Текст книги "Тренировочный День 13 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 14 страниц)

– А вот теперь это и мне не нравится. – моргает Ярослава.

– Мрачновато как-то, – добавляет Магдалена.

– Пожалуйста продолжайте, пан Гавел. – говорит Квета Моравцева.

– Продолжать. Тема в общем старая. В отличие от мужчин женский организм испытывает как приливы, так и отливы. – тренер встает из-за стола и закладывает руки за спину: – вы все это знаете. Но советские ученые в своих секретных лабораториях зашли дальше… знаете ли вы что натуральный подъем уровня гормонов в крови не может считаться допингом? Это естественные изменения… однако в то же время спортсменка с повышенным уровнем серотонина и окситоцина, с адекватным выделением дофамина – показывает результаты на порядок выше, чем без такового. Уровень гормонов можно поднять искусственно, существуют препараты, но они все могут быть обнаружены с помощью допинг-контроля. Однако есть способ поднять таковой уровень без препаратов, естественным путем… и по всей видимости советские ученые решили пойти именно этим путем. В качестве площадки для эксперимента была выбрана никому не известная команда из сибирской провинции…

– Мы как будто научно-фантастический фильм смотрим. – звучит завороженный голос Ханны Немцовой. Все оглядываются на нее, она выставляет вперед ладони, будто защищаясь: – чего вы? Мне нравится фантастика!

– Повышение уровня гормонов в крови естественным путем… – прищуривает глаза Павла Махачкова: – они даже на такое готовы ради победы⁈ Бедные девочки…

– Я бы в жизнь не пошла на это. И ради чего? Чтобы матч выиграть? Бред какой… – Ярослава выпрямляется: – и Мирка тоже не пошла бы. Это же ужас. А они? Они что и правда…

– Секретные технологии советских ученых… – говорит Магдалена: – а… какой это способ?

– Да. – хмурится Квета Моравцева: – я не поняла. Все как будто понимают, а я…

– Ха. Ладно Магда не понимает, она маленькая еще, а уж ты-то должна. – поворачивается к ней Ярослава: – ты чего, капитан? Вспомни, когда ты встаешь с утра и все вокруг словно поет, все вокруг такое классное и все люди такие замечательные, как будто они все как наша Петра – милые и добрые? Не припоминаешь, после чего у тебя такое бывает?

– Сто лет у меня такого не было. – не понимает Квета. И действительно, давным-давно она себя так не чувствовала, разве что когда студенткой была и с Томашом встречалась в общежитии и… она почувствовала как ее глаза расширяются от внезапного понимания.

– Аааа…. – тянет она и Ярослава, которая смотрит на нее – удовлетворенно кивает.

– Вот то-то и оно. – говорит она: – вот тебе и «аааа», капитан. С той стороны девчонки готовы на такое пойти ради победы. Как по мне, так отвратительно! Они заставляют девушек… бррр! – она передергивает плечами: – еще, наверное, с каким-нибудь мерзким функционером, чиновником от спорта… прямо рабство какое-то!

– Да ну, чушь. – сомневается Павла: – нужно чтобы гормоны крышу сорвали, а для такого с мерзким старикашкой никак не получится. Нужно чтобы – ух! А у меня такого чтобы «УХ!» вот уже лет пять не было. Где такого найти? Неее, там механистический подход, я уверена. Особые машинки! Я себе купила, когда в ФРГ катались…

– Да о чем вы все говорите⁈ – не выдерживает Магдалена: – при чем тут старикашки и машины⁈ Как вообще можно естественным образом гормональный фон повысить⁈

Все оглядываются на нее и замолкают.

– Бедная девочка. – не выдерживает Ярослава: – сколько ей уже? Восемнадцать?

– Девятнадцать!

– Бедная девочка… – кивает Павла, соглашаясь с Ярославой: – девятнадцать лет и…

– Да и ладно. – говорит Квета: – я вот не знала, что так бывает до… лет до двадцати точно. Пока в общагу не переехала.

