Текст книги "Тренировочный День 13 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Камера смещается.

На противоположном диване – ЗУЛЬФИЯ РАХИМОВА. Маленькая, худенькая, ноги поджаты под себя. Чёрные волосы распущены, глаза огромные, смеётся чему-то своему. В руках – журнал «Советский экран», открытый на фотографии индийской актрисы.

Стоп-кадр. Титр: «ЗУЛЬФИЯ РАХИМОВА. ДОИГРОВЩИЦА» Клички – ГАЗЕЛЬ. ЗИТА-ГИТА.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Зульфия Рахимова. Двадцать лет. Из кишлака под Самаркандом – я даже название не выговорю. Прыгает как газель, бегает как газель, и такая же… лёгкая. Весёлая. Шумная. Душа компании. Знает все песни из всех индийских фильмов. Все. Может петь часами.

Зульфия начинает тихонько напевать что-то себе под нос, читая журнал. Покачивается в такт и кивает головой, улыбаясь.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Говорят, она встречается с тренером мужской команды. Женатым. Я не спрашиваю. Не моё дело. Но если это правда – девочка играет с огнём. Впрочем, она всегда играет с огнём. На площадке – тоже.

Камера смещается к окну.

У окна, спиной к остальным, стоит НАДЕЖДА ВОРОНОВА. Высокая – выше Каримовой, выше Зульфии, выше всех в купе. Широкие плечи. Короткая стрижка. Смотрит в окно. В руке – папироса «Беломор». Дым вьётся к потолку.

Стоп-кадр. Титр: «НАДЕЖДА ВОРОНОВА. НАПАДАЮЩАЯ» Клички – СИБИРЯЧКА. ВОРОН.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Надежда Воронова. Двадцать три года. Новосибирск. Приехала в Ташкент по распределению и с тех пор страдает. Жару не переносит. Говорит – «в Сибири минус сорок, и то легче дышать». Курит «Беломор», матерится как сапожник, может послать любого – включая тренера, включая Каримову, включая партийное начальство.

Воронова затягивается. Выпускает дым в приоткрытое окно.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Метр восемьдесят шесть. Атака – как кувалдой. Когда она бьёт – мяч не летит, мяч падает. Почти вертикально как метеор, как кара с небес. Принять невозможно.

Воронова оборачивается, что-то говорит своей подруге, та отвечает, не поднимая глаз от журнала.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Говорят, она пишет стихи. В стол. Никому не показывает. Вот кто молодец, не то что Синицына.

Камера отъезжает. Общий план купе. Три женщины. Королева с книгой. Газель с журналом. Сибирячка с папиросой.

ЗУЛЬФИЯ

(напевает)

«Джимми, Джимми, Джимми…»

ВОРОНОВА

(не оборачиваясь)

Заткнись, Рахимова.

ЗУЛЬФИЯ

(не затыкается)

«…Ача-ача-ача…»

КАРИМОВА

(не поднимая глаз от книги)

Зульфия.

Зульфия замолкает. Мгновенно.

КАРИМОВА

Спасибо.

Тишина. Только стук колёс.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

«Колесница Каримовой». Так их называют. Три человека, одна связка. Могут уйти в пайп, двойной или даже тройной, а могут скидку сделать в любой момент, эти трое понимают друг друга без слов. Теперь они с нами.

Каримова переворачивает страницу.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Я до сих пор не знаю – это хорошо или плохо.

СЦЕНА 6

ИНТЕРЬЕР. ВАГОН ПОЕЗДА «ИВАНОВО – МОСКВА» – ДЕНЬ

Камера входит в вагон. Обычный плацкарт – не роскошь СВ, но и не совсем убитый. Чуть почище, чем колокамский. Занавески – синие, не бордовые. Проводница помоложе.

Камера движется по проходу.

Мимо – бабушка с корзиной, из которой торчит укроп. Мужчина в очках читает «Известия». Двое детей бегают по проходу, мать шипит на них из купе.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Поезд из Иваново. Город невест, город ткачих, город, где на одного мужика приходится семь женщин. Статистика, говорят, врёт. Но глядя на ивановскую команду – верю.

