Текст книги "Тренировочный День 16 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 11 страниц)

Катя-Дуся вздыхает и открывает дверь на балкон, впуская холодный, ноябрьский воздух и Лильку. Та быстро прыгает в комнату и пытается обняться, но Катя-Дуся ловко упирает ладонь ей в лоб, удерживая на расстоянии.

– Стоять, Бергштейн! – рявкает она: – ты как тут очутилась⁈ И что ты тут делаешь вообще⁈

– Ну так Витька и Машка спать легли сразу же, потому что устали! – заявляет это природное бедствие, подпрыгивая на месте: – скучно же! И по телику какая-то муть идет, а Юлька Синицына меня выгнала! Сказала, чтобы я не мешала людям и домой шла! А у меня дома школьница сидит, а мне Витька сказал, чтобы я Ксюху не портила, а Гульке Салчаковой нельзя праздновать, потому что Жанна Владимировна сказала, что у нее сотрясение может быть, а Маслова спит! У Вальки братья дома, к ней нельзя! Она позавчера Митяя побила за то что тот снова подрался с негритянскими из-за своей девушки! А потом сходила и негритянских побила, Коляна и Кешку что возле гастронома живет… а мне скучно!

– Боги. – сказала Катя-Дуся: – а почему через балкон? Высоко же… а если бы сорвалась? И как ты вообще…

– У тебя всего второй этаж, невысоко совсем. Так быстрее чем по лестнице. – поясняет стихийное бедствие.

– Кто пришел? О! Лилька! – в коридоре появляется Нина и машет рукой: – наша Шаровая Молния! Девушка-торнадо! Будешь «массандру»?

– Я конфет принесла. Вот. – Лиля расстегивает куртку и вытаскивает оттуда коробку шоколадных конфет. Коробка мятая, выглядит так, как будто ее сперва согнули пополам, а потом сели сверху.

– Пока я залезала – она помялась. – оправдывается Лиля: – но я тоже попить принесла. Вот! – из безразмерного кармана штанов на свет появляется небольшая, темная бутылка без опознавательных знаков: – это сливовица! Та самая, что лучшая в округе от пана Не Помню Как Зовут! Тащ генерал Ермаков советовал, говорил, что если депрессия, то обязательно нужно перед сном по пятьдесят грамм…

– С чего это ты взяла что у меня депрессия, Бергштейн?

– Это не у тебя! Это у меня депрессия! – бодро заявляет Лиля, расстегивая куртку: – а где у тебя вешалка?

– В прихожей. Как у всех нормальных людей. Если бы ты входила как все нормальные люди – через нормальную дверь, по нормальной лестнице нормального подъезда – ты бы знала, ненормальная!

– Круто! Вешалка в прихожей! А где прихожая?

– Вот скажи мне, Бергштейн, а уходить ты тоже через балкон собираешься? Тогда зачем тебе куртку в прихожей вешать? Намотай ее на голову! Засунь в шкаф! Повесь на люстру!

– Эээ… – говорит Лиля, пятясь назад: – да ты чего, Дусь? Я же так… в гости пришла…

– Лиля! Не обращай внимания! – Нина поспешно берет девушку под руку и метает в Катю-Дусю осуждающий взгляд: – это она после матча усталая и злая как собака, у нее всегда так.

– … я так и поняла! – повеселела Лиля: – она только с виду такая бука, а на самом деле – очень добрая!

– Это я-то⁈

– Ага! Ты – добрая! Где у тебя прихожая? Не вставай, я сама найду!

– Гррр… – рычит Катя-Дуся вслед Лильке из кресла куда она опустилась под воздействием всех происходящих в ее доме событий.

– Как хорошо, что все мы здесь сегодня собрались! – улыбается Нина: – правда же?

– Боги, как вы все меня раздражаете…

Звенит дверной звонок и Катя-Дуся поднимается с кресла, чтобы пойти в прихожую, но там уже щелкает замок, с кем-то весело щебечет эта Бергштейн и она волевым усилием удерживает свои глазные яблоки на месте, не позволяя им – закатиться. Эта Лилька уже кого-то впустила! Наверняка даже в глазок не посмотрела!

Она решительно направляется вперед, но тут в дверях зала появляется он. Сергей Князев. Он одет в спортивный костюм, покрытый темными пятнами, и тяжело дышит. В руках у него букет каких-то цветов, больше похожий на яркий веник, коробка конфет и бутылка шампанского. Мокрые волосы прилипли ко лбу.