– О чем вы говорите⁈

– Кто-то должен ей объяснить… – размышляет Квета вслух. Поднимает взгляд на тренера. Действительно, думает она, кому как не старшему товарищу и объяснять…

– Я женат! И у меня трое детей! – тут же поднимает руки перед собой Гавел.

Глава 15

Глава 15

Гостиница «Интернационал» встретила их запахом хлорки и варёной капусты. Холл был просторным, но каким-то придавленным – потолки низкие, облицованные панелями под дерево, которые, наверное, казались модными лет пятнадцать назад. Теперь они просто казались тёмными. Люстра над головой – чехословацкое стекло, тяжёлое, гранёное – давала жёлтый, усталый свет. На стенах – панно с изображением трудящихся: рабочие с молотами, крестьянки со снопами, всё как положено. Под ногами – ковровая дорожка, красная с золотым узором, вытертая до белёсых проплешин там, где ходили чаще всего.

Девушки стояли у стойки регистрации, переминаясь с ноги на ногу. Дорога вымотала: автобус до аэропорта, потом самолёт, потом снова автобус из пражского аэропорта Рузине. За окнами холла темнело – ноябрьский вечер опускался на город быстро, и уличные фонари уже зажглись, рисуя на мокром асфальте жёлтые пятна.

Лиля Бергштейн вытянула шею, пытаясь разглядеть что-нибудь за стеклянными дверями. Там, за пределами гостиницы, был город. Прага. Она читала про неё – Карлов мост, Пражский Град, узкие улочки Старого Места… Всё это было где-то там, за дверями, за стеклом, такое близкое и такое недоступное… такое волшебное…

– Лилька, не вертись, – негромко сказала Маша Волокитина, капитан. Она стояла чуть впереди остальных, прямая, собранная, с капитанской повязкой на рукаве спортивной куртки.

– Я не верчусь, – отозвалась Лиля, но шею втянула.

Рядом с ней Алёна Маслова что-то шептала Юле Синицыной, показывая глазами на портье за стойкой – молодого чеха с усиками, который поглядывал на советских спортсменок с вежливым любопытством. Синицына поправила очки, вглядываясь в портье.

– Ни капельки не похож. – сказала она Масловой: – какой из него Марчелло Мастроянни?

– Да похож! Похож же! – отзывается Алена: – ты посмотри какой нос! Вылитый Марчелло Мастроянни!

– Во-первых Марчелло Мастроянни итальянец, а это чех. Во-вторых, ему сейчас уже сколько… шестьдесят лет? А этот молодой совсем. В-третьих, Марчелло Мастроянни актер, а это – администратор гостиницы. И в-четвертых…

– Юлька, с тобой разговаривать невозможно!

– Ты опровергаешь сама себя, Маслова. Как невозможно, если ты со мной разговариваешь?

– Арргхх! – Алена складывает руки на груди и демонстративно отворачивается.

Чуть в стороне держалась ташкентская тройка – Гульнара Каримова, Зульфия Рахимова и Надежда Воронова. Каримова стояла неподвижно, руки сложены на груди, лицо – как маска. Тёмные очки она так и не сняла, хотя в холле было темновато. Рахимова, «Газель», переплетала свои косички, позвякивая браслетами.

– Нормальные они девчонки. – говорит стоящая рядом с ними Надежда Воронова: – вон та, в очках – вообще странные стихи пишет, прямо с лету. Слушай, какая рифма к слову «в процессе», а? На месте?

– Принцессе. – отвечает Зульфия Рахимова и ее многочисленные браслеты звякают, соприкасаясь: – принцессы в процессе, вот как мы сейчас. А то, что девчонки прикольные я сразу поняла. Если бы наша Королева с ними не посралась еще… она же летела рядом с их Ариной, Принцессой Железякой.

– Помолчи, Рахимова. – морщится Гульнара Каримова: – у меня от тебя уже голова болит.