Камера останавливается у купе.

На нижней полке сидит НИНА ПЕТРОВА. Короткая стрижка, строгое лицо, спортивный костюм. Смотрит в окно. На коленях – блокнот с какими-то схемами.

Стоп-кадр. Титр: «НИНА ПЕТРОВА. ПОМОЩНИК ТРЕНЕРА. ИВАНОВО» Клички – нет.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Нина Петрова. Помощник тренера ивановского «Текстильщика». Много про нее не знаю, но вроде толковая. Дуся отказалась ехать без нее, пришлось согласовывать. Так что теперь у нас два помощника главного тренера – Наташка Маркова и Нина Петрова. Бывшая игрок – говорят, подавала надежды, но колено полетело. Знакомая история. Сколько нас таких, бывших надежд, по стране разбросано. Кто-то спивается, кто-то в тренеры идёт, кто-то на фабрику. Петрова – в тренеры. Молодец.

Камера смещается на верхнюю полку.

Там – пусто. Только смятое одеяло и спортивная сумка. Старая, потёртая, с надписью «Динамо» – буквы почти стёрлись.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

А где же…

Камера разворачивается. Следует по коридору в тамбур. В тамбуре, у открытого окна, стоит ДУСЯ КРИВОТЯПКИНА. Спиной к камере. Невысокая, худощавая. Стрижка – короткая, почти под ноль. На щеке – шрам. На переносице – пластырь.

В руке – сигарета. Дым вьётся к потолку.

Камера приближается. Дуся поворачивается.

Стоп-кадр. Титр: «ДУСЯ КРИВОТЯПКИНА. ИВАНОВО» Клички – МАУГЛИ. ТЕРМИНАТОР.

Лицо – жёсткое. Глаза – холодные. Смотрит в камеру так, будто прикидывает, как лучше ударить.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Евдокия Кривотяпкина. Дуся. Мы её разгромили месяц назад. Именно ее, Кривотяпкину Дусю, а не Ивановский «Текстильщик», потому что она играла одна за всех. И конечно порвалась. Один в поле не воин, даже если ты – такая как она. Мне кажется, что эта Кривотяпкина даже нашу Принцессу Железнову уделает раз на раз… а это показатель. В индивидуальном зачете никто из нас с ней не сравнится и это немного обидно.

Дуся затягивается. Выпускает дым. Камера – на сигарету.

Крупный план: красно-белая пачка в кармане куртки. «Marlboro».

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Откуда у девочки из архангельской деревни «Мальборо»? Хороший вопрос. У нас в Колокамске за такую пачку днем с огнем не сыщешь. Разве что в спецзакупе заводском за купоны… но их все берегут.

Дуся смотрит в камеру и усмехается. Одними губами.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Вообще она странная. Говорят – из детдома. Говорят – савант, гений от природы, никто не учил, а играет так, будто всю жизнь на площадке провела, вот как наша Лилька в теннисе. Маугли. Но иногда она делает что-то… не то. Вилку держит как-то не так. Слова говорит какие-то… не деревенские. Лезет из нее стиль, как будто деревня эта не под Архангельском, а под Парижем где-то.

Дуся тушит сигарету о край урны. Точным, экономным движением.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Я не знаю, кто она такая на самом деле. Но играет – как зверь. Терминатор. Идёт к мячу, как машина. Не обходит – проламывает. Мы её конечно сделали, всей командой заломали… как там у Булгакова – «добрые люди бросались на нее со всех сторон, как собаки на медведя». Точно. Как собаки на медведя. (напевает) На медведя я друзья, на медведя я друзья. выйду без испуга, если с другом буду я, если с другом буду я, а медведь – без друга… у Дуси не было друзей в ее команде. Посмотрим, как выйдет с нашей…

Дуся возвращается в купе. Садится напротив Нины. Та поднимает глаза от блокнота, кивает ей.

Дуся смотрит в окно. Лицо – непроницаемое.

