Текст книги "Тренировочный День 14 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 12

Глава 12

Заместитель командующего Центральной Группы Войск по политической части,

подполковник Дмитриев П. А.

– Нет, ты смотри, какие девчата! Ух! – хлопает себя ладонью по колену Виктор Федорович и наклоняется вперед: – ты только погляди на эту мелкую заразу, Петруха! Она же чистая шаровая молния! У меня дочурка такая же… ни секунды на месте не сидит! Ты посмотри, что они творят!

Подполковник Дмитриев Петр Алексеевич бросил взгляд на площадку, еще раз взглянул на Виктора Федоровича и кивнул головой.

– Да. – сказал он: – вылитая ваша Анютка. Я на секунду, тащ генерал. – он встал и протиснулся к выходу из зала, к бетонной арке. Там пальцем подозвал к себе дежурного ординарца, нескладного лейтенанта по фамилии Соловейкин, с выпирающим кадыком и в мешковато сидящей на нем форме.

– Тащ подполковник! – подскакивает лейтенант и Дмитриев – морщится от досады.

– Да тише ты, Соловейчик. – говорит он, понижая голос. Спорткомплекс ревет, на площадке мелькает мяч, девушки взлетают в воздух, так что буквально в метре его уже не слышно.

– И руку не тяни. Слушай, а лучше запиши себе – позвони в часть, пусть они на завтра банкет организуют, все по высшей категории, белые скатерти и все такое. За шашлык и вино прапорщик Иванишвили отвечает, пусть его с боевого дежурства на три дня снимут. Еще нужно автобус гражданский, хороший новый, а не бронированный гроб. И этих… артистов из Московского оперного задержать.

– Как задержать? – выпучивает глаза Соловейчик, который уже держит в руках блокнот и торопливо царапает там что-то карандашом, высунув язык от усердия: – куда задержать? Их же тридцать человек, а у нас гауптвахта дебоширами из восьмой роты занята, лейтенантом Давыдовом и его людьми, которые за свиньей в село поехали на танке…

– Каком кверху, товарищ лейтенант. – строго смотрит на него Дмитриев: – ты как со старшим по званию разговариваешь? И почему у тебя все… торчит где-то не там… и выпирает где не положено⁈ – он тычет пальцем Соловейчика прямо в живот: – где это видано, чтобы советский лейтенант пузо себе отращивал⁈ Советский лейтенант должен быть поджарым как гончая, а ты… наел тут.

– У меня кость широкая, тащ подполковник! Мама всегда мне говорила…

– А что папа твой говорил? Кого нам присылают… а еще Центральная Группа Войск, элита из элит… – вздыхает Дмитриев: – пиши давай! Актеров – задержать. Но не арестовывать, а пусть зампотыл с ними договорится… командировку им продлим и боны на покупку в «Березке» выдадим дополнительные… ну и видеомагнитофоны каждому с табличкой за «активное участие в культурной жизни ЦГВ». Пусть в мастерских выгравируют заранее, чтобы не было мне тут как в прошлый раз, ясно?

– А…

– А в прошлый раз забыли все про это! Соловейчик, ты меня сейчас выведешь.

– Так точно, тащ подполковник! Уже пишу! Актеров… задержать! Актрис – тоже?

– … пиши давай. Что там дальше… да, банкет, экскурсия, все как обычно – на дальний полигон вывезем, на природу, там, где танки водные преграды преодолевают, там и речка есть и пейзаж, и охота и все на свете. Ответственным назначить товарища Иванишвили – за шашлык и вино. Зампотылу сто тринадцатого полка – выделить машины-амфибии, этим, которые из ДШБ – пусть проведут показательные разбивания кирпичей и все такое, как они любят. Театр…

– Может парад?

– Парад планет… никакого парада, Соловейчик. Пузо втяни!

– Оно не втягивается, тащ подполковник! Я и утягивать пробовал, широким шарфом, мне врач сказал, что это не жир, а особенности пищеварительного тракта, у некоторых людей…

– Еще два слова и ты у меня на гауптвахте сегодня ночевать будешь, товарищ лейтенант. Вместе с Давыдовым и его свиньей.

– … так точно, тащ подполковник!

– Да не ори ты так… – Дмитриев оглядывается назад, на генерала Ермакова, который хлопает себя ладонью по колену и что-то кричит, болея за своих.

