свои выводы фактами, пусть и сомнительного свойства. В его постановлении от 21 июля 1917 года можно прочитать:

«Указания Ермоленко на непосредственное общение Ульянова-Ленина с германским правительством и деятельность его как германского агента нашли свое подтверждение в нижеследующих добытых следствием данных. Прибывшие в качестве инвалидов из германского плена раненые офицеры Шишкин и др. удостоверили, между прочим, что в начале 1917 года в Германии дошло до крайнего предела напряжение и ей был необходим самый быстрый мир, что Ленин, проживая в немецкой Швейцарии, состоял в общении с неким Парвусом (он же Гельфанд), имевшим определенную репутацию немецкого агента, что Ленин, проезжая через Германию, пользовался комфортом и при проезде имел остановку, выходил из вагона,[209]209
  Александрова даже не смущает то, что более «важный и сведущий» свидетель Бурцев утверждал, что «Ленин со своим сонмом немецких агентов ехал в „опломбированном вагоне“». Если в опломбированном – то как же мог выходить? Видимо, следователь колебался между двумя соблазнами: опломбированный вагон – тайный провоз в Россию; выходы на остановках – возможность пропаганды в пользу Германии среди военнопленных. Впоследствии первый вариант нашел более широкую огласку.


[Закрыть] посещал лагери, в которых находились пленные украинцы, вел пропаганду об отделении Украины от России. С проездом Ленина через Германию произошло резкое изменение в настроении немцев. В связи с проездом его немцы, не стесняясь, говорили открыто: „Ленин – это посол Вильгельма, подождите и увидите, что сделают наши деньги“.[210]210
  Разве могли так говорить «открыто, не стесняясь» о важном (да даже и неважном) агенте? Если же говорили о том во всеуслышание, то только с провокационной целью. Подобные «свидетели» и «ценные агентурные данные» не столько изобличают Ленина и большевиков в шпионаже, сколько обвиняют Временное правительство и германские власти в сговоре по опорочиванию, а в дальнейшем и уничтожению большевистских лидеров, в первую очередь Ленина. Не явилось ли продолжением этого сговора активное участие немецкой стороны в раскрытии «убийц царской семьи» – все тех же большевиков? Все эти воспоминания людендорфов и гофманов, неприкрытая заинтересованность Берлина в распространении подложных документов и другие факты говорят о многом.


[Закрыть]

Только что вернувшийся из плена один из инвалидов ст. унт. оф. Зиненко, проживавший 33 месяца в плену в Германии, показывает со слов других военнопленных, что Ленин, проезжая во время войны через Германию, объезжал лагери, в которых находились пленные украинцы, и вел среди них пропаганду отделения Украины от России.

По мнению свидетеля, Ленин „приехал в Петроград, войдя в соглашение с Германией с целью способствовать успешному ведению войны ее с Россией и путем смуты на почве большевизма, а в действительности на денежной почве, благоприятствовать Германии во враждебных действиях с Россией“…

Приводились в постановлении и показания находившегося в „технической командировке за границей“ инженера Главного управления шоссейных дорог Константиновского. Он проживал в Стокгольме, и, по его мнению, этот город наводнен шпиками и агитаторами, засылаемыми в Россию „для пропаганды сепаратного мира“. Константиновского якобы тоже вербовали, предлагая „средства и машины для открытия газеты вне Петрограда“ с целью пропагандировать против Англии и Франции. Обещали неограниченный кредит и ежемесячный оклад 10 000 рублей. Он отказался. Но другие соблазнились большими деньгами. Их обслуживал по германским ордерам „Ния банк“. Показания Константиновского Александров завершил своим заключением: „По сведениям, полученным свидетелем от самих служащих банков, Ленин заходил в банк, производил какие-то денежные операции“. В это время в Петроград переводились крупные суммы на подозрительные имена, и, по словам свидетеля, частями переведено 800 000 р. и 250 000 рублей». Как это удалось установить скромному инженеру в городе, «кишащем германскими и большевистскими агентами», проверялись ли его показания, – Александрова это нисколько не интересует. Главное, по его расчету, обозначить вескую улику и сделать соответствующий вывод.