Ещё дальше, почти у самой стены, стояла Евдокия Кривотяпкина. Невысокая, стриженная под ёжика, с пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке. Она разглядывала плакат на стене – что-то про социалистическое соревнование – с таким выражением лица, будто читала приговор. Рядом с ней Нина Петрова тихо переговаривалась с Виктором.

– Товарищи!

Голос прорезал гул холла, как нож.

Все обернулись.

К ним подошёл человек в сером костюме. Невысокий, сухой, с залысинами и аккуратно подстриженными усиками. Лицо – незапоминающееся, из тех, что видишь в очереди за колбасой и тут же забываешь. Но глаза – цепкие, внимательные, оценивающие. В руках – кожаная папка.

Курников. Сопровождающий от комитета.

– Товарищи спортсмены, – повторил он, останавливаясь перед группой. – Номера готовы. Проходим быстро, не задерживаемся. Все ко мне.

– В смысле – все? – спросила Алёна. – В один номер?

Курников посмотрел на неё так, будто она сморозила глупость.

– В мой номер. Для инструктажа. Холл – общественное место, советские спортсмены не могут стоять в холле чтобы все их могли увидеть.

Он развернулся и пошёл к лестнице. Девушки переглянулись.

– Так нас завтра и так все увидят. – сказала Маслова: – какая к черту разница?

– Пошли, – тихо сказала Маша и двинулась следом за сопровождающим. Номер Курникова был на втором этаже, в конце коридора. Стандартный одноместный – узкая кровать, застеленная коричневым покрывалом, письменный стол у окна, шкаф, тумбочка с графином воды. На столе – та самая кожаная папка, раскрытая. Рядом – стопка паспортов.

Как только вся команда втиснулась в номер – стало тесно. Девушки набились как сельди в бочку: кто-то присел на край кровати, кто-то привалился к стене, кто-то остался стоять у двери. Пахло пылью, чужим одеколоном и чем-то казённым.

Курников встал у окна, спиной к свету. Лица его почти не было видно – только силуэт на фоне занавески.

– Итак, – начал он, и голос его звучал ровно, без эмоций, как диктор на вокзале. – Порядок пребывания. Слушаем внимательно, вопросы в конце.

Он взял со стола листок бумаги.

– Первое. Документы.

Его рука опустилась на стопку паспортов.

– Все документы остаются у меня. До отъезда. Это стандартная процедура для выездных делегаций.

– А если… – начала Алёна.

– Вопросы в конце инструктажа, – отрезал Курников. – Второе. Режим передвижения. Выход из гостиницы – только в составе делегации, только в сопровождении ответственного лица. То есть меня. Самостоятельные прогулки по городу запрещены.

– Но… а как же Карлов Мост? – раздался голос Лили Бергштейн: – и мост, и кнедлики, и мощеные улочки! И часы… нам Сашка про часы рассказывала!

– Вы сюда приехали не достопримечательности разглядывать. Наша страна доверила вам отстоять честь всего советского народа в спортивном поединке. Это такая же война, как та на которой воевали и гибли наши деды и отцы. – Курников выпрямляется и окидывает всех присутствующих взглядом: – они умирали за ваше право жить под мирным небом, а вы будете по магазинам тут бегать? Развлекаться? – его взгляд упирается в Лилю и та – опускает глаза.

– Нет… – говорит она тихо.

– Ваша задача – выиграть матч у чехов. – продолжает рубить Курников: – и не совершить никаких действий, так или иначе порочащих образ советского гражданина и спортсмена. Тем более вы – девушки. Советские спортсменки – лакомый кусок для западной прессы, имейте это в виду. Потому любые контакты с местным населением – только через официального переводчика.

– А где переводчик? – спросила Каримова.

– Переводчик будет предоставлен на матч. До матча – необходимости в контактах нет.

– Но если нам нужно что-то купить… – это Рахимова, «Газель», звякнула браслетами.

– Всё необходимое есть в гостинице. Питание трёхразовое, в столовой на первом этаже. Расписание на двери.