– … наверное еще оркестр? – подает голос переминающийся с ноги на ногу Соловейчик: – и прапорщика Вознесенскую тоже с боевого дежурства снять? Чтобы тащ генерал…

– Товарищ генерал сам с товарищем прапорщиком разберется. – обрывает его Дмитриев: – это что за намеки, Соловейчик⁈

– Да никаких намеков, тащ подполковник! Я же просто… ну чтобы нашему Виктор Федоровичу… ну вертикальную радость доставить!

– Я тебе дам товарища Вознесенскую, Соловейчик! – грозит ему пальцем Дмитриев: – у нас тут политическое мероприятие на носу, а ты мне саботаж устраиваешь! Запиши – прапорщика Вознесенскую назначить на боевое дежурство на пост ВОС-15 на все… на всю неделю! Потом пусть в кадрах сразу отпуск ей дадут, на Черное Море или откуда она там…

– Она с Прибалтики, тащ подполковник! Только там такие натуральные блондинки водятся! И с такими вот…

– А ну руки убери от своей груди, ты же советский офицер, Соловейчик! – шипит на него Дмитриев, испытывая жгучее желание надавать Соловейчику подзатыльников и пинков прямо под бетонной аркой выхода из спортивного комплекса «Олимп». Зал за его спиной затихает. Дмитриев оборачивается. Все смотрят наверх, и он тоже – смотрит наверх. Находит взглядом третий мяч, вбитый в перекрытие потолка.

– Запиши. – говорит он, не отрывая взгляда от потолка: – два автобуса. И команду нашу по волейболу тоже пусть соберут… да, точно. Два автобуса.

– Два автобуса… не бронированные гробы… команду…

– И банкет вдвое увеличить… и пресса, нам нужна пресса.

– «Красную Звезду» оповестить? Павлов сейчас как раз в Праге, он из «У Костров» не вылезает уже неделю как, синий как стекло, кривой как турецкая сабля, тащ подполковник! И бабу какую-то себе завел, страшная – жуть! И в очках. Но политически подкованная, в прошлый раз как я видел – «Интернационал» хором пели…

– Тащи его сюда, чтобы завтра был трезвый и без бабы, а то уедет на Большую Землю с волчьим билетом и хрен ему, а не заграничные командировки. – Дмитриев задумывается: – но этого мало. Нужна еще большая пресса, а не армейская… Соловейчик!

– Так точно, тащ подполковник!

– Сходи в комментаторскую будочку и с комментаторами поговори, нам нужна чешская пресса. С Магдой из Lidové Noviny я и сам поговорю, но нам еще кто-то нужен… – он вглядывается в потолок, потом опускает взгляд вниз, туда, где игроки обеих команд смешались на площадке. Бросил взгляд в сторону, так и есть, Виктор Федорович поднимается с места, ищет его взглядом.

– Держись за мной. – приказывает он Соловейчику: – и все записывай! Память у тебя дырявая, а бумага слово держит!

– Па-мять… ды-ря-вая… – высунув язык от усердия выводит Соловейчик. Дмитриев только глаза закатывает. Торопится к Ермакову.

– Петруха, ну ты видел! – хлопает его по плечу генерал: – ай, какие молодцы девчата! Пошли с тренером поговорим, а то его сейчас комитетчик загнобит… нехорошо. И что бы такое придумать, а? Хорошо сыграли, просто праздник какой-то… но…

– Может к нам их пригласить? На банкет? Как обычно – на дальний водный полигон и экскурсию?

– А точно! Так и сделаем! Это я молодец, что придумал! – радуется генерал: – ты там распорядись, Петруха, чтобы значит…

– Иванишвили, вино и шашлык.

– Да! И…

– Белые скатерти, дом офицеров, дальний полигон. Уже.

– Угу… и это…

– Актеров из Москвы задержат, пусть еще концерт дадут.

– В точку. Ладно, пошли, тренера выручать, а то он парень молодой, задавит его этот шнырь… – генерал грузно двинулся вниз по ступенькам.

– Особист. – говорит Соловейчик за спиной у Дмитриева: – такие они все сволочи, тащ подполковник. Помните того шныря что приезжал с делегацией по культурному обмену? Как он в газгольдер упал и…

– Отставить, Соловейчик.