Камера – на её руки. Пальцы длинные, тонкие. Ногти – коротко острижены, но аккуратно. Не обгрызены, как у деревенских. Подпилены.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Мне всё равно, кто она. Мне важно, как она играет. А играет она так, что я хочу её в команде. Даже если она врёт. Даже если она сбежала из тюрьмы. Даже если она на самом деле – марсианка.

Камера отъезжает. Общий план купе.

Нина с блокнотом. Дуся у окна.

За окном – мелькают деревья, столбы, серое небо.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Две женщины из Иваново. Одна – бывшая надежда. Вторая – загадка. Обе едут в Москву. Обе хотят в Прагу. Обе хотят победить.

Дуся открывает глаза. Смотрит прямо в камеру. Взгляд серьезный, прямой.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Я бы не хотела стоять у неё на пути. По крайней мере – одна.

СЦЕНА 7

ЭКСПОЗИЦИЯ. КАЗАНСКИЙ ВОКЗАЛ. ПЛОЩАДЬ – ДЕНЬ

Музыка: ритмичная, нарастающая. Барабаны. Бас. В музыке – неизбежность, неотвратимость, неудержимость. Камера – сверху. Площадь трёх вокзалов с высоты птичьего полёта.

Три потока людей. Три направления. Три вокзала.

Камера начинает снижаться.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Одиннадцать человек. Три поезда. Один вокзал. Одна цель.

Экран делится на три части. Сплит-скрин.

ЛЕВАЯ ЧАСТЬ:

Перрон Казанского. Поезд из Колокамска. Двери открываются.

Первой выходит МАША. За ней – ВАЛЯ, протискивается боком. АЛЁНА выпрыгивает, уже что-то рассказывая. НАТАША – аккуратно, с блокнотом. СИНИЦЫНА – губы шевелятся, смотрит в небо. Последней – САШКА, тащит две сумки.

ЦЕНТРАЛЬНАЯ ЧАСТЬ:

Другой перрон. Поезд из Ташкента. СВ-вагон.

КАРИМОВА выходит первой. Прямая спина. Взгляд вперёд. За ней – ЗУЛЬФИЯ, крутит головой, улыбается всему. ВОРОНОВА – последней, сигарета в зубах, щурится на московское небо.

ПРАВАЯ ЧАСТЬ:

Третий перрон. Поезд из Иваново.

ДУСЯ выходит из тамбура. Куртка, шрам, пластырь. За ней – НИНА с блокнотом.

Музыка нарастает.

Сплит-скрин схлопывается.

Камера – общий план площади.

ЭКСПОЗИЦИЯ. ПЛОЩАДЬ ТРЁХ ВОКЗАЛОВ – НЕПРЕРЫВНО

Три группы движутся к центру площади.

Камера – на уровне земли. Ноги. Много ног. Кроссовки, туфли, ботинки.

Крупно: белые кроссовки Арины. Она стоит у фонтана. Ждёт.

Крупно: грунтовые «Найки» Лили. Рядом с Ариной. Жуёт яблоко.

Крупно: ботинки Виктора. Папка под мышкой. Смотрит на часы.

Камера поднимается.

Слева – приближается группа из Колокамска. Маша впереди. Валя – как айсберг, толпа расступается.

Справа – приближается Колесница Каримовой. Три силуэта. Каримова в центре.

Прямо – Дуся и Нина. Идут быстро, молча.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Вот он. Момент.

Музыка – пауза.

Тишина.

Камера – замедленная съёмка.

Арина поворачивает голову. Видит Каримову.

Каримова видит Арину.

Они смотрят друг на друга.

Две секунды.

Три.

Дуся проходит между ними. Не смотрит ни на кого. Останавливается рядом с Виктором, смотрит на него. Протягивает руку.

Музыка – снова. Громче.

Камера – круговой облёт.

Все сходятся к фонтану.

Маша подходит к Виктору. Кивает.

Валя встаёт рядом.

Алёна уже что-то рассказывает Зульфие. Та смеётся.

Наташа записывает что-то в блокнот.

