Текст книги "Убийцы Российской Империи. Тайные пружины революции 1917"
Автор книги: Виталий Оппоков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 20 страниц)
Если правое крыло можно сравнить с воробьем, которого провели на мякине, а центр с волком в овечьей шкуре, то левое крыло, конечно, нельзя сравнить ни с чем, как только с гиеной, которая питается трупами и, в зависимости от того, больше трупов или меньше, воет с большим или меньшим напряжением, с большей или меньшей энергией. Трупы – работа других, но вакханалию над этими трупами устраивают они… Если правые кадеты в большинстве случаев просто не понимают замыслов своего центра и идут за ним более или менее бессознательно, то левые не понимают нерешительности и колебаний центра.
С их точки зрения давно пора приступить совсем к иным приемам борьбы, но, конечно, руками… правого крыла…
Центральную группу партии народной свободы мы сравнили с волками в овечьей шкуре… Если бы эта группа честно и откровенно заявила обществу, чего она именно добивается, она могла бы в одних вызвать сочувствие, в других – несочувствие; но, во всяком случае, она ни в ком не вызвала бы того вполне естественного негодования, которое обязательно там, где речь идет о лицемерах, о людях, из сознательной лжи сделавших основной прием своей политической тактики.
Чтобы не быть постоянно лжецами, им следовало без всяких оговорок и колебаний заявить: «Да, мы – революционеры, если только под этим именем можно понимать людей, стремящихся к решительному перевороту, к превращению России в буржуазную республику, к передаче власти из рук исторически сложившихся правящих кругов в наши руки… Да, мы – революционеры, – должны были бы они сказать, – потому что мы в своих стремлениях не остановимся ни перед какими преградами, будь это законы, традиции, предрассудки, будь это даже кровь ни в чем не повинных людей…»
Но, конечно, это не случайность, что они не сделали подобного заявления. Не случайность и то, что они сделали ряд заявлений как раз противоположного содержания, а сделав их, с настойчивостью, иногда решительно комической, любили и любят возвращаться к ним. Особенно если их припрут к стене… Следовательно, тактика определялась сама собой: до поры до времени не только сочувствовать, но и содействовать заговорам; однако все время помнить, что может наступить решительное столкновение между заговорщиками и ими; в последнюю же минуту отречься от заговорщиков.
Старый девиз стремящейся к власти буржуазии: все через революцию, чтобы потом все обратить против революции…
Осев везде, где только можно было найти более или менее удобную почву для проведения в жизнь своих стремлений, эта группа, в общем, весьма малочисленная, то увеличивавшаяся, то уменьшавшаяся в числе, вела агитацию всегда с той энергией, какую дозволяли обстоятельства. Три сферы деятельности были предметом ее особенных стремлений: земство, профессура и пресса…
И путем земства, и путем прессы, и путем университетского преподавания старательно создавалась та атмосфера недовольства и раздражения, которая должна была привести прежде всего к двум следствиям: к «переоценке ценностей», т. е. к отказу от всего, что так или иначе отдавало традицией, привычкой, а следовательно, мешало вкоренению новых начал, во-вторых, к естественной уверенности, что на смену старого порядка уже готов новый и что, во всяком случае, уже определялись лица, которые лучше других могли бы осуществить такой новый порядок…
Кто же, наконец, эти основные, эти главные силы кадетского центра?
Во главе стоит, конечно, П.Н. Милюков. «Признанный глава партии», – говорят о нем и тогда, когда собираются превозносить его, и тогда, когда собираются посмеяться над ним… Он бросил заниматься наукой, как наукой, и усмотрел в ней лишь одно из средств политической борьбы.
Глава партии, тот, кто имелся в виду для роли ни более ни менее, как председателя совета кадетских «фютюр-министров», – это обязывает. Мы не можем отнестись к нему как к какому-нибудь бывшему камер-юнкеру вроде Набокова или как к какому-нибудь «масону», как г. Кедрин. Если человек не только заставил о себе говорить целую партию, но сделался предметом интереса даже для европейских политических журналистов (правда, особого рода), то все-таки, значит, что-то есть в этом человеке.