– Есть отставить, тащ подполковник! Я же только хотел…

– И он не особист, а комитетчик.

– Все равно шнырь, тащ подполковник.

– … запиши – гостиницу им продлить и с комитетом по спорту созвониться, мы их тут на несколько… на три дня, нет пиши сразу на неделю оставим. Пусть девчонки по Праге погуляют. А с комитетчиком я сейчас поговорю. – и он ускоряет шаг, догоняя генерала Ермакова как раз в момент как тот пожимает руку тренеру команды.

– … так что приглашаем всех к нам! Так сказать, гостеприимство Центральной Группы Войск! – разводит руками генерал. Дмитриев вздыхает. Смотрит как Ермаков вытирает ноги об комитетчика и уходит в закат. Выдвигается вслед за ним и встает перед тренером.

– Виктор Федорович имел в виду не прямо сегодня. – успокаивает он молодого парня в синей мастерке: – он понимает, что вы устали. Сегодня можете отдохнуть, нам все равно нужно время и с чешской стороной договориться.

– Но… у нас билеты на завтра уже и… – говорит парень, но Дмитриев перебивает его.

– Не переживайте, – говорит он: – все уладим. Здесь, в ЦГВ слово Виктор Федоровича все решает. С комитетом договоримся… с обеими комитетами. Гостиницу вам продлим. Скажем… недельку, а? Не хотели бы ваши девочки недельку по Праге погулять? День-два, само собой разумеется, у нас, но потом… мы и купоны вам подарим и грамоту выпишем благодарственную. А если согласитесь товарищеский матч без счета сыграть… так, чтобы класс продемонстрировать – в долгу не останемся.

– Ну, если так вопрос ставить… – тренер разводит руками: – какие могут быть возражения, тащ подполковник?

– О, наш человек. – кивает Дмитриев: – служил? Сразу видно.

– У нас только куратор… товарищ Курников… вон он пошел.

– Заберемся. Соловейчик!

– Я!

– Этого Курникова задержи-ка. Скажи на пару слов…

– Так точно, тащ подполковник! Задержать шныря!

– А с вами… действуйте согласно заранее установленного плана, товарищ тренер, не беспокойтесь. Мы всем займемся. – он пожал руку тренеру на прощание, еще раз кинул взгляд на площадку, где невысокая либеро со светлыми, короткими волосами уже обнималась с кем-то их чешской команды и покачал головой. Точно, как Анютка…

На секунду представил эти фотографии в газете, советская и чешская девушки – обнимаются на площадке, соперницы в спорте, друзья по жизни. Такая картинка стоила тысячи слов… определенно ему нужна пресса! Образ советского человека не как солдата с автоматом в руке, верхом на бронированной громаде защитного цвета, а как хрупкой девушки со светлыми волосами, которая искренне радуется за свою новую подругу… те, кто только что был по разные стороны от сетки, по разные стороны от прицела – обнимаются и улыбаются друг другу.

Такой образ перебьет любые сплетни про трения между местными и советскими войсками… тем более в свете «подвигов» некоторых молодчиков, повадившихся в села за самогонкой и девчонками на танках гонять… зла на них не хватает.

– Тащ подполковник! – откуда-то появляется Соловейчик: – разрешите доложить! Шнырь задержан! Пытался оказать сопротивление, паскуда такая, но Антипов у нас здоровенный, у него кулак как моя голова, заломали супостата!

– Мать моя женщина. – сказал Дмитриев: – ты чего творишь, товарищ лейтенант?

– Да что ему сделается, тащ подполковник! Он же шнырь, у него спина гибкая.

– И куда вы его задержали? – вежливо интересуется Дмитриев: – куда вы комитетчика засунули, деятели науки и культуры?

– Так это… по ситуации, тащ подполковник! В комнату для допросов!

– Откуда на стадионе комната для допросов?

– Ну… пока в душевой заперли. Там как раз слив в полу есть…

– Однажды вы все у меня допроситесь. – вздыхает Дмитриев, поворачивается к тренеру и разводит руками: – извините, вынужден удалиться, как видите – дела. Понаприсылают таких… – он сдерживает себя: – Соловейчиков…

– Это редкая фамилия, тащ подполковник, Соловейчиков много не бывает. У нас на весь Ростов всего парочка и то…

– Веди меня уже… – машет рукой Дмитриев: – куда вы там этого Курникова засунули. И напомни тебе два наряда вне очереди вкатать как приедем в расположение.