Еще больше досталось Ленину от Александрова за связь с такой подозрительной личностью, как Малиновский, при царе служившим департаменту полиции, а затем – немцам. Вот как об этом записано в постановлении:

«При обследовании личности Ульянова-Ленина, как из показаний свидетелей, так и имеющихся в делах департамента полиции документальных данных, добыты нижеследующие сведения.

Ленин-Ульянов был близко знаком и поддерживал связи с бывшим членом Государственной Думы Малиновским, состоявшим, в качестве секретного сотрудника, на службе в Московском охранном отделении.

В делах департамента полиции обнаружена тетрадь агентурных записей со слов сотрудника Малиновского, сделанных рукою вице-директора этого департамента Виссарионова, а одна запись рукою Белецкого. На 1-й странице от 14 ноября 1912 года между прочим значится: „Ленин дал фракции следующие директивы: провести Лобову секретарем фракции… на Рождестве съехаться в Кракове, и, как видно из дела, эти директивы Ленина были произведены секретным сотрудником Малиновским совместно с департаментом полиции, причем Ленин чаще всех остальных депутатов посещал его в Кракове.

Будучи членом Государственной Думы, Малиновский произносил речи, заранее приготовленные Лениным и Зиновьевым и представляемые Малиновским на просмотр в департамент полиции.

Когда в мае 1914 года провокаторская деятельность Малиновского была разоблачена и он, получив из департамента полиции следуемое ему годовое жалованье в размере 6000 р…немедленно выехал за границу и, по приезде в Австрию, явился к Ленину, то последний, несмотря на появившиеся в печати разоблачения о провокации Малиновского, сразу же в „Правде“ объявил Малиновского честным и чистым человеком“».[211]211
  И это тоже, считаю, снимает александровские подозрения в отношении «агентства» Ленина. Верить до конца в непогрешимость товарища, бороться в открытую за его честь и достоинство, заявлять о его честности и чистоте даже при наличии изобличительных сведений может, безусловно, только чрезмерно доверчивый человек, но и сам по-настоящему честный и чистый. Вот как на его месте поступали «непримиримые борцы» Алексинский и Бурцев? В 1907–1910 гг. первый из них был близок к Ленину, по его же словам, был очень хорошего мнения о нем, но затем разочаровался.


[Закрыть]

Тогда же была создана комиссия, состоявшая из Ленина, Зиновьева и Ганецкого (Фюрстенберга),[212]212
  В этом изобличении наверняка помог Александрову неистовый борец против большевиков Заславский, объявивший после их прихода к власти и себя большевиком. Упомянутые строки из постановления Александрова будто процитированы из газеты Заславского «День».


[Закрыть] оправдавшая Малиновского за недостаточностью будто бы улик по обвинению в провокаторстве, при этом, по показанию свидетеля Трояновского, комиссией был допущен целый ряд неправильностей, сделавших комиссию совершенно неавторитетной.

Про дальнейшую судьбу Малиновского достоверно лишь известно, что он оказался в одном из лагерей военнопленных в Германии, но как он туда попал – неизвестно. Имеются, однако, сведения, что Малиновский, находясь в немецком лагере Альтен-Грабов и ведя среди русских военнопленных нижних чинов пропаганду, «состоит в отличных отношениях с германскими властями лагеря, пользуется их полным покровительством и действует по их наущению…».[213]213
  ГАРФ.Ф. 1782. Оп. 1.Д.4.Л. 18–33.


