Текст книги "Тренировочный День 13 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 14 страниц)

Глава 16

Глава 16

– Мост как мост, чего его смотреть… – говорит Каримова и осматривается, вглядываясь в лица, потом усмехается: – однако ты и есть мафия, мелкая либеро, а?

– Кто, я⁈ – Лилька подскакивает на месте и моргает глазами, словно стробоскоп на уроке физики: – да, я бы никогда… да какая из меня мафия⁈ Это… кто угодно, но не я! И…

– Все, поздно пить боржоми, мелкая, ты выбываешь, а ну показывай свою карту… – Гульнара тянется за картой Лили и переворачивает ее: – ну конечно, пиковый туз! Да мы тут главу банды «Черная Кошка» накрыли…

– А теперь Горбатый! Я сказала – Горбатый! – сипло передразнила Глеба Жеглова Зульфия Рахимова и продолжила уже нормальным своим голосом: – все, наша взяла, не умеете вы в мафию играть. Против нашего капитана в «мафию», пффф! – она машет рукой: – Королева сама по себе мафия! Попробовал бы кто против нее в Ташкенте быкануть, она бы…

– Да мы уж знаем… – бормочет себе под нос Арина Железнова, прищуриваясь на Каримову: – как вы там у себя гостей встречаете… мячи гелием перекачиваете и траву химикатами опрыскиваете…

– Смотри кто решил пожаловаться на наше гостеприимство… – наклоняет голову Надежда Воронова, глядя прямо на Арину: – а тебе про то, что волейбол игра не для маленьких девочек не говорили? Когда интервью в «Советский Спорт» брали, нет? Может еще поплачешь? Большие тети обидели девочку-вундеркинда…

– Слышь, ты! – вскидывается Арина.

– Арина… – вздыхает Маша Волокитина: – не лезь ты в бутылку, а? Хотя бы раз…

– Слушай свою мамочку. – прищуривается Гульнара Каримова: – а если собираешься всерьез в высшей лиге играть, то привыкай играть в любых условиях.

– И чего⁈ – встревает в разговор Алена Маслова: – и чего вы добились⁈ Все равно проиграли!

– Вот именно!

– Да мы… да мы просто за два дня до того…

– Помолчи, Зульфия…

– Нет, Гуль, они же не знают, думают, что победили нас всерьез! – вскакивает с места Зульфия Рахимова, ее лицо раскраснелось: – да мы всей командой за два дня до того в марафоне участвовали! Бежали легкоатлетическую программу IX Летней Спартакиады Народов СССР!! Вы вообще знаете, чего стоит марафон пробежать⁈ Да мы все неделю потом все как вареные были!

– Чего? – хмурится Арина: – да чего ты врешь! Выкручиваешься тут!

– Правда бежали, – кивает Надежда Воронова: – у нас завтра матч с вами, но руководство сказало «надо», вот мы и побежали… – она собирает карты со стола и начинает перетасовывать колоду.

– Кто же марафон бежит перед матчем? – выражает общее недоумение Алена Маслова: – вы чего, не знала, что матч будет? Нет, знали же. У нас жеребьевка была в Москве…

– Это моя вина… – морщится Гульнара Каримова и забирает колоду карт их рук у Вороновой: – надо было моих девчат отстоять… но…

– Да как ты отстоишь, если легкоатлеты отравились на выезде и всей командой слегли, а Республику представлять на марафоне нужно⁈ – всплескивает руками Зульфия: – особенно если сам Инамжон Бузрукович попросил! Гуля отказать ему никак не могла, вы чего⁈ Не знаете кто у нее отец⁈

– Не надо. – поднимает ладонь Гульнара Каримова: – какая разница. Проиграли и проиграли, нет оправданий проигравшим.

– Vae victis. Горе побежденным. – соглашается с ней Воронова и поворачивается к Арине: – но вы имейте в виду, что играли против команды, которая два дня назад марафон бежала. Конечно, мы не восстановились… вот если бы мы встретились, когда в полной форме – я бы посмотрела кто кого. И еще посмотрим. В следующем году, в следующем сезоне! – она с вызовом смотрит на Арину. Та в ответ складывает руки на груди и усмехается.

– Да хоть когда. Хоть сейчас. – говорит она: – в любое время дня и ночи, даже если мне руку за спиной завязать и одну ногу к другой примотать – я тебя все равно сделаю, Воронова. Ты на себя посмотри, вы с ней вон… – она вздергивает подбородком: – с Зухрой – две «коняшки» вообще! Только в связке с этой Пиковой Королевой и умеете!

– Я – Зульфия!