Что же именно?.. Его политическая нравственность? Тут, конечно, перед нами крайне сложная задача… К счастью, перед нами выписки из его статей и речей почти за целый год…
На съезде земских и городских деятелей в Москве, накануне образования кадетской партии, г. Милюков, «кооптированный» в состав бюро, иначе сказать – свалившийся как снег на головы земцев и думцев, проводил мысль о необходимости конституционной монархии на условии свобод и автономии… Он, вообще говоря, старался держаться такой почвы, будто речь идет только о реформах во имя улучшения правительственной машины. Это, однако, не мешало ему несколько погодя в целом ряде политических митингов забрасывать удочки совсем в другую сторону…
В это время события пошли более быстрым темпом. Не зная, пора еще или не пора обнаружить большую смелость, г. Милюков, с одной стороны, принимает участие в тайном соглашении с поляками, с другой стороны, обнадеживает на одном из митингов армян, поднявших тогда резню на Кавказе, с третьей стороны, усиленно хлопочет, чтобы крайние революционные партии не зарывались, давая им в целом ряде статей понять, что они слишком нерасчетливы. Одобрял ли он деятельность этих партий? Конечно, и даже очень одобрял, поскольку она расчищала почву для его комбинаций. Он боялся лишь одного: зарвутся, мол, глупые, и тогда опять начнется реакция.
Это был момент, когда все громы метались против бюрократии, но идею непосредственного единения Царя с народом берегли и лелеяли…
События пошли еще более быстрым темпом. Подготавливалась всеобщая забастовка. В успех ее г. Милюков не верил и не скрывал этого. Но он понимал, что, если бы он высказался решительно, он подвергся бы опасности потерять нужные ему и ценные связи. Он поэтому выжидал. Его речи потеряли вдруг всякое содержание, да и вообще он еще более стал избегать определенных ответов. Он, впрочем, придумал довольно удачный способ выйти из затруднения: повсюду являлся не иначе, как с г. Родичевым. Этот говорил, а г. Милюков сосредоточенно слушал, улыбался, приветливо кивал головой направо и налево. А ведь г. Родичев такой, что может все сказать, даже то, о чем за минуту перед тем и не думал, а через минуту, наверное, забудет. Таким образом, получалось впечатление, что г. Милюков, хоть и не говорит, а сочувствует. Если же г. Милюкову нужно было достичь как раз обратного впечатления, – у него и на это было средство: ведь говорил не он, а г. Родичев.
Но забастовка «удалась». Приятная неожиданность для г. Милюкова! Он оживился и засуетился… не рассчитал момента и попал под запрещение, которое потом помешало ему войти в первую Думу. Но уже начиналась предвыборная борьба. Надо было во что бы то ни стало образовать и укрепить партию. Какой же избрать путь? Прежде всего г. Милюков занялся приноровлением программы к моменту. Ничто крайнее не было вычеркнуто из нее, и, если угодно, кое-что было даже усилено. Но это крайнее не мешало включению в программу начал, специально принятых для умеренных. А чтобы не так был заметен фокус, г. Милюков прикрыл его новым названием партии.
«Партия народной свободы»!.. Звучит гордо, независимо, вызывающе, а вместе с тем ровно ни к чему не обязывает. Название на все вкусы и оттенки вкусов. Тут же началась и соответствующая агитация.
Вот описание одного из таких предвыборных собраний, на котором нам лично пришлось присутствовать. Довольно большой зал, битком набитый народом… За столом г. Кареев, который, очевидно, в эту минуту обдумывал, какой из новых книгоиздательских фирм выгоднее продать написанные им за два вечера накануне четыре новые книги для самообразования грудных младенцев; с ним рядом озабоченный г. Милюков; небрежно великолепный г. Набоков, откинувшись на спинку кресла, любовался своей независимой позой и, должно быть, думал: «Черт возьми, революция – революцией, а когда же, наконец, власть?!»