Виктор, стоявший у самой двери, шагнул вперёд.

– Товарищ Курников, – сказал он, и голос его звучал мягко, примирительно. – Может, разрешим девочкам хотя бы по окрестностям пройтись? Воздухом подышать, ноги размять после дороги. Всё-таки матч через два дня, им нужно быть в форме… а как быть в форме если даже выходить из номеров нельзя?

Курников повернул голову. Медленно. Как сова, которая ищет свою жертву.

– Товарищ Полищук, – произнёс он, и температура в комнате словно упала на несколько градусов. – Вы отвечаете за спортивную подготовку команды. Я отвечаю за безопасность делегации. Вы делаете свою работу – я делаю свою. Вопросы?

Пауза.

Виктор не отвёл взгляда. Несколько секунд они смотрели друг на друга – тренер и комитетчик, – и воздух между ними словно загустел. Потом Виктор кивнул. Коротко, сухо.

– Вопросов нет.

– Отлично.

Курников снова повернулся к команде.

– Четвёртое. Размещение. Комнаты распределены, список у администратора. Пятое. Отбой в двадцать два ноль-ноль. Подъём в семь. Завтрак с семи тридцати до восьми тридцати. Обед с тринадцати до четырнадцати. Ужин с девятнадцати до двадцати.

Он положил листок на стол.

– Послезавтра – матч. Завтра – день отдыха. Отдыхаем в номерах. Вопросы?

Тишина.

Лиля смотрела в окно. Огни города плыли за стеклом, как светлячки в банке. Такие близкие. Такие далёкие.

– Значит вопросов нет, – сказал за всех Курников. – Свободны. Ключи у администратора.

Девушки начали выходить из номера – молча, одна за другой. В коридоре было прохладно и тихо. Где-то внизу, в холле, тикали большие напольные часы. Лиля вышла последней. В дверях она обернулась – Курников уже сидел за столом, перебирая бумаги. Стопка паспортов лежала рядом с его локтем, аккуратная, ровная. Скучная и безнадежная, почти как он сам.

* * *

Номер 314 был на четверых – и по советским меркам это был практически люкс. Две широкие кровати, не двухъярусные нары, а нормальные, с деревянными спинками и пружинными матрасами, которые не скрипели при каждом движении. Постельное бельё – белоснежное, хрустящее, пахнущее чем-то цветочным. На каждой кровати – по два пухлых одеяла в пододеяльниках с вышитым логотипом гостиницы.

У окна – письменный стол из настоящего дерева, не из прессованных опилок, а из чего-то тёмного, полированного. На столе – настольная лампа с абажуром из матового стекла, пепельница, блокнот для записей с тем же логотипом и два карандаша, остро заточенных. Рядом – телефонный аппарат, бежевый, с крутящимся диском.

Шкаф – встроенный, с зеркальной дверцей во весь рост. Внутри – деревянные плечики, не проволочные, а настоящие, и даже пахло кедром. В углу – кресло, обитое тёмно-зелёным велюром, с подлокотниками и маленькой подушечкой.

Но главное – ванная. Отдельная. С дверью. С белой кафельной плиткой, большим зеркалом, раковиной на фаянсовой ножке и – невиданное дело – феном для волос, закреплённым на стене. И полотенца, пушистые, в три ряда на хромированной сушилке.

– Классно, тут фен есть! – Алёна Маслова стояла в дверях ванной. – Прямо в номере бесплатный фен! А вы видели маленькие кусочки мыла и маленькие зубные щетки! Знала бы, так свою паковать не стала бы.

– Это Прага, – сказала Маша Волокитина, раскладывая вещи в шкафу. – Заграница.

– Ты так говоришь, будто каждый день такое видишь. Я вот в первый раз… я мыло это мылить не буду, с собой заберу…

За окном – вечерние сумерки, живые и теплые: светились окна соседних домов, мерцали вывески магазинов, и где-то далеко, за крышами, золотились огни Пражского Града. Шторы – плотные, с подхватами, а тюль – тонкий, почти невесомый.