[Закрыть]

А все потому, что бы там ни объяснял Алексинский, которого за кляузный характер не пустили в Исполнительный Комитет Совета меньшевики и эсеры, что симпатизировать Ленину стало опасно. И он стал публично чернить и бывшую свою «симпатию», и всех большевиков. Ну а эсерствующий Бурцев? Лишь только прошли слухи о провокаторстве сопартийца Азефа, он сразу же постарался откреститься от связи с подозрительной личностью и публично разоблачить его по совершенно непроверенным данным. Причем так рьяно это делал, что и он сам, и другие стали незаслуженно приписывать Бурцеву роль главного разоблачителя, в то время как это сделал самолично бывший директор Департамента полиции Лопухин, сосланный за это по приговору суда в Сибирь. Видный масон Аронсон считал, что такое разоблачение могло произойти «только по масонской линии». При этом он ссылался на книжку, вышедшую в Париже в 1937 г. Впрочем, ради справедливости, отмечал, что в числе очерков, проливавших свет на дело Азефа, была также и правдивая публикация Бурцева (Николаевский Б. И. Указ. соч. С. 152, 153). Что ж, возможно, совесть заела и этого «правдолюбца».

Но разве нельзя предположить, что «слуга царю, отец солдатам» Малиновский продолжал свою провокаторскую роль теперь уже под эгидой контрразведки и охранного отделения Временного правительства? Разве именно через него, давнего друга-врага Ленина, не могла поступать из лагерей военнопленных в Германии «информация» о ленинской «агентурной работе»?

9

Внедрять в ряды большевиков провокаторов, объявлять революционером-ленинцем любого, кто мог бы бросить тень и на революционную борьбу и большевистское движение, – это было излюбленным приемом сыскных и контрразведывательных органов при царе, при Временном правительстве, при коротком владычестве в Сибири Верховного правителя – Колчака.

Взять того же Юровского, объявленного «главным большевистским палачом» над царской семьей. Я бы обратил внимание читателей на показания Соковича, подшитые в «архиве Соколова», от 24 августа 1918 года. Он являлся наркомом здравоохранения в советском правительстве Урала, был эсером. Так вот, Сокович сообщил, что, кроме него, наркомовские посты, по согласованию с большевиками, занимали еще трое его сопартийцев: в комиссариатах земледелия, юстиции и транспорта. Юровский же, как известно, являлся товарищем наркома юстиции, затем и наркомом. Этот факт позволяет уточнить партийность Юровского. Это по событиям в Екатеринбурге, пожалуй, основной факт, поскольку «большевиков» типа Медведева Соколов мог наплодить по числу жителей. К примеру, Кухтенков (иногда в материалах встречается и Кухтенко) допрашивался в качестве свидетеля и дал изобличительные показания на многих своих земляков. По его словам, он «в партию большевиков формально… вступил в январе 1918 года, но членский взнос уплатил всего лишь за один месяц». Но по следственным протоколам он проходил как «видный большевик», хотя колчаковская контрразведка жестоко расправлялась не только с теми, кто числился хотя бы даже формально в партии большевиков, но и с сочувствующими или даже заподозренными в сочувствии.[214]214
  21 —30 июля 1922 г. Соколов составил протокол осмотра «вещественных» доказательств. В числе других бьшо дело «Следственной Комиссии г. Алапаевска»… по обвинению Сычева как «активного работника Сов. власти». Здесь же была и выдержка из показаний самого обвиняемого: «Я состоял до июня месяца в партии левых эсеров и сочувствовал большевикам, принимая участие в реквизициях, в июне же месяце вышел из партии. В Красную Армию был мобилизован». Следственная комиссия обратилась к начальнику боевой колонны полковнику Смолину с просьбой принять меты к «изоляции» Сычева. Что это была за «изоляция», можно догадаться по расстрелу инженера Родионова, приглашенного на официальный обед по случаю освобождения от большевиков г. Алапаевска. Труп Родионова по просьбе его жены «соизволил разрешить выдать» все тот же Смолин. Немало подобных случаев описано в протоколах допросов Колчака. См: Арестант пятой камеры. – М.: Политиздат. 1990. С. 421–456.