Она моргает. Десять километров по прямой только до города, думает она, а на самом деле – все двадцать, если по дороге. И это только до города. Санаторий – режимный объект, он убежал без верхней одежды, только в спортивке, в ноябре, в минус десять. Бежал все это время… где-то достал и цветы и шампанское, это в городе где у него нету знакомых, а все магазины закрываются в девять.

– Это… – говорит он, сбиваясь и сглотнув: – я тут… мимо проходил. Решил зайти…

– Лиля, а ты можешь так же – через балкон уйти? – спрашивает Катя-Дуся у этой Бергштейн.

– Конечно!

– Как пойдешь – Нину с собой забери.

– Эй!

– Ну, раз уж мимо проходил… чаю будешь? Только что вскипятила.

Глава 15

Глава 15

Ранее утро, улица Ростовская дом пять. Обычный дом, серая, панельная пятиэтажка, построенная согласно концепции товарища Хрущева о том, что «советские люди дома должны только спать». Все остальное советские люди должны были делать в других местах, принимать пищу – на гигантских, светлых и гигиенически стерильных фабриках общественного питания, кафе и ресторанах. Потому в панельках были такие крохотные кухоньки – только для того, чтобы позавтракать яичницей или кашей и спешить на работу.

Общаться и удовлетворять свои социальные нужды советские граждане должны в специально выстроенных лекториях, развлекаться – в советских кинотеатрах с высокими потолками и с идеологически верными фильмами в репертуаре, заниматься спортом – в спорткомплексах и спортзалах, словом пятиэтажная панелька – это просто спальные капсулы из которых по утрам вываливались советские граждане уже с отпечатком усталости и идеологически выверенной озабоченностью о строительстве коммунизма в отдельно взятой стране.

Однако сейчас было еще рано, и эти самые советские граждане прямо сейчас еще спали в своих узких, продавленных панцирных кроватях с железными дужками, а те, кому посчастливилось больше – в двуспальных, собранных из листов ДСП модели «Славянка» мебельной фабрики «Красный Октябрь». Спали, сладко посапывая во сне, порой ворочаясь во сне. Ответственным партийным работникам наверняка снились те самые идеологически выдержанные сны о перевыполнении пятилетнего плана на производстве, о мартеновских печах, о сотнях тысяч тонн выплавленного чугуна, о «караванах ракет», что полетят от звезды до звезды, а на блестящих, серебристых боках этих металлических сигар – гордо сияет серп и молот. Менее ответственным работникам и беспартийным тоже снятся сны, но скорее всего уже не такие идеологически выдержанные, сны в которых есть место обычным мещанским событиям, вроде покупки чешского сервиза или выигранного в лотерею мотоцикла «Юпитер», сны в которых отдельные гражданки ведут себя не совсем так как должны вести себя советские люди, может даже слишком вызывающе. Кого-то во сне «пропесочивают» на партийном собрании, а кто-то поймал вооот такого леща на хлебный мякиш, кто-то наконец пошел на свидание с гражданкой Сидоровой, но в кинотеатре их поймал ее муж, а кто-то – стал председателем райкома. Все это – лишь сны… сны перед тем как проснуться и забыть, все, что было в них. И последние несколько минут сна у ответственных работников, у партийных руководителей, у не таких ответственных и даже беспартийных – проходят в удивительно размеренном темпе – вжух… вжух… вжух…

Застрявшие в паутине Королевы Мэв партийные и ответственные работники, а также примкнувшие к ним беспартийные и не такие ответственные – не понимают откуда этот звук, под который у них во снах – летят вдаль советские ракеты, перевыполняется план, генеральный секретарь под овации – прикалывает им на грудь орден и целует в губы, царапая своими кустистыми бровями. Под эти ритмичные звуки гражданка Сидорова ловко убегает в окно, сверкнув на прощанье белыми лодыжками из-под цветастой юбки, выигранный в лотерею мотоцикл превращается в чешский сервиз, а заветная сберкнижка – в бабочку, которая легко взмахивает серо-зелеными крыльями и улетает в небеса, унося с собой накопленные за десять лет две тысячи пятьсот семьдесят два рубля и сорок пять копеек…

Вжух… вжух… вжух… дворнику нет дел до снов советских граждан в доме по улице Ростовская пять. Ему еще дорожки подмести и выезд со двора.