Говорит, само собою разумеется, г. Родичев. Что именно? Ах, это трудно сказать. Он говорит о произволе, о трупах расстрелянных 9 января, кровь которых не дает ему спать, о генерал-губернаторах, о евреях, о резне в Баку. Не успел он кончить и раскланяться, как из первых рядов вылез… господин… Прежде всего он обвинил г. Родичева в буржуазности настроений, потом заявил, что требует от кадетов честного ответа на вопрос: за монархию они или за республику? Наконец воскликнул: «Долой буржуазию! Да здравствует самодержавный русский народ!..»
Гром аплодисментов. Г. Милюков встревожился. Уже г. Родичев хотел встать, чтобы вновь начать говорить то же самое, что он уже говорил сотню раз и будет говорить еще столько же раз, но г. Родичев мог бы рассердиться и действительно договориться до республики. Г. Милюков усадил его и выступил с ответом лично…
И ответ, в конце концов, все-таки не был дан. Но это не мешало Милюкову тут же, как только заседание кончилось, доказывать тому же… оратору, что, в сущности, конечно, кадеты – республиканцы, но нельзя же все сразу… Дума овладеет положением, и тогда…
Следующей по значению «особой» кадетского центра является бесспорно Ив. И. Петрункевич, сам г. Петрункевич… происходящий по женской линии от гетмана Мазепы и по женской же линии владеющий огромным имением, великолепными конюшнями и располагающий возможностью пользоваться роскошным замком на южном берегу Крыма. Это – основной запасный магазин кадетской «практики жизни», олицетворение кадетской административно-полицейской находчивости и изворотливости, опытный проводник партии по узкой-узкой тропинке, отделяющей явно запрещенное от неявно дозволенного…
Г. Петрункевич говорит не очень красиво, но язвительно. Пишет он совсем нескладно, но не менее стараясь быть язвительным. Когда он говорит, он имеет вид человека, который вот-вот забудется и сам себя уязвит в самое сердце. Конечно, это не г. Винавер, который, когда говорит о правительстве, и шипит, и свистит, и брызжет слюной, и извивается, точно еще движение, и он бросится на дразнящего его мстительное воображение врага. Г. Петрункевич все-таки сдержаннее. Каждую стрелу он сначала оттачивает, потом медленно обмакивает в яд собственной желчи и затем уже пускает, стараясь попасть прямо в цель…
Старый матерый агитатор, он в настоящее время несколько смущен. Земство подвело, ушло из рук, а портфель все-таки еще когда-то будет! Тем более что он с грустью замечает, как день ото дня делается все более и более дерзкой молодежь и как много развелось и помимо него охотников за портфелями…
За г. Петрункевичем идет г. Муромцев. Великолепный г. Муромцев! Это тот самый, который много лет назад хорошо знал римское право, а теперь хорошо знает парламентские обычаи. Человек с видом большого барина, с душой холодной, с манерами строгими и выдержанными… Как оратор он никогда не отличался, но как изрекающий время от времени напыщенные афоризмы он всегда был знаменит, а теперь даже в Европе прославился.
Для большой деятельности он слишком ленив, для мелкой – слишком великолепен. Поэтому, действительно, как председатель Думы, он был вполне на месте. Дума наделала глупостей, но председатель… но председатель выше глупостей…
В третью очередь следовало бы поставить двух сразу: г. Набокова и г. Гессена. Оба представляют собою совершенно законченные типы того поразительного по яркости и определенности политического оппортунизма, которым… отличается партия народной свободы и ее центр – в особенности. Оба они неизменно ведут ту же линию политической авантюры, бросаясь на всякую наживку, которая хоть на минуту мелькнет перед ними.