– Да за что, тащ подполковник⁈

– Три.

– Есть три наряда вне очереди! Сюда вот, тащ подполковник, там у них душевая… и дверь с замком, прочная. Я велел караул поставить…

Они прошли по коридорам, шум и гул стоящий внутри комплекса – стал удалятся, становится тише. Бетонные стены, тусклое освещение лампами дневного света наверху, третья – мигает неровным светом, кафель под ногами. У дверей душевой – сержант навытяжку, здоровенный, под два метра, автомат в его руках смотрится как игрушка.

Дмитриев задержался, остановил взгляд на примкнутом штыке, приподнял бровь, повернувшись к лейтенанту, семенившему позади.

– Так это… – сглотнул Соловейчик: – распоряжение командующего чтобы патронов в город не выдавали во избежание инцидентов. А вдруг он – того? Дернется?

– И вы его штыком приколете. – кивает Дмитриев: – в душевой.

– Не хотелось бы. – признается Соловейчик: – но Антипов может. Он у нас в подсобном хозяйстве свиней режет каждый четверг. И вообще деревенский парень.

– А ведь я мог бы быть пианистом. – вздыхает Дмитриев.

– Что вы сказали, тащ подполковник?

– Ничего. – он открывает дверь в душевую и проходит внутрь. Внутри небольшого помещения с кафелем на полу и стенах, с маленьким окошком-отдушиной наверху – нетерпеливо меряет шагами пространство человек в мятом пиджаке с расстегнутой рубашкой, держащий в руке замученный галстук.

– Наконец-то! – восклицает он, увидев Дмитриева: – товарищ подполковник! Вы командир этих… сатрапов⁈

– Некоторым образом. – кивает Дмитриев: – а вы товарищ Курников? Куратор группы советских спортсменов?

– Это безобразие! – комитетчик тычет свое удостоверение в лицо Дмитриеву: – да вы знаете кто я такой⁈ Какие у вас неприятности могут быть⁈ Под трибунал! Всех! Да вы все сядете! Рукоприкладство! Бунт!

– Соловейчик… – роняет Дмитриев в воздух и сзади материализуется нескладная фигура лейтенанта.

– Здесь, тащ подполковник!

– Соловейчик, я не расслышал что ты там про особиста рассказывал? Того что с делегацией по культурному обмену приехал?

– При чем тут…

– Так упал он в газгольдер, тащ подполковник. Как есть упал. Это ж только называется культурно «газгольдер», а на самом деле яма с дерьмом, куда подсобное хозяйство отходы от свиней сливает, оно перегнивает и природный газ получается… а особист этот полез на экскурсии чего-то там высматривать, видать померещилась ему среди свиного дерьма антисоветчина… ну или то, что парни из сто тринадцатого там флягу с самогоном прятали. Вот не лез бы куда не надо и не было бы ничего, а он полез. Хорошо, что каску надел, если на производстве, то завсегда с каской нужно ходить. А там в газгольдере если лезешь, то нужно либо дыхательный аппарат закрытого цикла как у подводников, тащ подполковник, либо дыхание задержать. Потому как вонь – это одно дело, а отсутствие кислорода – совсем другое. Ну конечно хапнул особист антисоветчины полной грудью и сознание потерял мгновенно. И упал вниз, а там четыре метра, тащ подполковник! Хорошо, что дерьма полно было, удар смягчило, но по дороге он же головой об балку перекрытия ударился… хорошо, что каска на нем была, кабы не было бы каски, так голову бы проломил, а так… только улыбнулся.

– Улыбнулся?

– Так точно, тащ подполковник – улыбнулся! Врачи потом сказали, что это нервное и что можно операцию сделать чтобы он улыбаться перестал, но гарантии никакой конечно нет. А так, достали его почти сразу, он и дерьма нахлебаться толком не успел… правда забыл, как его звать и улыбается все время, но в остальном – как новенький! Отмыли его от дерьма и в госпиталь отправили, а потом в дурку сразу, потому что он в госпитале медсестру покусал и что-то гадкое сказал про советский строй и Леонида Ильича…

– Да как вы… вы мне угрожаете⁈ – вспылил комитетчик, вскидывая руку с зажатым в ней галстуком: – да я вас! Сгною!