Если бы это было ранее утро в Париже, то из какого-нибудь окна обязательно высунулась бы полуобнаженная прекрасная брюнетка и возмущенно заявила бы «Месье! Вы сбиваете с ритма весь квартал!» и конечно, парижский дворник понял бы ее, приподнял бы свою шляпу «гаврош» и извинился «Пардон, мадам, моя вина!» и тут же замахал своей метлой побыстрее – вжик-вжик-вжик! И утренний Париж вернулся бы к своему языческому ритму – там-там-там…

Однако это был провинциальный сибирский городок и даже прекрасная брюнетка, высунувшая из окна, не заставила бы дворника двигаться быстрее.

Потому двор серой панельной пятиэтажки по улице Ростовской пять был подчинен этому неторопливому, ритмичному звуку – вжух… вжух… вжух…

Где-то хлопнула дверь подъезда. Дворник не сбился с ритма, не поднял голову. В такое время только-только начинали просыпаться первые ранние пташки, все еще было темно.

Послышался звук мотора, во двор заехал автомобиль. Дворник прекратил мести, оперся на метлу, изучая бежевую «шестерку», которая остановилась напротив первого подъезда. У «шестерки» открылись двери, из нее показались две девушки. Одна – повыше, другая – невысокая, но обе – в одинаковых спортивных куртках.

– Она точно здесь живет? – спросила одна у другой: – Маслова?

– Да точно, я тебе говорю! – отзывается вторая: – когда я ошибалась, Маш?

– Всегда. – ворчит себе под нос высокая девушка: – квартира какая?

– На втором этаже направо сразу. Вооон тот балкон. А рядом – окно на кухню. – тычет пальцем вторая девушка: – и…

В это время дверь первого подъезда открывается и оттуда выходит высокий парень в спортивном костюме, он оглядывается по сторонам, как нашкодивший кот, явно намереваясь дать стрекача вдоль дома.

– О! – говорит невысокая: – нифига себе! Это же Князев! Сергей Князев из «Медведей», связующий! Серега! А ты чего тут делаешь⁈ Эй! – она машет ему рукой. Парень в спортивном костюме – вздрагивает, сжимается и очень быстро – убегает вдоль дома. Девушки и дворник – провожают его взглядом.

– А чего он тут делает? Неужели «Медведей» в городе поселили? Они же вроде в санатории Комбината остановились? – моргает девушка: – а тут же Дуська живет и… О! Ооооо! – она поворачивается к своей подруге: – Машка! Ты поняла⁈ Оооооо! Дуська! Князев! Ого! И… Ооооо! Они же… да как такое возможно вообще⁈ Наташка от удивления лопнет как я ей расскажу!! Князев и Дуська! Дуська и Князев! Да как такое…

– Прекрати прыгать, Вазелинчик, в глазах рябит. – морщится ее подруга: – порой ты хуже, чем Лилька…

– Ты не понимаешь, Машка! Дуська и Князев! Она – Снежная Королева, а он – Белый Ферзь команды «Уральских Медведей»! У нас сенсация, да если я сейчас в «Советский Спорт» позвоню…

– То тебе по шапке дадут. Ты же советская спортсменка, Аленка, а ходишь сплетни собираешь, как… как Маркова!

– Ну так Наташка тоже советская спортсменка и… уй, не могу дождаться как ей расскажу! – девушка прижимает ладошки ко рту: – Дуська и Князь! Обалдеть! Романтика! Они – встретились взглядами через сетку, враги на поле, но ближе, чем друзья в постели! Смятые простыни, разгоряченные тела! Настоящая битва между «Уральскими Медведями» и «Стальными Птицами» произошла сегодня ночью! Вот она – высшая спортивная доблесть!

– Тебе нужно меньше ерунды на ночь читать. И с Марковой меньше общаться.

– Интересно, какой счет вышел? – задумчиво чешет затылок невысокая девушка: – судя по лицу Князева – он потерпел сокрушительное поражение!

– … ну хоть где-то мы выиграли…

Дворник качает головой и снова берется за метлу. Двор сам себя не подметет, а впереди еще и выезд со двора и дорожки и опять пацаны намусорили у грибочков на детской площадке.