[Закрыть] Ну разве что прощения заслуживал тот, кто становился своим человеком, т. е. продавал, подобно Кухтенкову-Кухтенко, других.

А вот по Перми… Беру книгу Соколова «Убийство царской семьи» и на странице 331 читаю: «Большевичка Вера Карнаухова…» Но 2 июля 1919 года Соколов самолично допрашивал в качестве свидетельницы эту «большевичку», которая о своем «товарище» отзывалась так: «После этого, я не помню числа и месяца, пришел как-то в Комитет входивший в состав чрезвычайной следственной комиссии большевиков Мясников, человек кровожадный, озлобленный, вряд ли нормальный» (вот они какие, эти самые большевики, по представлению самой «большевички»!). Мясников, по словам Карнауховой, с кем-то разговаривал, и она сумела уловить всего одну фразу (но какую – равноценную фразе-добыче подпоручика Тимрота; одинаковый уж и впрямь следовательский почерк у Соколова с Александровым): «Дали бы мне Николая, я бы с ним расправился, как и с Михаилом». После этого мещанку Веру Карнаухову осенило (точь-в-точь как лейб-гвардейца Тимрота от откровений германского посла), и она пришла к выводу, что «Михаила Александровича они тоже убили». При этом она сделала уточнение, что в то время «еще ничего не было известно про убийство Государя». Ну а мне необходимо сделать уточнение о партийности Карнауховой: ее Соколов зачислил в большевички лишь потому, что «ее родной брат Лукоянов – большевик», ну а сестра «за несколько, кажется, дней до взятия Екатеринбурга или, может быть, несколько более, в июне, кажется, месяце… пришла в комитет партии большевиков», где застала «председателя комитета партии Ляка», который и рассказал ей об исчезновении великого князя Михаила Александровича.

А вот какие большевики были в Алапаевске… Братья Абрамовы. Старший – Иван, младший – Григорий. Первый – председатель фабрично-заводского комитета, второй – председатель Алапаевского совета. По свидетельству старшего брата, он никогда большевиком не был, а вот младший – был большевиком, поэтому между ними не было не только дружбы, но и приятельских отношений. Иван на допросе показал, что он по убеждениям – «толстовец», хотя в Совет прошел от партии большевиков, «членские взносы в которую вносил с февраля месяца 1917 года». Правда, большевистским требованиям, которые считал вредными, не всегда подчинялся. Так было, к примеру, дня за четыре до занятия Алапаевска войсками Временного Сибирского правительства. Военный штаб советских частей призвал местный Совет во главе с Григорием Абрамовым оказать содействие в вопросах снабжения и обеспечения средствами передвижения. Кроме того, потребовали сдать общественные деньги, чтобы они не достались противнику. Абрамов и его сообщники, представлявшие в основном партию эсеров, кассу не сдали, а также, по словам Абрамова, «не подчинились требованию военного штаба относительно реквизиций и прочего насилия». А проще – сбежали, прихватив с собой изрядную сумму денег, ранее оприходованную в Алапаевском совете, в размере 1 357 000 рублей, за что были заочно приговорены властью, которую доныне представляли, а затем продавали, к расстрелу. Абрамов надеялся, сдавая «народные деньги» (по его же определению) колчаковцам, что общественная касса послужит выкупом за жизнь, а также залогом добрых отношений с новыми властями. Но не помогли ни деньги, ни выдача партийных явок, ни угодническое признание, что «Советы сидели и имели власть исключительно благодаря штыкам». Хотя в справке о судьбе алапаевских деятелей против его фамилии стоит пометка – «умер», думается, что это такая же ложь, как и утверждение Соколова, что Медведев «скончался от сыпного типа». Подобная участь постигла и другого «большевистского комиссара» – Соловьева. Если снова ориентироваться на показания Соковича, что юстиция являлась сферой деятельности эсеров, а Соловьев являлся «наркомом Алапаевской районной юстиции», то его признание в том, что он «официально записался в эту партию (с.-д. большевиков) во время выборов в Учредительное собрание» приобретает довольно определенный смысл.