Синицына смотрит на голубей. Губы шевелятся.

Сашка стоит чуть в стороне. Её почти не видно за Валей.

Воронова закуривает новую сигарету. Смотрит на Синицыну. Та смотрит в ответ. Две поэтессы. Одна – читает вслух. Другая – молчит.

Нина встаёт рядом с Наташей. Две помощницы. Кивают друг другу.

Лиля подходит к Виктору. Берёт его под руку. Улыбается.

Каримова и Арина всё ещё смотрят друг на друга.

Камера поднимается вверх.

Общий план.

Четырнадцать человек у фонтана. Одиннадцать игроков. Два помощника. Один тренер.

Стоят кругом. Смотрят друг на друга.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Вот мы и в сборе. Колокамск. Ташкент. Иваново. Москва. Четыре города. Четыре команды. Теперь – одна.

Камера – ещё выше.

Площадь трёх вокзалов. Толпы людей. Такси. Автобусы.

И четырнадцать человек у фонтана.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Мы ещё не знаем друг друга. Мы ещё не доверяем друг другу. Половина из нас – бывшие соперницы. Четверть – терпеть друг друга не могут. Одна – вообще непонятно кто.

Камера останавливается.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Но у нас есть несколько дней. И один матч. И если мы его выиграем…

Пауза.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Если мы его выиграем – всё изменится.

Камера – резко вниз.

Крупный план: Виктор поднимает руку.

ВИКТОР

Так. Все здесь?

Наташа считает по головам. Кивает.

ВИКТОР

Автобус ждёт. Едем в аэропорт. Вопросы?

Тишина.

АЛЁНА

А покушать?

Все смотрят на неё.

АЛЁНА

Что? Я голодная!

ЛИЛЯ

(достаёт яблоко из сумки)

Держи.

Виктор качает головой. Разворачивается. Идёт к автобусу.

Остальные – за ним.

Камера – сзади. Четырнадцать спин. Четырнадцать человек. Одна команда.

ГОЛОС ЗА КАДРОМ (МАША)

Прага, жди. Мы едем.

Глава 12

Глава 12

Самолёт был не новый, но красивый и чистенький. Ил-62М – гордость «Аэрофлота», международные линии. Широкий салон, кресла в тёмно-синей обивке, ещё не протёртые, пахнущие свежей тканью. На подголовниках – белые салфетки с вышитым логотипом. Иллюминаторы чистые, без царапин. Даже пепельницы в подлокотниках блестели, будто никто ни разу не стряхивал в них пепел. Когда Советский Союз хотел того, то умел производить впечатление. Социалистический гигант, первый советский турбореактивный дальнемагистральный пассажирский самолёт 1-го класса с расширенным салоном повышенной комфортности – в середине салона, под потолком даже висели экраны телевизоров. По три кресла с каждой стороны.

Команда, два помощника тренера, сам тренер и медик Жанна Владимировна – расселись «согласно купленным билетам». За организацию поездки отвечала Сабина Казиева, которая скинула всю ответственность на Виктора и помахала ручкой, дескать у меня на носу матч с Свердловской «Уралочкой». Все знают, что в чемпионате страны постоянно встречались два клуба – «Динамо» из Московской области и «Уралочка» из Свердловска. «Уралочка» стремительно набирала опыт и уверенно лидировала, а «Динамо» выиграло в восьмидесятом и восемьдесят третьем годах. Выбить «Уралочку» из турнирной таблицы, особенно после позорного проигрыша в восемьдесят четвертом для Сабины было делом чести, как и для всей команды «Крыльев Советов».

* * *

Ряд 13, места D-E

– Им нужно в плей-офф выйти, кровь из носу. – говорит Наташа Маркова, наклоняясь чуть вперед и обращаясь к своей соседке, чернявой девушке из «Каримоскизх басмачей»: – понимаешь? «Крылья Советов» – московская команда, у них поддержка на самом верху есть, не то что мы… или даже ваш «Автомобилист». Слушай, а это правда, что ты с тренером мужской команды «Автомобилиста» встречаешься?