– Разрешите доложить, тащ подполковник, вот же гнида. – говорит Соловейчик: – а давайте Антипова позовем и штыком его приколем, скажем что с ума сошел и кидаться на советских офицеров начал, у нас и выбора не было. Антипов свой парень, подтвердит. У него деда в тридцать седьмом репрессировали…

– Вы что себе… – комитетчик сбледнул с лица и начал оглядываться по сторонам, но нашел только кафель и слив в полу. Он попятился к стенке и уперся в нее стеной, не сводя взгляда с Дмитриева.

– А то можно чтобы пропал. – продолжает Соловейчик: – в том же газгольдере, его все равно никто чистить не будет никогда… тащ майор Ковальчук говорит, что проще его в бетон закатать и новый выстроить чем старый чистить. Правда ребята из сто тридцатого расстроятся, они уже привыкли там самогон прятать. Знаете сколько людей по миру пропадает без следа? Жуть. Я читал что инопланетяне похищают… а кого им похищать как не особистов? На черта им обычный лейтенант, тащ подполковник?

– Закройся, Соловейчик. – говорит Дмитриев, выпрямляясь. Смотрит на комитетчика, дошел он до кондиции или еще нет. Кивает. Дошел.

– Товарищ Курников. У военных своя юрисдикция. Мы не подчиняемся комитету, у нас – особый отдел группы войск. Который подчиняется товарищу Ермакову. И под трибунал только он нас и может отправить, а не вы. – Дмитриев достает пачку сигарет из кармана, еще раз смотрит на комитетчика: – он тут хозяин. Вам понятно?

Глава 13

Глава 13

Радость закончилась в раздевалке. Как выключателем щёлкнули – был свет прожекторов, стала полутьма коридоров, бетонные стены, выкрашенные снизу в темно-синий цвет и едва освещенные тусклыми неоновыми лампами дневного света. Была площадка, тысячи стоящих людей, аплодисменты, от которых вибрировали рёбра, большой палец маленькой русской либеро и весна посреди зимы – а потом дверь раздевалки захлопнулась и наступила тишина, в которой стало слышно, как капает вода из крана и как тренер Гавел шумно дышит, пытаясь себя сдержать.

Квета стояла перед ним, как стояла всегда – прямо, руки вдоль тела, подбородок чуть приподнят и смотрела в пространство стеклянными глазами.

За её спиной вдоль стены, на низкой деревянной скамейке сидела вся команда. Хана Немцова прижимала к себе полотенце, комкая его в руках. Петра Махачкова смотрела в пол. Павла сидела рядом с сестрой, положив ей руку на колено – спокойно, тяжело, как кладут руку на гранату, чтобы не откатилась. Мирослава Коваржова изучала свои ногти. Ярослава Коваржова стояла у дальней стены, прислонившись к ней спиной, руки сложены на груди – и смотрела на тренера спокойным, серьезным взглядом.

– Кто-нибудь может мне объяснить, – начал Милош Гавел тихо, и тихо у него было страшнее, чем если бы он кричал во всю глотку. – Объясните мне, что произошло на площадке.

Никто не ответил. Капала вода. Где-то за стеной гудел зал, который всё ещё не разошёлся, тысячи человек ещё топтались, переговаривались, кто-то смеялся, может быть, даже хлопал, но здесь, в раздевалке – тишина. Бетон. Кафель. Запах пота и разогревающей мази.

– Я спрашиваю, – тренер повысил голос на одну ступень, – что произошло на площадке? Кто мне ответит?

– Мы сыграли вничью, – сказала Квета. Потому что капитан отвечает первым. Пусть она капитан тут в последний раз, а с этими игроками и вовсе – в первый и последний, она – «калиф на час», но в этот последний раз и в этот час – она все еще капитан.

– Вничью! – тренер хлопнул ладонью по столу. Стол был маленький, канцелярский, за ним подписывали протокола и замеряли давление игрокам перед матчем.

От хлопка тренера – на столе подпрыгнула чашка с недопитым кофе, выплеснув коричневую лужицу на протокол матча. – Вничью! В волейболе! Ты хоть слышишь, что говоришь, Моравцова? Ничьей в волейболе не бывает! Это – недоразумение! Это – позор!