Но, кроме этой общей черты, между ними во всем остальном резкое различие. Г. Набоков богат (по женской линии, конечно), и потому он больше озабочен славой. Г. Гессен, наоборот, должен читать лекции в десяти учебных заведениях и везде по разным, не имеющим между собой связи, специальностям. Ему, поэтому, пока не до славы. Г. Набоков уже многое может делать, г. Гессен еще многого не может. Потом все-таки г. Набоков сын министра и как-никак бывший камер-юнкер, что в кадетской среде, заметим в скобках, очень высоко ценится. А г. Гессен? Он, хоть и ближайший сподвижник г. Милюкова и «золотое перо» кадетских изданий, но все-таки никогда не был и не будет камер-юнкером. Оттого г. Набоков, например, полнеет и вообще раздается вширь куда смелее, чем г. Гессен.
Оба они считаются у кадетов «профессорами». Это значит, что ни один из них никогда не написал никакой ученой работы. Вот тоже черта, которая их объединяет…
Когда г. Набоков говорит, сейчас видно, что это говорит человек, который, в сущности, если очень рассердится, может и на кадетов махнуть рукой и просто уехать к себе домой, на юг Италии, на о. Капри или на о. Сан-Принсип.
А когда говорит Гессен, вы видите, что старается человек из-за своего положения, из-за всего своего будущего…
Маленькая подробность, которая отлично характеризует великого г. Набокова. Когда в день открытия Думы был Высочайший выход в Зимнем дворце, г. Набоков шел в процессии депутатов, заложив левую руку… не в карман даже… О, это сделал бы только г. Гессен! А сзади, под фалды фрака, так, что наполовину рука уходила в глубь панталон и этим придавала всей фигуре вид самой независимой из всех когда-либо бывших на свете парламентских фигур…
Маленькая подробность, определяющая г. Гессена. Он все прощает даже своим политическим врагам, если только знает, что они меньше его зарабатывают. Но он ненавидит даже друзей, если вдруг окажется, что какой-нибудь новый заработок получен кем-либо из них, а не им… Мы еще ни слова не сказали о том, что на всем Урале нет завода, где бы так притесняли рабочих, как на заводах г. Набокова, бывших Рукавишниковских… Мы также не говорим и о том, какими путями г. Гессен получал места в привилегированных учебных заведениях, т. е. в тех, самое существование которых противоречит основным воззрениям исповедуемых г. Гессеном политических учений.
Чтобы закончить с этой парой кадетов, остается сказать, что во всем кадетском центре нет никого, кто бы так откровенно, как эта пара, приветствовал революционный террор, как лучшее средство расчистки пути кадетам…
Обойдем молчанием такие слишком определившиеся и всем хорошо известные фигуры, как «масон» г. Кедрин… или как все эти «профессора» новой формации, как гг. Фридман, Идельсон, Ицеккранц, Майзельхес, известные лишь тем, что время от времени выскакивают в «Речи» или «Праве» с громовыми статьями против кабинета, написанными «настоящим одесским» языком. Все это мелочь, которая в общем составляет только серый фон кадетского центра. О звании «фютюр-министров» им еще рано мечтать. В кадетском плане это, вероятно, только директора департаментов или губернаторы русских центральных губерний…
Делаемся теперь необыкновенно почтительными, пишем стоя и на лице изображаем нечто раболепное. Дело в том, что речь пойдет о князьях Петре и Павле Долгоруковых…
Оба брата, по кадетскому списку, числятся в «единственных Рюриковичах». Это означает, что, во-первых, если бы они были Рюриковичами, то были бы лишь одними из многочисленных Рюриковичей, а во-вторых, что они вовсе и не Рюриковичи. Оба брата высоко ценятся в партии за свой княжеский титул и за уменье не сметь иметь своего собственного мнения. Но титул – прежде всего. Ни в одной среде не ценятся титулы в такой мере, как в демократической среде кадетов. «Настоящий князь». Это муссируется комитетом партии, который знает, что такое для основного состава партии… иметь своего настоящего русского князя. «Это не чего-нибудь!» – с гордостью говорят в Одессе и Шклове.