Учредительное собрание – это «любимое дитя» эсеров и меньшевиков, и их патологическая озлобленность против большевизма укрепилась именно после исчезновения этого «неразумного дитяти». Хотя ничто не помешало тем же эсерам прислуживать Колчаку, который самой большой и единственной заслугой большевиков считал именно упразднение ими Учредительного собрания. Даже раздел эсеров на правых и левых (действовавших в контакте с большевиками) – скорее всего хитрый тактический маневр с целью иметь своих людей и там и там, а в нужный момент объединиться для решительного удара в борьбе за власть. И что б ни говорили, никто, кроме большевиков, не стремился ко всевозможным компромиссам, не шел на самые различные уступки ради мирного развития революции и послеоктябрьского жизнеустройства. Более того, беда большевиков в том, что они зачастую излишне доверяли согласительным договорам, например, с эсерами, подменяя компромиссы – откровенным слиянием. Вот и получилось, что энергичная, нахрапистая, практичная или даже меркантильная, жестокая эсеровская публика, заручившись большевистскими мандатами, а позже и членскими билетами, заполонила советские органы, хозяйственные учреждения, партийный аппарат, не столько растворившись среди большевиков, сколько растворив их в себе; придавая им эсеровскую окраску, силу и идейность, делала свое разрушительное и провокационное дело.

Такие, как Соловьев, видели в партийной принадлежности возможность показать себя и взять как можно больше себе. Партийность для них – бумажка, печать на которой может тискаться теми, кто обладает властью. И если вам тычут в глаза примерами со ссылкой на конкретных людей большевистской жестокости, жадности, непоследовательности – не верьте. Вам говорят о перерожденцах, которые ни в душе, ни в жизни никогда большевиками не были и ничего общего с большевизмом не имеют. Для них важно звучно шлепнуть партийным билетом о трибуну да так, чтобы эхо пошло по городам и весям, чтобы все знали, что обладатель этого билета сегодня с пеной у рта защищает авторитетную партию, которая гарант его собственного авторитета и благополучия, а завтра – бесчестит ее, поскольку сама партия нуждается в защите и гарантом уже служить не может.

Тот же Соловьев. При царе он занимался сельским хозяйством, имея 56 десятин пахотных и сенокосных угодий. Но у соседа, возможно, было еще больше, или тот чем-то не угодил Ефиму Соловьеву. Как бы там ни было, но у соседа случился поджог, в котором заподозрили Соловьева. Дело дошло до суда, который оправдал подозреваемого. При Временном правительстве он, видимо, решил, что выгоднее и безопаснее привлекать к ответственности других, и сумел занять должность начальника милиции Верхотурского уезда «с пребыванием в г. Алапаевске». Пришла Советская власть – он становится народным комиссаром юстиции г. Алапаевска. Колчаковская контрразведка задержала его на станции Бийск Алтайской железной дороги с паспортом на имя Михаила Пономарева. При обыске у него обнаружили еще один паспортный бланк, деньги в сумме 7992 рубля с копейками, «документ» на сумму 1 065 466 рублей 09 копеек. Свою настоящую личность на допросе он отрицать не стал, а о своей наркомовской деятельности сообщил, что она «заключалась в розыске преступного элемента по уголовным делам» и в уничтожении «самогонки и конокрадства», но в большей степени в том, чтобы «обуздывать страсти рабочих местного района, не давая творить все, что угодно». Соловьев также рассказал о том, как после бегства в леса от Советской власти спрятал вместе с Григорием Абрамовым «народные деньги» (сумму назвал несколько иную, чем Абрамов). Попутно привел примеры жестокости Советской власти, выдал тайник с оружием.