Во двор тем временем – въезжает вторая машина. На этот раз – зеленый «Москвич». Едва он успел остановиться, как дверь открывается и из машины вываливается еще одна девушка.

– Мария Владимировна! – выпаливает она и ее звонкий голос – нарушает всю тишину и гармонию раннего утра во дворе панельной пятиэтажки: – ну вы где? Надо ехать, а то опоздаем! Пока рано, пока все пассажиры в поезде спать будут! Никто в пять утра в окно не смотрит! А то будем в полдень стоять как экспонаты в музее! Мне никак нельзя, у меня поклонники есть! Про меня статья в «Советском Спорте» есть! И… вдруг мои родители узнают⁈

– Аринка! – поворачивается к ней невысокая девушка: – угадай что!

– А?

– Угадай что! Ни за что не угадаешь! Никогда! Даже если я тебе миллион лет дам на разгадку! Спорим не угадаешь⁈ На… на щелбан!

– Я мастер спорта международного класса, Маслова. И ты тоже, кстати, мастер спорта. И мне уже восемнадцать, не собираюсь я с тобой на щелбаны спорить. Ты все равно выиграешь. И вообще…

– Правильно. – кивает высокая девушка, приехавшая за рулем бежевой «шестерки»: – чего с ней спорить. Она же все равно не выдержит, не промолчит. Все равно все разболтает, а иначе – лопнет. И всех вокруг забрызгает.

– Да ну тебя, Машка! – отмахивается невысокая: – Аринка! Мы сейчас только что Серегу Князева из «Медведей» видели!

– Чего? Да откуда он тут… погоди-ка…

– Ага!

– Да ну, быть не может. ДУСЬКА⁈

– АГА!

– Да быть не может!

– Мамой клянусь! Вот тебе крест!

– Ты же комсомолка, Маслова!

– Ну хочешь пятилеткой поклянусь? Владимиром Ильичом? Леонидом Ильичом? Обоими Ильичами!

– Обеими, Маслова.

– Двумя! Машка, ну чего ты лезешь все время! Вот вечно ты со своим… скепсисом, вот! И…

– Чего вы орете? Пять утра, люди спят… – во двор заходит девушка в спортивной форме, в такой же курточке как у всех, с изображением силуэта птицы на спине и спортивной же сумкой через плечо: – Всем привет. Я смотрю все выспались, а? Витька нас уже там будет ждать, с Гулькой и Жанной Владимировной, а еще они Вальку и Сашку по дороге подберут. Сашка из дома удрала, если ее отец узнает про холм – он нам всем головы открутит, видели какие у него ручищи?

– Да чего там Сашке показывать-то? У нее и нет ничего… да и ее никто не заметит, а вот меня все знают. Позор на всю Европу. – моргает девушка из зеленого «Москвича»: – мои фотки с прошлогоднего турнира везде расклеены…

– Наташка! – невысокая девушка бежит к только что пришедшей девушке: – Наташка! Как я рада что ты тут! Наташка! Что я тебе скажу…

– Маркова. Все-таки решила со всеми позориться? – девушка оперлась на открытую дверь своей «шестерки»: – хотя ты помощник тренера…

– … так я же все равно в команде. – только что пришедшая пожимает плечами, позволяя Масловой оттащить ее в сторону за рукав и повышая голос, чтобы ее услышали: – Жанна Владимировна тоже едет!

– Неужели и Жанна Владимировна… показывать будет? – моргает девушка из зеленого «Москвича»: – она же медик.

– Не, она просто посмотрит, чтобы мы не застудили себе чего. Все же не май месяц! – девушку оттаскивают в сторону и там – шепотом на ухо что-то начинают втолковывать, горячо и взахлеб.

– Витька сказал, что он тоже – часть команды. И он, кстати, Ростовцеву проспорил. Так что все вместе будем стоять, как и положено комсомольцам. Ни шагу назад, ни шагу на месте, а только вперед и только все вместе… будет как выезд на природу, он и шашлыки замариновал.

– Вы, Мария Владимировна, совсем как Синицына стали – стихи придумываете.

– Эх, молодежь…

– ЧЕГО⁈ – от этих двоих, шепчущихся под «грибочком» детской площадки доносится вопль, что-то среднее между воплем отчаяния и боевым криком команчей: – ДУСЬКА И КНЯЗЕВ⁈

– Вот так и рождаются нездоровые сенсации… – вздыхает девушка, опираясь на дверь бежевой «шестерки»: – ладно, кто наверх пойдет, Кривотяпкину будить? После этой ночки наверняка спит без задних ног… Дуська и Князев, с ума сойти. Вот как? Я думала, что Кривотяпкина от пояса вниз вообще железная.