Оба брата участвовали в организации союза «Освобождение».[91]91
«Союз освобождения» – нелегальное политическое объединение буружуазно-либеральной интеллигенции в России в 1904–1905 гг. Программа: конституционная монархия, всеобщее избирательное право, частичное наделение крестьян землей. Большинство членов «Союза» вошло в партию кадетов.
[Закрыть] Оба теперь находятся под дворянским запретом, но это их не смущает, особенно если и князю Петру удастся так же выгодно ликвидировать свои дворянские имения, как удалось князю Павлу. По существу ни тот, ни другой серьезного влияния на дела партии не имеют. Да они и не стремятся иметь его. Зачем? Они и так во всех родственных гостиных уже известны как очень крупные и опасные общественные деятели, а в партийной среде за ними ухаживали и будут ухаживать из-за их связей и отношений. Иначе говоря: в гостиных они – интересные революционеры, а в революционной обстановке они – интересные завсегдатаи гостиных.
Их политический горизонт необыкновенно широк: в него все умещается, что хотите. И барская жизнь любителей и ценителей прелестей жизни, и удовольствие поиграть в революцию, и уменье устроить личные дела, и крайний демократизм, и преувеличенное мнение о роде, к которому принадлежат…
У кадетов есть еще один настоящий князь. Это бывший секретарь Думы, князь Д.И. Шаховской. Тип студента 70-х годов, одна из тех неуравновешенных натур, которой тесно и скучно без широкой агитации и тех особых волнений, которые дает только участие в заговоре. Вся его молодость прошла в этом. Настоящим образом, конечно, он мог развернуться только к открытию семидесяти семи свобод. Впрочем, именно тут, впервые увидев воочию, что такое то, к чему он так стремился, он весь сжался. Как известно, в Думе он только однажды попробовал что-то сказать, но был резко остановлен г. Муромцевым.
Типичный представитель кадетской тактики, как она понимается г. Милюковым, всегда быть правее преобладающего в партии настроения и, не замечая, вести партию все влево и влево, – такова формула этой тактики.
Есть еще князь Бебутов, но о нем кадеты вспоминают только тогда, когда заходит речь о необходимости увеличить расходы партии. Мог бы быть также и князь Урусов, но его вначале не сумели взять, а потом перехватила по дороге партия демократических реформ, этот забавный кадетский отросток, который только время от времени воспаляется и причиняет кадетам страдания, но сам по себе никому не нужен…
8
За десять лет, прошедших с момента цитируемой выше книжки («Правда о кадетах») до февральских событий, партия кадетов значительно усилила свои позиции. Но внутренняя ее разношерстность и разобщенность, ее спекулятивная сущность – загребать жар власти чужими руками – остались прежними. Даже лидеры не поменялись. Из воспоминаний князя В.А. Оболенского, тоже приобщенного к руководству этой авантюристической партии, то и дело можно «услышать» знакомые по брошюре Васильева-Гурлянда голоса: «ведущего тенора партии» Родичева, поющего чужие песни и вечно забывающего об этом; то по-барски вальяжного, то сверх меры «раздемократизированного», то чрезмерно государственно-значительного бывшего камер-юнкера Набокова, для которого неважно, где произносить свои напыщенные фразы и где решать «судьбу России» – на Васильевском острове или на острове Капри; ходячего фальшивого «родового герба» партии – князя Шаховского, вовлеченного (как и автор воспоминаний князь Оболенский) в сложную и далеко не честную политическую игру тройственного, по образному выражению Васильева-Гурлянда, союза – «воробья, проведенного на мякине», «волка в овечьей шкуре» и «гиены, питающейся трупами». Видим мы в «гостиной князя Оболенского» и одного из главных «двурушников» и лидеров партии – Милюкова. «Хорошо помню, – писал Оболенский о событиях в феврале 1917 года, – заседание Центрального комитета… на второй день революции. Обсуждался вопрос о том, следует ли стремиться к сохранению монархического образа правления. Милюков решительно высказался за монархию. Его поддержало несколько правых кадетов… Большинство склонялось к мнению, что монархия фактически уже не существует и что бороться за ее восстановление и нежелательно и бесцельно. Это, хотя и не проголосованное, мнение большинства ЦК не помешало Милюкову через три дня горячо убеждать Великого князя Михаила Александровича вступить на освобожденный его братом престол». Но и последние хлопоты не помешали тому же Милюкову войти в состав Временного правительства первого созыва, арестовавшего царя, царскую семью и, по сути дела, похоронившего монархию. Не унял он своей разрушительной активности и после того, как на смену дискредитировавшему себя Временному правительству пришла Советская власть. Получалось так, что Милюков и возглавляемая им партия кадетов были против любой государственности, проявляя вместе с тем завидное нахальство в борьбе за крохи привилегий от той или иной власти.