Лиля Бергштейн сидела на подоконнике – широком, как скамейка, обшитым чем-то мягким. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела на город. Улица внизу была вымощена брусчаткой, фонари отбрасывали на неё мягкие жёлтые круги, а на углу виднелось кафе с красной маркизой и столиками на улице – пустыми сейчас, но всё равно такими европейскими, такими… настоящими.

– Смотрите, там кафе, – сказала она. – Прямо на улице столики стоят. Можно просто сесть и кофе пить. Представляете? Сидишь себе на мощеной улочке…

– Ага, – отозвалась Алёна, всё ещё разглядывая фен. – А ещё там наверняка пирожные продают. И мороженое. И…

– Маслова, хватит себя накручивать. Лучше вещи свои распакуй. Разместимся – пойдем к Каримовским… поговорить. – обрывает ее Маша: – ты чего мороженого не ела? Или пирожного? У тебя щеки скоро из-за спины видно будет.

– Злая ты Машка. Не буду я с тобой разговаривать.

– Да? – Маша отрывается от своего чемодана и смотрит на Маслову с интересом: – да ты же лопнешь, Вазелинчик.

– Я буду с Дуськой говорить, вот! С Дульсинеей Тобосской!

– Пожалуйста не называйте меня так. -отзывается Дуся Кривотяпкина со второй кровати у окна. Она не распаковывала вещи, не разглядывала ванную, не охала над феном. Просто сидела, привалившись спиной к изголовью, и смотрела куда-то в пространство. Лицо – непроницаемое, с этим её вечным пластырем на переносице и тонким шрамом на щеке.

– Хорошо, значит будешь Евдокия, – сказала Алёна. – Ты чего такая смурная? Ты хоть фен видела? Прямо в стену встроен! Видимо, чтобы не утащили… хм… а неплохой такой фен. У кого кусачки есть?

Дуся перевела на неё взгляд.

– Лучше не надо. – сказала она: – перед выездом персонал все проверит. Мыло и прочие расходники можно взять, даже полотенца можно, если приспичит. Пепельницу там… но фен точно не дадут украсть.

– Ты-то откуда знаешь? – прищуривается Алена Маслова: – ты чего, уже останавливалась в таких гостиницах? Ты же вроде из деревни откуда-то… у вас такие отели там есть?

Пауза.

– Нету, – сказала Дуся ровным голосом. – И правда, откуда мне знать. Я же из деревни. Под Архангельском деревня моя где-то.

– Серьёзно? – Алёна плюхнулась на кровать рядом с Лилей. – Ты что, правда из деревни-деревни? Где коровы и всё такое? У нас Маринка Миронова деревенская! И Машка, которая «Капитан Самодура»!

– Напросишься сейчас, Вазелинчик.

– Из настоящей деревни. – сказала Дуся и поморщилась. – Коровы, куры, председатель колхоза, все дела. Ярмарка, зерновые, пятилетка и эти как его… доильные аппараты с комбайнами.

– Так ты в Москве и не была практически! – подпрыгивает Алена: – значит в первый раз там была, когда мы в аэропорт приехали⁈ Но ты крутая! В смысле – такая хладнокровная как форель! Я когда в первый раз в Москву приехала – так и ходила с открытым ртом, как провинциалка, а ты…

– Я была потрясена блеском и роскошью столицы нашей родины. – ровным тоном произнесла Дуся.

– А по тебе так и не скажешь… – Алена косится на нее и дергает Лилю за рукав: – Лилька! Прекрати кукситься! Ты чего такая смурная? Я тебя такой в первый раз вижу!

– Хочу на Карлов мост. – говорит Лиля.

– Хэй! – дверь распахивается и в номере появляется Арина Железнова: – Лиля! Переезжай ко мне в комнату, я с Сашкой уже договорилась!

– Если вы вместе будете жить, то обе не выспитесь. – говорит Маша: – как заселились, так и живем. И вообще, собирайтесь все, пойдем к Каримовой в номер.