– Людям понравилось, – тихо сказала Петра Махачкова, не поднимая глаз от пола. Павла сжала её колено.

– Людям цирк тоже нравится! Клоуны на арене! – тренер развернулся к ней. – Ты в цирке выступаешь, Махачкова? Ты же игрок национальной сборной, Петра! Может тебе тоже красный нос надеть и на арену⁈ Будешь там шуточки свои отмачивать!

Петра замолчала. Опустила голову ещё ниже. Павла рядом с ней окаменела, и Квета увидела, как побелели костяшки на руке, которой та держала сестру за колено.

Квета хотела что-то сказать, перевести огонь на себя, это же её работа – принимать удар, но он уже развернулся. К дальней стене, где стояла Ярослава Коваржова.

– Коваржова. – голос тренера упал на октаву. Это было хуже крика. – Ты. Лучшая подающая страны. Гордость сборной. Ты стоишь на линии подачи. Международный матч. Счёт двадцать—двадцать. И ты – отправляешь мяч в потолок.

Ярослава не шевельнулась. Смотрела на тренера. Молча.

– Это случайность, Коваржова? – тренер шагнул к ней. – Скажи мне, что это случайность. Скажи, что у тебя дрогнула рука. Что ты не рассчитала. Что ветер подул. Что…

– Я не буду вам врать, тренер. – сказала Ярослава. Спокойно, ровно, как подаёт – с места, без замаха, но так что мяч летит как пуля. За сто километров в час.

Милош побагровел. Шея, которая и так была красной, стала бордовой, щека дёргалась уже непрерывно, а кулаки сжались так, что Квета на секунду подумала – ударит. Нет конечно, не ударит. В конце концов он и сам – тренер национальной сборной, а на таком уровне кулаками не машут. Тем более что, если бы дело дошло до драки – Ярослава победила бы.

– Ты! – он ткнул пальцем в Ярославу. – Ты понимаешь, что ты наделала⁈ Это – саботаж! Это – международный скандал! Когда товарищ Грдличка…

Дверь раздевалки открылась. Без стука. Тихо, мягко – как открывается дверь, когда за ней стоит человек, которому не нужно стучать.

– Помяни дьявола… – пробормотала Квета себе под нос.

Он вошёл неторопливо, будто прогуливался по парку. Невысокий, худощавый, в сером костюме, который сидел на нём так, словно костюм был благодарен за возможность. Очки в тонкой металлической оправе. Залысины. Аккуратные, ухоженные руки.

Тот самый человек что стоял за «заменами» в составе городского клуба второй лиги, когда вместо ее девчонок весь клуб стал витриной национальной сборной. Который на самом деле стоял за приказом усадить Квету на скамейку запасных, потому что она одна осталась из всей своей команды и могла «не соответствовать уровню».

Человек, который может выкинуть ее из ее клуба, вообще из спорта и ему даже приказывать не придется, достаточно бровь поднять и все – Квета Моравцова станет персоной нон грата во всех спортивных клубах страны. Ее даже на порог пускать не станут, отворачиваясь как от зачумленной, как будто она проказой болеет.

Она вдруг остро пожалела, что вышла на площадку, что бросила вызов тренеру, что вообще встала сегодня с утра с кровати, могла бы лежать, сказать, что заболела, завернуться в одеяло и лежать… а теперь ее уволят. А она не хочет быть уволенной! И не только потому, что капитан городской команды – это уютная квартирка в Праге и повышенная заработная плата от муниципалитета и Комитета Спорта, не только потому что тут льготы и премии… и даже – не столько потому. Она бы осталась и играла бесплатно, вот ей-богу. Ей нравилась игра. А теперь… теперь она уедет к бабушке в деревню… а помидоры там выращивать не надо, бабушка и сама справляется. Что она делать там будет? Коровам хвосты крутить?

Тренер же замер с вытянутым пальцем, всё ещё направленным на Ярославу. Рот открыт. Слово «Грдличка» застряло у него в горле, как кость, – он только что произнёс это имя как угрозу, и вот угроза материализовалась. Помяни дьявола…

– Милош, – сказал Грдличка негромко. – Что за шум?