– А? – теряется «басмачка»: – кто сказал⁈ Неправда это все! Не встречаюсь! Кроме того, у Тимура Александровича с женой все плохо! Они разводятся уже!

– Да ладно, никто не осуждает. Я просто удивлена. – Наташа Маркова смотрит на свою соседку испытующим взглядом: – ты ж красивая и молодая, чего тебе своего собственного не найти? Поди вокруг тебя кучей парни вьются… ты ж не в Иваново живешь как Дуся.

– Неправда все. – категорически отрицает все «басмачка» Зульфия: – а еще у них детей нет и Тамарка жуткая стерва. А Тимур – классный. И вообще настоящая любовь она границ и преград не знает. В том числе и моральных. Это все предрассудки.

– С таким мышлением тебе к Лильке в пару надо. – кивает Наташа: – у нее тоже нет границ и преград. Ни моральных, ни физических. Скажи, а у вашей Вороной парень есть?

– Парень? Не знаю…

– Интересный ты человек, Зульфия. – говорит Наташа: – ты же в команде живешь. Я вот про свою команду все знаю, кто с кем встречается, кто кого не любит, а кого обожает и все такое. Я как царь из сказки про Федота-стрельца… как там – докладай без всяких врак, отчего на сердце мрак, я желаю знать подробно кто, кого, куды и как! Вот! – она торжествующе смотрит на Зульфию. Зульфия складывает брови домиком и моргает.

– Да мне как-то все равно. – говорит она: – я кино индийское люблю. Слушай, а тебе больше Митхун Чакраборти нравится или все же Амитабх Баччан? Ты «Пылающий Поезд» смотрела? Или «Друзья Навек»?

– У нас в команде все почище чем в индийском кино. – усмехается Наташа: – вот смотри, Лилька и Витька… а потом еще и Машка… нет, сперва Машка, а потом…

* * *

Ряд 12 места A-B-C

– Кресло откидывается! Красота какая! О! А что там в иллюминаторе показывают! А когда обед будет? – развеселая и энергичная Лилька крутится в своем кресле. Сидящая рядом Евдокия Кривотяпкина, девятый номер Ивановского «Текстильщика» – вздыхает и сжимает переносицу указательным и большим пальцами.

– Господи. – говорит она: – да сядь уже у окна и успокойся.

– Не, я с тобой меняться не буду. – отвечает Лиля: – это невежливо. Досталось мне кресло в серединке, значит тут и буду сидеть. Витька сказал, чтобы я тебя не доставала в полете… вот я и не буду доставать… я просто краешком глаза… – она вытягивает шею и приподнимается со своего кресла, стараясь заглянуть в иллюминатор.

– Сядь и не позорься. – говорит Маша Волокитина, которая сидит в кресле у прохода: – Лилька! Чего ты в окошке не видела⁈

– Земли советской. – отвечает Лиля, вытягивая шею как гусыня и наваливаясь на Евдокию всем телом: – интересно же! С высоты птичьего полета! Широка страна моя родная!

– Вы уж ее извините. – Маша тянет Лилю за рукав, усаживая обратно в кресло: – она у нас слегка стукнутая.

– Ничего я не стукнутая. – обижается Лиля: – я просто энергичная и жизнерадостная, так Витька говорит. А еще он говорит, что, когда ты меня тиранишь без меры, так я могу ему пожаловаться! И Аринке!

– Ничего страшного. – отвечает Евдокия, поправляя смятую мастерку: – бывает.

– Послушай, Дульсинея, а где ты так играть научилась? – Лиля переключает свое внимание с иллюминатора на Евдокию: – здорово играешь! Так классно играешь!

– Пожалуйста не называй меня так. – сухо роняет Евдокия: – у меня нормальное имя есть. Евдокия. Коротко… если коротко то, Дуся… – она обреченно вздыхает: – действительно дурацкое имя. И фамилию надо бы сменить…

– Круто! – радуется Лиля: – давай вместе сменим? А какое новое имя ты хочешь выбрать? И фамилию? Говорят, что в загсах запрещено брать фамилию Ульянова скажем или Ленина… но можно, например стать Стахановой! Или… Пугачевой. Я бы вот взяла фамилию Волокитина, чтобы все такие спрашивали, а правда, что вы с Машкой – муж и жена?