Дворник наконец вспоминает про метлу и качает головой. Надо подметать, скоро, совсем скоро все пойдут на работу, хотя бы потому, что в этом дворе уже никто не спит, все давно уже проснулись, в окнах загорелся свет. Тем не менее – никто не открыл окно и не гаркнул как обычно «ЧЕГО ВЫ ОРЕТЕ⁈ ПЯТЬ УТРА ЛЮДИ ЖЕ СПЯТ!». Дворник поднял голову и увидел в окнах бледные, не выспавшиеся лица в окнах кухонь и спален пятиэтажки. Казалось бы, ничего необычного… вот только сегодня на этих лицах не было обычного утреннего раздражения или усталости. На лицах было написано… любопытство.

Он хмыкнул. Вот почему никто не открывал окно и не орал что пять утра, что ему скоро на работу и что вы тут галдите на весь двор – всем было любопытно. Тем более что город маленький и девушек из волейбольной команды Комбината тут многие знали.

– Я к ней не пойду! Она и так злая как собака, а если узнает, что я знаю, что она знает, что я знаю… ой, я запуталась. В общем если она узнает, что я знаю про Князева, то может и…

Хлопает дверь подъезда. Рядом с дверью появляется высокая девушка с короткими волосами, шрамом на щеке и пластырем на переносице. Она, как и все остальные – одета в спортивную форму и спортивную же курточку с силуэтом птицы на спине. Через плечо – спортивная сумка.

– Чего разорались с утра? – спрашивает она, оглядев собравшихся: – и почему в моем дворе решили собираться?

– Ээ… доброе утро, Евдокия Степановна… – сказала невысокая девушка и спряталась за спину своей подруги.

– Потому что ты как раз посередине живешь, половине наших сюда пешком дойти две минуты. – отвечает девушка из бежевой «шестерки»: – как коленка? Не болит?

– Все нормально. – девушка шагает к машине, снимает с плеча сумку: – давай в багажник пристроим.

– Ага, конечно. – девушка возится с багажником, открывает его и они кладут сумку туда. Закрывают крышку багажника.

– Ты… вы только не подумайте, Евдокия Степановна, я… то есть мы – не специально. – сказала невысокая. Девушка с пластырем на переносице – обернулась и нахмурилась.

– Ты о чем, Маслова? – спросила она.

– У нас и в мыслях не было… скажите, девчонки?

– Я бы в жизнь не поверила.

– Точно.

– Невероятно.

– Как такое возможно вообще?

– … я так понимаю, никто мне не скажет в чем дело? – упирает руки в бока девушка с пластырем на переносице. Дворник замирает со своей метлой, чуть наклонившись вперед и весь обратившись в слух. Сглатывает. Ему почему-то охота встрять в разговор и все объяснить.

– Ты с Князевым спишь! – наконец выпаливает приехавшая на зеленом «Москвиче»: – а мне Мария Владимировна запрещала! Сказала – никаких! А я тоже как ты была – только в команде появилась, а мне все запретили!! Несправедливо! Разве так можно с советскими спортсменами поступать? Если всем можно, то всем можно, а иначе это же дискриминация получается!

– Запретили с Князевым спать? – приподнимает бровь девушка со шрамом.

– Нет! То есть да, но не с Князевым! Вообще запретили!

– Железнова! Тебе восемнадцати не было! И я тебе запретила на тренера вешаться! Это – другое! Дуся совершеннолетняя и Князев тоже! Это их личные дела вообще!

– Да! А какой счет⁈ Ты его – ого! Или он – тебя⁈ То есть, вас, конечно же вас, Евдокия Степановна… но все равно – наши победили же⁈

– Нам только Лильки не хватает… кто Лильку видел? – вздыхает девушка из бежевой «шестерки».

– Я ее видела. – морщится девушка со шрамом: – она вчера ко мне через окно влезла, как обычно. А у меня Нинка как раз в гостях была…

– Нинка⁈ Новый второй тренер⁈ Так ты, Нинка, Лилька и… Князев⁈ Маркова, ну ты слышала⁈ – всплескивает руками невысокая девушка.