Показания бывшего министра иностранных дел Временного правительства Павла Николаевича Милюкова, которые он дал 23 октября 1920 года следователю Николаю Алексеевичу Соколову, свидетельствуют о том, как с первых дней Советской власти кадеты предпринимали всевозможные меры для организации нового заговора с помощью… немцев, т. е. той силы, за связь с которой, причем недоказанную, большевики теми же кадетами яростно и публично обвинялись. Звучным в этом клеветническом хоре был и голос Милюкова. Так, он категорически воспротивился возвращению русских эмигрантов в Россию после Февральской революции наиболее коротким и безопасным путем, каким являлся проезд через Германию. Причем речь шла не только о большевиках. На этот счет есть у Милюкова откровения с другим следователем – Павлом Александровичем Александровым, ведшим по поручению Временного правительства дело «об измене большевиков».
11 октября 1917 года бывший министр, но еще проживающий в Петрограде, рассказывал Александрову: «Вопрос о возвращении эмигрантов осложнялся только желанием некоторых из них вернуться в Россию кратчайшим и наиболее безопасным путем через Германию. В этом смысле ко мне, как к министру иностранных дел, поступил ряд ходатайств телеграфных от швейцарских эмигрантских организаций. Ходатайства о проезде через Германию мотивировались тем, что более далекий путь через Францию и Англию небезопасен и что союзные правительства ставят эмигрантам на этом пути препятствия, лишающие их возможности массового возвращения в Россию. Для облегчения возможности проезда через Германию мне рекомендовалось в этих телеграммах приравнять эмигрантов к военнопленным и поставить вопрос на точку зрения обмена политических эмигрантов на неприятельских военнопленных, пребывающих в России. При этом из донесений представителей информационного ведомства за границей я узнал, что через швейцарских социалистов Платтена и Гримма наши эмигранты уже вошли по этому поводу в сношение с германским правительством, обещая ему начать ходатайство об обмене при посредстве Платтена… В своих ответах обществам эмигрантов я категорически отказался приравнять их к военнопленным…»
Заявив на словах о законном праве эмигрантов возвратиться на родину, независимо от их политических взглядов, «демократ» Милюков (ратовавший за монархию и укреплявший республиканский строй) на деле лишал своих сограждан этого законного права. Нашлось у него и оправдание (на всевозможные уловки, отговорки, двусмысленные толкования он был мастер). Из него следовало, что Милюков направлял эмигрантов именно на более длительный и опасный путь, для отвода глаз ведя переговоры с союзниками «в пользу эмигрантов». Зная о двуличии Милюкова, эмигранты, по всей видимости, ему не доверяли (кто из них мог поручиться за истинную суть его переговоров?), продолжая, к неудовольствию Милюкова, предпринимать меры к осуществлению своего плана. «Несмотря на устранение всяческих препятствий к проезду эмигрантов через Францию и Англию, – возмущался впоследствии в беседе с Александровым Милюков, – я продолжал получать сведения, что группа швейцарских эмигрантов, вопреки протесту их товарищей, продолжает вести переговоры через швейцарских социалистов Платтена и Гримма о проезде через Германию…» При этом Милюков не уточнил, что «товарищи» из «группы швейцарских эмигрантов» – это люди, которые не только в кругу своих соотечественников, но и зарубежных публицистов, политических деятелей приобрели дурную славу