– Товарищ Грдличка… – тренер опустил руку. Палец, которым он тыкал в Ярославу, медленно согнулся и спрятался в кулаке. – Я… мы… тут обсуждаем итоги матча…

– Я слышал, как вы обсуждаете, – Грдличка чуть наклонил голову. – Из коридора слышал. – он помолчал, давая тренеру прочувствовать эту паузу. – Очень… эмоционально обсуждаете.

Милош побледнел. Квета видела, как красное отступает с его шеи – сверху вниз, как отлив.

Грдличка не стал ждать ответа. Он обошёл тренера – именно обошёл, по дуге, как обходят неодушевленный предмет, – и оказался перед девочками. Перед скамейкой, на которой сидели Хана, и Петра, и Павла, и Мирослава. Перед Ярославой, которая всё так же стояла у стены.

– Девочки, – сказал Грдличка, и его голос был тёплым. Не горячим – тёплым. Как батарея в хорошо отапливаемой квартире. Такая же надежная и такая же бесчувственная. – Я посмотрел матч. Весь, от начала до конца.

Пауза. Он снял очки, протёр их платком, надел обратно. Этот жест Квета тоже знала – он так делал, когда хотел, чтобы все смотрели на него, а не друг на друга.

– Я горжусь вами, – сказал он.

Хана подняла голову. Петра перестала изучать пол. Даже Мирослава оторвалась от своих ногтей.

– Вы показали характер, – продолжал Грдличка, неторопливо прохаживаясь перед скамейкой. – Вы не сдались. Вы не опустили руки. Вы играли до последнего мяча. Три тысячи человек видели это. Три тысячи человек встали и аплодировали нашим девочкам. Вот что я видел, когда смотрел этот матч.

Квета слушала и чувствовала, как внутри поднимается что-то странное. Не радость. Не облегчение. Что-то холодное и скользкое, как рыба, которую держишь в руках и не можешь удержать.

Он переобувается, подумала она. Прямо сейчас, на моих глазах. Три недели назад он хотел, чтобы мы размазали русских по площадке, а сейчас – «горжусь». Стены тонкие, товарищ Грдличка. Я слышала тот звонок.

– … и особенно, – Грдличка остановился, – особенно я хочу поблагодарить нашего капитана. – Он повернулся к Квете. – Квета.

Она выпрямилась ещё чуть-чуть, хотя казалось – дальше некуда.

– Ты держала команду. В сложнейших условиях, против очень сильного соперника, с травмой – ты держала команду, – Грдличка говорил, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде была та самая теплота, батарейная, системная. – Я это запомню. Да что я… кто я такой? Люди запомнят это! – он театрально взмахнул рукой.

Квета молча кивнула. Потому что если она откроет рот, то может сказать что-нибудь такое, чего старый лис не простит. Например: «А помните, как вы звонили директору и требовали включить сборниц в состав? Это тоже чтобы я держала команду?» Или: «Вы горды? Правда? А если бы мы проиграли – тоже гордились бы?»

Но она не сказала. Потому что три года в клубе «Олимп» учат не только подбородок держать.

– Милош, дружище, – Грдличка повернулся к тренеру. Тот стоял в стороне, у стола с пролитым кофе, и казался меньше, чем был. Грдличка смотрел на него с выражением мягкого сожаления – так смотрят на собаку, которая опрокинула миску. – Девочки устали. Они заслужили отдых. Не нужно их… – пауза, подбор слова, – огорчать.

Это было унизительнее любого крика. «Не нужно их огорчать» – сказанное при девочках, при команде, при всех.

Тренер кивнул. Молча. Квета увидела, как на его виске вздулась жилка, и подумала – вот ещё один человек, который всё понимает, но молчит.

– Теперь о делах, – Грдличка сел на край стола, легко, непринуждённо, как будто это был его стол в его кабинете. Чашка с пролитым кофе оказалась рядом с его бедром, и он аккуратно, двумя пальцами отодвинул её подальше. – Советская сторона пригласила нас на официальный приём. Командующий Центральной Группой Войск, генерал-лейтенант Ермаков. Лично.

Тишина. Даже Хана перестала комкать полотенце.

– Едем завтра. Форма одежды – парадная. В вашем случае – спортивная. – Грдличка обвёл взглядом девочек. – Все идут. Без исключений.