– Я все слышала! Дуся, ты обязана нам все рассказать! Мы же – команда!

– Теперь я уверена, что наши победили! За численным превосходством! А где Лилька? Вы ее – совсем… того? Заездили?

– Маслова! Маркова! А ну прекратите!

– Потом пришел Сергей и я попросила Лилю и Нину уйти. – твердо говорит девушка со шрамом.

– … ну вот.

– … какое разочарование…

– Ты кайфоломщица, Дуська…

– Чего⁈

– То есть – Евдокия Степановна! Извините! Конечно же – Евдокия Степановна!

– А ну заткнулись, курицы! Собираемся и едем… нам еще проспоренное выполнять.

– Титьки все с собой взяли? Маслова – опять дома оставила?

– Вот ни капельки не смешно, Наташка.

Глава 16

Глава 16

Дорога кончилась. Просёлок упёрся в редкий березняк, и дальше дороги не было – только колея, заросшая по краям пыреем и кашкой, уводила вниз, к реке.

Поляна открывалась сразу за деревьями. Широкая, в половину футбольного поля, она лежала между двумя пологими склонами и ещё дышала ночью – над травой висел низкий, ровный туман, по колено, белый и плотный, как парное молоко в крынке. Местами из тумана торчали верхушки конского щавеля и зонтики борщевика – чёрные, мокрые силуэты, ещё без цвета.

Пахло сибирской поздней осенью: прелым листом, холодной водой, хвоей, и откуда-то – слабо, едва уловимо – печным дымом из деревушки неподалеку.

Внизу, под склоном, текла Чёрная – мелкая и узкая, не больше десяти метров в самом широком месте, тёмная от торфа и таёжных корней. Вода шла медленно, без шума, заворачиваясь у коряг тугими, маслянистыми воронками. Над ней тоже висел свой туман, словно бы более густой, цеплявшийся за прибрежные ольхи. Иногда из тумана вырывался плеск – то ли рыба, то ли упавший лист.

Через речку был перекинут мост. Не автомобильный – пешеходный, старый, деревянный, на чёрных просмоленных сваях. Доски за лето выгорели до серого, кое-где прогнили, и в прошлом году кинули поверх свежие, светлые, янтарные, видные издалека.

А над мостом, метрах в двадцати выше, шла железная дорога. Насыпь поднималась круто, поросшая по бокам бурьяном и редкими берёзками-самосейками. Наверху лежали шпалы – чёрные, пропитанные креозотом, и две стальные нити рельсов, уходящие в обе стороны и теряющиеся в утреннем сумраке. Железнодорожный мост – клёпаный, ферменный, с косыми крестами решёток – нависал над речкой металлическим чудовищем серо-зеленого цвета. На его боку белой краской по трафарету было выведено: «1957» и какой-то номер, который никто никогда не читал.

На камнях склона были видны многочисленные надписи – «Петропавловск выпуск 68-го!», «Таня, Наташа и Оля», «МИРУ МИР» и «НАТАШКА Я ТЕБЯ ЛЮБЛЮ». Большими белыми буквами в два метра над всем этим было выведено «СЕРЕГА 1984».

С насыпи к воде сбегала тропа – узкая, протоптанная рыбаками, грибниками, парочками, всеми кто когда-либо ходил тут. По тропе спускались на пятках, скользя по жухлой траве, цепляясь за стволики.

Было тихо. По-настоящему тихо – так, как бывает только в Сибири перед рассветом, когда ночные звери уже легли, а дневные ещё не проснулись. Где-то далеко, на той стороне реки, один раз каркнула ворона. И снова – тишина.

Небо над поляной было серое, с прозеленью, без облаков. Восток за лесом начинал светлеть – едва-едва, тонкой полоской бледного золота над чёрной щёткой елей. До восхода – минут двадцать. До поезда – по расписанию, столько же.

И вот эту, почти осязаемую, доисторическую тишину сибирского утра – нарушили звуки работающих моторов, въехали, разворачиваясь, сразу несколько машин – бежевая «шестёрка», зелёный «Москвич» и белая «Нива». Остановились. Из передней машины, той самой «шестерки» Жигулей цвета кофе с молоком – вышла девушка и хлопнула дверью.

Оглянулась по сторонам. Речка, поляна, вокруг – холмы с возвышавшимися там соснами и елями, мост над рекой, скалистые уступы с надписями на них.