склочников, интриганов, скандалистов. Объявившие себя в свое время непримиримыми врагами царизма, они быстро нашли общий язык с Временным правительством, в том числе и монаршествующим кадетом Милюковым. Речь в первую очередь идет об Алексинском и Бурцеве. Первый из них некоторое время примыкал к большевикам, затем сомкнулся с меньшевиками. Ради известности и легкого заработка при случае поругивал тех и других, пользуясь для этого непроверенными сведениями и откровенными сплетнями. Второй – использовал те же методы. Более того, под видом разоблачения провокатора он публично ославил свою партию эсеров. Для получения нужной информации он подставил под удар своего второго товарища по партии – Рутенберга, убившего по поручению тех же эсеров Гапона. В иных случаях в погоне за очередной сенсацией не брезговал не только связями с нечистоплотными лицами, но и дружбой с ними. К примеру, его часто видели в обществе агента царской охранки, а также, как многие утверждали, германской разведки – Манасевича-Мануйлова. Но об этом несколько позже, а сейчас завершу рассказ о кадетствующем монархисте или монархиствующем кадете Милюкове.
В своих показаниях Александрову в октябре 1917 года он так пытался облагородить свою миссию по отношению к эмигрантам: «Одно из препятствий к пропуску эмигрантов через союзные страны заключалось в нахождении имен некоторых из эмигрантов в так называемом международном контрольном списке… Я решил по отношению к лицам, числившимся в этой категории, рассматривать каждый случай отдельно и ходатайствовать перед союзным правительством о беспрепятственном пропуске тех из них, относительно которых мои сведения окажутся благоприятными. Этот прием я применил к случаю пропуска Зурабова. Далее, трудности для пропуска эмигрантов через Англию заключались, во-первых, в строгости общих правил, установленных для въезда и выезда в Великобританию, и, во-вторых, в крайней недостаточности тоннажа. Я настаивал перед великобританским правительством об устранении для политических эмигрантов как того, так и другого рода препятствий… В конце моего пребывания в министерстве мне удалось получить от великобританского правительства обещание еженедельно доставлять возможность нескольким сотням эмигрантов возвращаться в Россию. Это было, вероятно, во второй половине апреля…
Единственный случай, мне известный, в котором я мог бы предположить желание английского правительства считаться с политическими убеждениями эмигрантов, был случай с Троцким. Относительно этого лица мне были официально сообщены великобританским правительством данные, что при отъезде его из Америки для него были собраны между германоамериканцами 10 000 долларов на предмет низвержения Временного правительства. Из более поздних сообщений американских корреспондентов я узнал, что действительно Троцкому были устроены проводы германским союзом, описанные в нью-йоркских газетах, каких именно, я не знаю, но обещали мне их прислать. Об этих проводах сообщали мне, между прочим, сотрудники американских газет – Герман Берштейн, еще другой сотрудник и один русский, фамилии которых я не помню, но передавали мне об описанном факте как очевидцы. Тем не менее немедленно по получении сведений о препятствиях, чинимых Троцкому,[92]92
Здесь, как и всегда, Милюков уходит от правдивого изложения фактов. Он замалчивает о том, что «препятствия, чинимые Троцкому» – это был арест последнего. Вот почему большинство эмигрантов избегало этого маршрута.