– Никто бы так не спрашивал. – ворчит Маша: – мы обе девушки.

– А я бы имя взяла – Борис. Никто бы тогда не догадался. Борис Волокитин. – тут же находится Лиля: – отрастила бы бороду и плечи широкие как у Витьки. Хотя… тогда сразу было бы понятно кто тут муж… черт.

Евдокия приподнимает бровь и поворачивает голову к Лиле. Некоторое время внимательно ее изучает.

– Борис… – наконец говорит она трудночитаемым тоном.

– Или Андрей. – кивает Лиля: – всегда хотела быть Андреем! Знаешь как меня бы во дворе звали? Дюша! О! Двойное имя! Борис-Андрей! Или… Андрей-Борис? Сокращенно – А и Бэ. Сидели на трубе…

– Это у вас такое психологическое оружие? – спрашивает Евдокия: – это что за психотронное воздействие и манипуляции сознанием? Я в вашей команде, на секундочку. Что у вас с прицелом, вы куда воюете? Что за поток сознания?

– Нет тут никакой психотронной войны. – вздыхает Маша: – она сама по себе такая.

– Если ты Дульсинея Тобосская, то у тебя должен быть Дон Кихот. – заявляет Лиля: – он у тебя есть? И где он находит ветряные мельницы? Или он современный Дон Кихот и борется с ветряными электростанциями? Или вообще с электростанциями, неважно какими – с ГРЭС например или АЭС… или там с солнечными? Это он энергетику ненавидит как отрасль? Получается, что он как луддит – против прогресса и автоматизации производства? Должна тебе сказать, что это не здоровая история, Дульсинея, ты уж с ним поговори, чтобы так не делал. Кроме того, вот как можно на коне и с копьем против ГРЭС бороться? У него и с ветряными-то мельницами не очень вышло…

– Нету у меня никакого Дон Кихота! Нет ни Д’Артаньяна ни трех мушкетеров ни семерых самураев!

– Так Дульсинея Тобосская в книге тоже про Дон Кихота не знала. – рассудительно замечает Лиля: – и ты не знаешь, но он есть. Отсутствие сведений о явлении не означает отсутствие явления как такового. Так мне Юлька Синицына говорит про Маркову и Холодкова…

– Долго еще лететь? – не выдерживает Евдокия.

– Только вылетели…

* * *

Ряд 14 места D-E

Гульнара «Хатын Малика» Каримова читала книгу. Толстую, в тёмно-синей обложке. Если вытянуть шею и присмотреться, то можно было увидеть, что Королева читает «Анжелику, Маркизу Ангелов» за авторством Анн и Сержа Голон.

Однако Арина Железнова не собиралась вытягивать шею и вглядываться в обложку книги. Она сидела на своем месте и смотрела в иллюминатор. Молча.

Стюардесса прошла по проходу с подносом. Остановилась.

– Напитки?

Каримова подняла глаза от книги. Кивнула. Взяла томатный сок. Поставила на откидной столик. Вернулась к чтению.

Арина даже не повернулась. Махнула рукой – нет, спасибо. Стюардесса кивнула, улыбнулась тренированной улыбкой вышколенного профессионала и пошла дальше.

Каримова перевернула страницу.

Арина поправила волосы. Небрежно. Красиво. Так, чтобы локон упал на плечо. Продолжила смотреть в окно.

Каримова сделала глоток сока. Промокнула губы салфеткой. Аккуратно сложила салфетку вчетверо. Положила на столик. Идеально ровно, параллельно краю.

Арина закинула ногу на ногу.

Каримова поджала губы.

* * *

Ряд 15, места A-B-C

– Неудобно получилось. – говорит Алена Маслова, оглядываясь по сторонам. У иллюминатора, слева от нее – сидела Надежда Воронова, одна из Каримовской тройки, высокая девушка из Новосибирска. Справа, ближе к проходу, сидит Юля Синицына.