– Хорошее место. – сказала Алена Маслова, становясь рядом и ежась от утреннего холода, изо рта у нее вырывается пар, а кончик носа покраснел: – солнце поднимется, станет потеплей. Мы в прошлом году сюда на восьмое марта приезжали, еще когда в «Металлурге» играли.

– Помню. – кивнула Маша Волокитина и прищурилась: – воон там, выше по склону и встанем, чтобы нас точно из поезда увидели.

– Если мы чуть ниже стоять будем, то нас никто и не увидит. – предлагает Алена: – вроде бы и проспоренное выполнили и урону чести не понесли… как там сказала монашка после того, как ее в переулке восемь семинаристов изнасиловали – и вдосталь и без греха.

– Машка! – к ним подбегает, подпрыгивая Лиля Бергштейн, ее глаза сияют как две звездочки: – я тааак по тебе соскучилась! Вообще!

– Лилька, отстань, мы просто в разных машинах ехали…

– А ты знаешь, что Дуська и Князев! Да! Нипочем не поверите! – округляет глаза Лиля.

– Я это первая увидела! – возмущается Алена Маслова: – я первая их увидела! Он такой – выходит из ее спальни и по сторонам оглядывается, ну чисто нашкодивший кот! И глаза такие как будто всю ночь с ней… ой!

– Сплетничаете? – рядом с ними становится девушка со шрамом на щеке и задумчиво смотрит на склон, поросший редкой травой. Маслова тут же прячется за Машу Волокитину и выглядывает из-за ее плеча.

– Никак нет, Евдокия Степановна… – бормочет она оттуда: – это не я… это обстоятельства… объективные обстоятельства, суровая реальность, а я что? Я ничего, вы любого спросите, я никогда. Совсем никогда… а если кто скажет что всегда, так то клевета, Евдокия Степановна…

– И чего ты ее боишься, Маслова? – вздыхает Маша Волокитина: – Евдокия нормальная девушка из плоти и крови, не кусается и головы не отрывает.

– По пятницам. – добавляет Лиля: – и по вторникам. А сегодня что? Воскресенье!

– Где стоять-то будем? – к ним подходит Валя Федосеева и потягивается: – вон там, наверху? Я не выспалась совсем, Митяй опять с негритянскими подрался из-за Людки своей, с синяком домой заявился, пришлось идти разбираться… – она оглушительно зевает, едва не вывернув себе челюсть и лишь в последний момент – сделав легкую попытку прикрыться ладонью.

– Ого. – сказала Лилька, успев заглянуть ей в рот: – ты Валька как акула – такие зубища белоснежные и крепкие, в два ряда! А еще красивые! Наверное, с тобой целоваться классно… давай поцелуемся⁈ С языком!

– Ты чего, дурная? Отцепись от меня, Бергштейн! – Валя упирает крепкую ладонь прямо в лоб девушке: – я только зубы почистила! Даже кофе не пила с утра!

– Опять из-за тебя Гоги Барамович в команду придет жаловаться, что ты парней в Негритянке зашибла? – рассеянно интересуется Маша, глядя на розовеющую полоску над краем леса: – мы теперь команда первой лиги, Федосеева, прекращай население тиранить.

– Да уйди ты от меня, оглашенная! – говорит Валя в сердцах, удерживая Лилю на вытянутых руках: – кто-нибудь, заберите Лильку от меня! Желательно к ветеринару, чтоб ей димедрола поставили!

– Как прекрасно что все с утра полны энтузиазмом и энергией. – сказал Виктор, становясь рядом с Машей и глядя туда же, куда и все: – вон там значит встанем, а? Лилька! Хватит к Вале приставать!

– У нее во рту так красиво! Как во дворце!

– Там белоснежные колонны

– Зубов сверкающий парад,

И бархат дёсен, как погоны,

Багряным пламенем горят. – чеканит Юля Синицына, что-то стремительно записывая в свой блокнот.

– Чего? – моргает Алена Маслова: – это чего такое было? Юлька пишет оду Валькиному рту?

– Колонны мрамора белеют,

Эмали ангельская гладь,

И дёсен бархат розовее,

Чем майских роз цветущий ряд!

Восстань, советская поэма!

Греми, торжественный хорал!