[Закрыть] я обратился к великобританскому правительству с просьбою о его беспрепятственном пропуске в Россию, на что и получил немедленно согласие…» Но Милюков не только «добивался пропуска подозрительных лиц», но и запрещал их въезд в Россию. И об этом он «доверительно» сообщил Александрову, назвав для примера фамилию Гримма. «Роберт Гримм, – рассказывал он, – председатель Циммервальдской конференции и известный сторонник крайнего интернационалистского течения в социализме… Во всяком случае того, что мне было известно о Роберте Гримме, было достаточно для моего решения запретить въезд и этому лицу, как сносящемуся непосредственно с враждебным нам правительством. Мое решение, однако же, не удовлетворило Комиссию международных сношений при Совете рабочих и солдатских депутатов, и от имени этой Комиссии ко мне явился Скобелев[93]93
В материалах дела, которое вел Александров, есть такая запись: «Я, Матвей Иванович Скобелев, молоканской секты, 32 лет, Министр труда…» Так вот, этот министр Временного правительства показал, что в 1912 г. вместе с Бронштейном (Троцким) боролся против правого уклона в социал-демократии – «ликвидаторства» и против левого – «ленинизма».
[Закрыть] с настойчивым требованием пропустить Гримма…
Впоследствии я узнал, что мое отношение к пропуску Гримма явилось одним из мотивов для Совета рабочих и солдатских депутатов добиться моего удаления из состава правительства. Об этом, если не ошибаюсь, публично заявил Церетели в одном из публичных своих выступлений…».[94]94
ГАРФ. Ф. 1782. Оп. 1. Д. 12. Ч. 2-я. Л. 302–305.
[Закрыть]
Итак, по словам Милюкова, он пострадал за истину, а главное – за «патриотическую принципиальность», которой, дескать, придерживалась и вся партия кадетов. Он не уважал людей, вступавших в связь с противником, ведших с германцами переговоры, возвратившихся в Россию через немецкую территорию. То, что это «благородное возмущение» – обычная милюковско-кадетская поза, можно убедиться, ознакомившись с протоколом допроса бывшего министра-временщика, записанного Соколовым. Чего только стоит милюковское совершенно противоположное осуждение спустя каких-нибудь полгода после беседы с Александровым и не кого-нибудь, а сопартийцев, часть из которых в начале 1918 года настаивала на союзе с Антантой в борьбе против большевиков. Ярый «противник германцев», Милюков стал придерживаться иной точки зрения, которую изложил Соколову (23 октября 1920 года; Париж): «Я лично не разделял тогда тех чаяний, которые существовали у большинства членов моей партии кадэ по этому вопросу. Я был убежден, что создание фронта в таких условиях, как это происходило, не приведет к хорошим результатам… Предполагая, что в реальных условиях того времени для нас, быть может, представляется возможным прийти к выгодному соглашению с Германией, я не скрывал тогда этих моих взглядов… в Киеве я имел по этим вопросам суждения с представителями немецкой власти. Таким лицом, которое вело со мной беседы со стороны немцев в Киеве, был Гассе, заведовавший у них разведывательной частью…»
Вот те раз! Большевиков за мнимую связь с немцами – на скамью подсудимых, а себя за фактические переговоры не просто с немецкой стороной, но и с немецкой разведкой – в герои. Но, то ли не сошлись в цене, то ли германская сторона посчитала кадетов вместе с их хитроумным лидером ненадежными партнерами, – торг не состоялся. А ведь на карту, по признанию того же Милюкова, ставилось не только будущее лично его и остальных кадетов. Речь шла о судьбе Украины, Прибалтики, всей России.
О закулисных переговорах кадетов с немцами в начале 1918 года подтвердил в своих показаниях Соколову бывший полковник Генерального штаба русской армии Б.В. Свистунов – адъютант штаба 56-й дивизии, затем помощник старшего адъютанта штаба Особой армии. Он тоже считал, что немцы достигали своей цели «уничтожения фронта и развала России, как боевой единицы… через большевиков, сознательно работавших в таком направлении». Поэтому, чтобы бороться с большевиками, Борис Владимирович Свистунов (Соколов допросил его 13 сентября 1920 года в Париже) в январе 1919 года оказался в… Берлине!