– В смысле, ты наверняка хотела с Каримовой сидеть. – объясняет свои слова Алена, обращаясь к Надежде: – жаль, что так вышло. Но времени не было, подавали одним списком всех, билеты купили как бог на душу положит… я думала, что можно потом поменяться…

– Это международные линии. – поправляет свои очки Синицына: – не внутренние. Это на внутренних можно так местами меняться, а тут нужно сидеть на своих местах. Меняться только по разрешению экипажа самолета.

– Да ладно, нормально все. – говорит Надежда Воронова: – мне еще и место у окошка выпало. Не съедите же вы меня тут.

– Ну… – Алена чешет затылок: – когда я увидела, что у вашей Каримовой с нашей Железновой места рядом, то… надеюсь никто никого не убьет.

– А что с ней не так? – спрашивает Воронова: – с вашей Железновой?

– С Аринкой-то? – Алена вздыхает: – хотела бы я знать, Надежда, хотела бы я знать…

– Подростковый максимализм, вкупе с ярко выраженной социопатией. Сюда же болезненная фиксация на Бергштейн. – вставляет в разговор Юля Синицына: – ничего сложного. Это как твоя, Маслова, склонность к сплетням и промискуитету.

– Чего⁈ Когда это у меня такая склонность была⁈

– … но ты не переживай, это у тебя, согласно Фрейду, комплекс Электры. Ты всегда хотела вступить в социально неодобряемую связь со своим отцом, в качестве протеста против волевой матери, но у тебя не вышло. Потому в качестве компенсации ты стремишься…

– Синицына, я сейчас как дам тебе в глаз! Сама ты шалашовка!

– Шалашовка… – Синицина задумывается: – шалашовка – винтовка. Хм… а что если так

– Она была легка, увы —

шалашовка из Москвы.

Кружила в танце с торгашами,

бренчала модными серьгами,

и нэпман, тучный, как свинья,

дарил ей ленты да рублья.

Но вот однажды поутру

пришёл комсорг к её двору.

'Довольно праздности и лени!

Вставай, товарищ, на колени —

перед отчизной, не купцом!

Будь комсомолкой, не глупцом!'

И в руки белые девица

взяла не веер – не годится! —

а боевую винтовку,

сменив гулянку на сноровку.

И на стрельбище заводском

рекорд поставила потом.

Прощай, буржуй и капитал!

Твой час последний отстучал!

Пятилетка мчится птицей,

а девица – мастерица:

бежит, стреляет, диск метает,

и враг пред нею отступает.

Мораль сей басни такова:

Не в чулках девичья слава,

не в кабаках и не в шелках,

а в трудовых мозолях, в лыжах, в беговых кругах!

И пусть Онегин морщит бровь —

у нас иная есть любовь:

к труду, к заводу, к физкультуре!

… и…

Синицына задумалась. Сидящая у окна Воронова смотрела на нее открыв рот. Маслова старательно зажимала уши.

– Что это было? – спросила Надя Воронова: – ты на ходу сочиняешь?

– Уже закончилось? – Алена опустила ладони от ушей: – божечки, Юлька, ты хоть предупреждай, а то меня удар от твоих стихов хватит.

– … к физкультуре и явно выраженной фигуре? – задается вопросом Синицына.

– В натуре. – добавляет Воронова: – архитектуре, прокуратуре, мануфактуре… к труду, к заводу, к физкультуре, и это все есть в рецептуре, а? Вроде «рецептура превращения девушки в спортсменку»?

– Неплохо. – кивает Синицына: – а дальше… скажем так —

Но то не всё! Судьба вела

её к иным ещё делам.

Винтовку сдав в оружпалату,

она явилась к физоргату:

'Хочу, товарищ, послужить

и в волейболе – победить!'

– А есть вообще такое слово – «оружпалата»? И что такое «физоргат»? – хлопает глазами Воронова: – давай слова не выдумывать. Есть же нормальные… винтовку сдав в… оружейную комнату? Нет, длинно. Винтовку бросив точно брату она легла потом в палату… а? В больничную например….