Се – рот Валюши! Се – эмблема

… – задумывается Синицына: – какая рифма к слову «ХОРАЛ»? Блистал, упал, пенял, сосал…

– Девочки! Все сюда! Я вас осмотрю! Если кто сопливит, носом там швыкает или чувствует себя неважно – сразу говорите! У нас через неделю матч, если вы все сегодня заболеете – то меня точно уволят! – говорит Жанна Владимировна, уперев руки в бедра: – Вить! Проследи чтобы долго с голой грудью не стояли, по утрам холодно! Прогноз передавали что пять градусов, так что воздушные ванные следует ограничить – от одной и до трех минут!

– … сосал – бросал. Передавал? Хм. О! Се – рот Валюши! Се – эмблема, всего что Ленин завещал!

– Посадят тебя за антисоветчину, Синицына…

– Дуся, а ты правда – с Князевым? С Серегой⁈ А… как он? В смысле – он же высокий и сильный такой, а ты… ты тоже такая… ничего… – Лиля обходит Кривотяпкину по дуге, разглядывая ее так, словно видит в первый раз: – он тебе ничего не сломал? Все на месте? Проверяла?

– Виктор Борисович! А что с Масловой делать, она снова титьки дома оставила!

– Маркова, щас как врежу! Ууу, гадина! У самой-то…

– Витька, а у меня бюстгальтер с земляничками, детский прямо какой-то, можно я сразу без него, а? Или… вот посмотри – не слишком детский? Несерьезный такой…

– Виктор Борисович! А у меня слишком вызывающий! Вот! Ай!

– Господи, еще не время, Железнова, прикройся!

– Мария Владимировна! Вы чего деретесь… опять!

– Железнова – а ну застегнулась! Бергштейн – стоять! Смирно! Руки по швам! Ты можешь к людям хотя бы пять минут не приставать⁈ Маркова – а ты масла в огонь не подливай…

– Масла… Маслова… – толкает стоящую рядом девушку Лиля. Аленка – закатывает глаза. Где-то фыркает от сдерживаемого смеха Саша Изъюрева, которая конечно же все это время была рядом.

– Заткнулись, курицы! – свирепеет Маша: – а ну построились! Развели тут… бардак! Железнова, вот не посмотрю, что ты «гений поколения», ущипну за задницу так, что синяк останется! Лилька, Аленка – ну что за детский сад! Собрались! Через двадцать минут скорый поезд «Москва-Челябинск» пройдет, две минуты позора и пойдем шашлыки жарить. Витька, ну хоть ты им скажи!

– Да. – вступает в разговор Виктор: – впереди у нас волнующий акт эксгибиционизма. Я, кстати, если что – не настаиваю. Играли вы как надо, всеми горжусь, а спор все равно дурацкий был, просто чтобы вы играли как следует. Жанна Владимировна говорит, что холодно, так что можно обо всем забыть и шашлыки сразу начать жарить, Лиля команде ящик «Массандры» выделила, так что давайте просто выезд на природу устроим, тем более что все заслужили.

– Вот как заговорил… что скажете? – Маша упирает руки в бока и осматривает девчат, столпившихся перед ней. Эта неугомонная Бергштейн, молчаливая и суровая Кривотяпкина, Маркова в своих очках, Синицына с черным блокнотом и карандашом в руках, Федосеева, монументальная и величественная, как всегда, Железнова, ведущая себя как капризная принцесса, Маслова, зыркающая глазами на Кривотяпкину, Аня Чамдар, стоящая чуть позади прочих и Маринка Миронова, не выспавшаяся и все еще клюющая носом.

Салчакова на больничном, Кондрашова «в глупостях» участвовать отказалась, кого еще не хватает?

– Ну… вообще-то не сильно охота с голыми титьками перед проходящим поездом… а вдруг там бабушка моя едет? Или дед Пахом из деревни? – бормочет себе под нос Алена Маслова: – ладно бабка, что ей станется, а деда еще удар хватит. Апоплексический. Увидит столько титек в ряд и все – готов.

– Чего тебе-то боятся, Маслова? У тебя все равно нет ничего…

– А это что такое⁈ Вот, видишь! Все у меня есть!

– Жанна Владимировна! У Масловой прыщики спереди выскочили, их бы зеленкой прижечь! Два таких маааленьких…

– Это грудь!

– А по размерам – прыщики… сейчас мы их тебе зеленкой…