– Генерал? – переспросила Мирослава. – Настоящий генерал?

– Настоящее не бывает, – ответил Грдличка, и Квета уловила в его голосе нотку, которой раньше не слышала. Старый лис предвкушает поездку… почему-то она ему выгодна. Личная встреча с командующим Центральной Группой Войск, фактически – с главой военной администрации, с тем, кто представлял СССР в этой стране. Конечно выгодна. Он хотел утереть нос Советам, но, если удастся обернуть все к своей выгоде – готов сотрудничать. Позвоночник у старого лиса такой гибкий, что как бы не резиновый.

– Там будет пресса, – продолжал Грдличка. – Наша пресса. Lidové Noviny, может быть Rudé Právo. Фотографы. – Он посмотрел на Квету. – Капитан, проследишь, чтобы все были в порядке. Причёски, форма, улыбки. Это важно.

Улыбки. Он сказал – улыбки. Как будто можно приказать улыбаться. Хотя… наверное можно. Вот, например он – только что приказал, подумала Квета, все еще сдерживая свои слова внутри себя.

– Этот матч, – сказал Грдличка, и голос его стал чуть тише, чуть задумчивей, как у рассказчика, который подходит к морали басни, – этот матч – лучшее, что случилось в нашем спорте за последние десять лет. Может быть – за всю историю. Тысячи человек увидели наших девочек. Завтра о них узнает вся Прага. Послезавтра – вся страна. – Он помолчал. – Ничья? Пусть ничья. Ничья с «Крыльями Советов» – это достижение, которым можно гордиться. Маленький клуб из Праги – и великие «Крылья». На равных.

На равных, подумала Квета. На равных – потому что вы запихнули в состав игроков национальной сборной. Потому что без Ярки и Мирки, без Павлы и Петры – мы бы проиграли в первом же сете. И вы это знали. И я это знаю. И все в этой раздевалке это знают.

Но «маленький клуб из Праги» звучало красиво. Звучало – газетно. Она почти видела заголовок, набранный жирным шрифтом на первой полосе.

– Вопросы? – спросил Грдличка, поднимаясь со стола.

Тишина.

– А… – начала Хана.

– Нет, – сказала Павла.

– Я ещё ничего не…

– Нет, Хана.

– Но Томаш Дворник…

– Заткнись, Хана. Закройся. Потом поговорим.

Грдличка приподнял бровь, но не стал спрашивать. Одёрнул пиджак. Поправил очки. Посмотрел на тренера – коротко, как смотрят на мебель, проверяя, стоит ли на месте.

– Милош, на пару слов. – сказал он, направляясь к двери.

Это было не приглашение. Трене двинулся за ним, как привязанный, и Квета на мгновение поймала его взгляд – затравленный, злой, стыдный – и тут же отвела глаза, потому что нет ничего хуже, чем смотреть на человека, которого унижают, и не иметь возможности помочь.

Дверь закрылась.

Секунду стояла тишина. Две. Три.

– Ну, – сказала Павла Махачкова, выдохнув. – Это было…

– Отвратительно. – закончила Ярослава. Все повернулись к ней. Она всё так же стояла у стены, руки сложены на груди, и смотрела на закрытую дверь – туда, где ушли Грдличка и Гавел. – как хорошо, что я не политик. Как хорошо, что я просто в волейбол играю.

– Точно. – кивнула ее сестра, подошла к ней и ткнула кулаком в плечо: – ну ты даешь, Ярка. Не ожидала.

– Никто не ожидал, – откликается Павла Махачкова: – я так обалдела, когда ты мяч – в потолок! Думала тебя сейчас расстреляют. Вот выведут за угол и того… решением военного трибунала за саботаж.

– Ветер изменился. Теперь нами гордятся. – хмыкает Хана Немцова, садясь на скамейку: – а я думала, что все, конец моей карьере… вам-то хорошо, у вас у всех чемпионские медали и титулы, а я недавно в сборной, меня бы выкинули и все! Кстати, никто не знает, Томаша Дворника тоже пригласили на завтра?

– При чем тут он? – хмурится Павла.

– Ну как… он же – звезда! А звезд обычно приглашают! Видели, как он на Ярку потом смотрел⁈ Эх… – Хана чешет затылок: – знала бы, так сама этот мяч в потолок…