– Боже, куда я попала! – говорит Алена Маслова: – и ты, Брут! Ты чего, тоже у нас поэтесса Печального Образа⁈

– Предавшись мощному разврату оставила винтовку брату. – говорит Синицына и Воронова – кивает головой.

– Мощно, – говорит она: – в стиле Маяковского и Блока. Правда разве бывает мощный разврат? У разврата есть мощь?

– То, что сейчас тут происходит – это и есть мощный разврат. Юлька, пусти меня, я в туалет пойду, а то меня прямо тут вырвет…

– Единица мощи разврата помогает пролетариату. Только тех, кто любит труд – октябрятами зовут. – выдает Синицына.

– Боже, убейте меня кто-нибудь…

* * *

Ряд 16, места D-E

– Сотрясение мозга – травма частая. Особенно в контактных видах спорта. Неприятная, но не смертельная. И вообще, если диагноз «сотрясение мозга» поставили, значит структурные аномалии и повреждения головного мозга отсутствуют. Считай повезло. – говорит Жанна Владимировна сидящей рядом Вале Федосеевой.

– Повезло, значит? – повторяет за ней Валя.

– Повезло. – кивает Жанна Владимировна: – это ерунда. Как раньше говорили, если не лечить насморк, то он пройдет за четырнадцать дней, а если лечить, то за две недели.

– Так нету ж разницы!

– Вот и я говорю, что травма пустяковая. Что там у тебя еще?

– Эээ… – Валя смущенно чещет затылок: – переломы ребер. Четырех. Запястье. Голень.

– Закрытые?

– Закрытые-закрытые!

– Ну и ладно, заживут. И вообще, а чего они хотели? Они ж каскадеры, в конце концов! – удивляется Жанна Владимировна: – у них жизнь такая опасная. То в огонь, то в воду, то… с тобой встретятся.

– Жалко ребят. – говорит Валя: – так-то они хорошие… крепкие. И симпатичные. Вот я и…

– Хотела произвести впечатление. – понятливо кивает Жанна Владимировна: – уверена, что у тебя получилось. Любовь – это боль, причинишь сперва боль, потом приласкаешь, он к тебе и привяжется.

– Ну не знаю… – тянет Валя: – я потом хотела извиниться, а он от меня руками закрывался, на задницу упал и ногами отталкивался пока в угол не заполз. И кричал.

– Тут, наверное, дело в дозе. – говорит Жанна Владимировна: – как говаривал Гиппократ – все есть яд и все есть лекарство, дело только в дозе. Научись дозировать насилие и дело в шляпе. Я как медицинский сотрудник вообще бы рекомендовала научный подход, а то ты, Валюша, все нахрапом пытаешься взять, на авось. Это у тебя от ленности и невежества.

– А как надо? – интересуется Валя, наклоняясь к собеседнице: – я уж и так и эдак, а мужика рядом все нет.

– Мрут наверное? – приподнимает бровь Жанна Владимировна и усмехается: – ладно, это шутка была. Как надо? Надо с научным анализом. Журнал себе заведи и записывай. У тебя ж съемки, там дубли – очень удобно для дозированного насилия. Мне кажется, что четыре ребра и запястье это перебор, но если скажем одно ребро сломаешь и потом еще поцелуешь – то наверняка привяжется. Это ж рефлекс – отрицательный стимул – положительный стимул. Лампочка загорелась – пошла слюна.

– Одно ребро значит… – задумывается Валя: – сверху или снизу? И… челюсть считается?

– Если ты ему челюсть сломаешь, то как целоваться будете потом? – резонно замечает Жанна Владимировна: – ломать следует что-то не слишком нужное и нефункциональное. Идеально было бы аппендикс сломать, он все равно не нужный, но разве его сломаешь?

– Если я хорошенько размахнусь…

– Нет, Валя. Пожалуйста.

– Уверена, что у меня получится. А где он находится?