– Зачем?

– Витька сказал. У нас нет времени чтобы сыграться, но хотя бы минимальный уровень доверия в команде надо устанавливать. – говорит Маша: – настольные игры, беседа о том, о сем… в «Мафию» поиграем. Все лучше, чем в номере сидеть.

– А нам вообще можно в «мафию» играть? – задается вопросом Алена Маслова: – или товарищ Курников скажет, что это «несовместимо с образом советского спортсмена и гражданина»?

– Ты вся несовместима с этим образом, Вазелинчик, тебе терять уже нечего.

Они вышли в коридор все вместе. Коридор третьего этажа был длинным и тихим. Ковровая дорожка – тёмно-бордовая, с золотым узором – глушила шаги. На стенах – бра в виде подсвечников, матовое стекло, мягкий свет. Пахло чем-то цветочным, не хлоркой и не капустой – то ли освежителем воздуха, то ли просто чистотой.

Лиля шла последней, то и дело оглядываясь на окно в конце коридора. Там, за стеклом, мерцали огни города. Такие близкие.

– Триста восемнадцатый, – сказала Маша, сверившись с бумажкой от администратора. – Сюда.

Номер Каримовой был в другом крыле, за поворотом. Они прошли мимо лифта – старого, с решётчатой дверцей и латунными кнопками, – мимо столика с искусственными цветами в вазе, мимо двери с табличкой «Úklidová místnost» и нарисованной шваброй.

– Это что? – спросила Алёна, ткнув пальцем в табличку.

– Кладовка для уборщиц, – не оборачиваясь, ответила Дуся.

– А ты откуда… – начала Алёна, но осеклась. Посмотрела на Дусю. Та шла, глядя прямо перед собой, лицо – непроницаемое.

– Догадалась, – сказала Дуся ровно. – там же швабра нарисована, Маслова, включи голову наконец.

– А-а, – протянула Алёна и отстала на полшага.

Арина Железнова шла рядом с Лилей, засунув руки в карманы спортивной куртки. Молчала. Смотрела на двери номеров – одинаковые, тёмного дерева, с латунными цифрами.

– Ты чего такая тихая? – спросила Лиля. – На тебя не похоже.

– Думаю.

– О чём?

– О том, как Каримова меня в самолёте взглядом препарировала. – Арина дёрнула плечом. – Два часа сидели рядом, она ни слова не сказала. Только смотрела.

– Может, она просто такая? Неразговорчивая?

– Неразговорчивая гадюка. Я бы ей втащила… не нравлюсь я ей…

– Ты многим не нравишься, Железяка, – бросила Маша через плечо. – Это не новость.

– Терпеть Каримову не могу.

– Мы теперь в одной команде. Когда-то ты и Лильку терпеть не могла…

– Это другое!

Они завернули за угол. Здесь коридор был чуть шире, и в нише у окна стоял диванчик – маленький, двухместный, обитый зелёным бархатом. На подоконнике – горшок с какой-то пальмой, листья глянцевые, тёмно-зелёные.

– Пришли, – сказала Маша и остановилась у двери с номером 318.

Изнутри доносились голоса – приглушённые, неразборчивые. Кто-то смеялся. Звякнули браслеты.

Маша подняла руку и постучала. Три коротких удара.

Голоса смолкли.

Пауза.

Потом – шаги. Щёлкнул замок, дверь открылась. На пороге стояла Гульнара Каримова. Без тёмных очков – впервые за весь день. Глаза – карие, пристальные, с тяжёлыми веками. Волосы убраны в тугой узел на затылке. На ней был спортивный костюм, тёмно-синий, с белыми полосками на рукавах.

Она окинула взглядом всю группу – медленно, одну за другой. Задержалась на Арине. На Дусе. На Лиле.

– Волокитина со своей свитой, – сказала она наконец. Голос низкий, спокойный. – Заходите. Чем обязаны?

– Хочу на Карлов мост. – говорит Лиля.