– Какая разница как там тебя зовут…

– Ты чего на нее бычишь⁈ – привстает Надя Воронова: – берега не путай, «вундеркинд», а то не посмотрю, что ты звезда…

– Кажется тут сейчас драка начнется… – замечает Алена Маслова: – Маш, а Маш? Ты…

– Не собираюсь вмешиваться. – скрещивает руки на груди Маша Волокитина: – чтоб ты знала, Вазелинчик, мне уже под сраку лет как для волейбола, а я вынуждена во все эти девчачьи разборки вникать. Правильно Витька мне говорит – дай им самим разобраться, так вернее будет.

– Драка! Драка! Все против всех, как «Человек с бульвара Капуцинов»! – ликует Лиля Бергштейн: – а давайте все вместе подеремся!

– Ты бы на своих намордник надела. – замечает Каримова, повернув голову к Волокитиной: – а то они покусают кого, дипломатический скандал выйдет.

– Вот от тебя бы я не выслушивала как мне со своей командой…

– Драка! Драка!

– А ну-ка заткнулись все! – прерывает общий хаос один голос и все тут же – замолкают. Оборачиваются на сидящую в углу с книгой девушку с короткой стрижкой, пластырем на переносице и шрамом на щеке. Она обводит всех взглядом, убеждается что все затихли, кивает головой и снова погружается в книгу. Некоторое время в гостиничном номере царит тишина.

– Дуська меня порой пугает… – шепотом произносит Алена Маслова: – у меня от нее мурашки по коже. Может она маньячилла, а?

– Если она – маньячилла, то говорить такое в ее присутствии как минимум недальновидно. – отвечает Юля Синицына: – это же элементарная логика, Маслова. Такое поведение делает тебя самой ближайшей потенциальной жертвой.

– Не все люди в голове калькулятор имеют! Я иногда сгоряча что-нибудь ляпну! – оправдывается Маслова: – Дуся! А, Дусь? Ты на меня не сердишься? Правда же?

– … – девушка с короткой стрижкой повернула голову буквально на пару градусов и измерила Маслову взглядом. Так же – молча, без единого звука – вернулась к чтению книги.

– Драка? – уже на два тона тише предлагает Лиля Бергштейн: – ну может на полшишечки, а?

– С тобой никто драться не собирается, Босоножка. – оповещает ее Каримова: – ты же подвижная как ртуть, как с тобой драться? Разве что сперва сеткой поймать… у кого-нибудь есть сачок?

– … я на Карлов Мост хочу… – грустит Лиля.

– Я тоже. – признается Зульфия: – ни разу за границей не была, у меня-то родители простые, не то, что…

– Думаешь я постоянно по заграницам раскатываю? – хмыкает Гульнара Каримова: – самой охота.

– Четыре дня за границей и все это время в номере сидеть! – подхватывает Алена Маслова: – нечестно! На четыре стены я и дома посмотреть могу!

– Побывать за границей и увидеть номер гостиницы… как романтично. И вспомнить не о чем…

– Хватит. – говорит Маша Волокитина: – всем нам охота выйти. Но нельзя. Да и невозможно, этот который в штатском, он же на этаже живет, да и портье ему наверняка доложит, а у нас третий этаж и…

– Там если из нашего номера окно открыть, то можно на крышу соседнего здания спуститься… у них тут такая тесная застройка. А с крыши там вниз пожарная лестница идет, я смотрела… – замечает Лиля: – дайте мне две секунды, и я уже на мостовой!

– Только не говори мне что ты об этом думала… – качает головой Маша: – это же заграница, Лиль! Да и время позднее, ночь на дворе и…

– Значит этот противный Курников уже спит!

– А если не спит⁈

– Тогда мы на него можем Дусю натравить. Она ему сердце вырвет и съест. А мы по Праге погуляем! – находится Алена Маслова. Девушка с пластырем на переносице и шрамом через все лицо – снова отрывается от книги и смотрит на Алену ничего не выражающим взглядом. Алена прячется за спину Вали Федосеевой.

– Если и уходить в самоволку, то только сейчас. – неожиданно говорит девушка со шрамом: – никто вас не хватится до утра.

– Серьезно? А ты откуда…

– Такие как этот… Курников, – губы девушки презрительно скривились: – он и сам рад за границу выбраться. У него в первые два дня своих дел будет много… а вот потом он за вас возьмется. Так что… – она пожимает плечами и снова утыкается в книгу.

– Ого… – Алена с уважением смотрит на нее: – а говорили: «Маугли», говорили из деревни… Машка! Пошли в самоволку!

– Нет. Нет, нет и нет, Вазелинчик. Ты вечно нашу команду в неприятности втягиваешь! А что, если нас поймают⁈

– Кто нас поймает? Кому мы нужны⁈

– Капиталисты. – выдает Синицына: – злобные империалисты, которые хотят опорочить систему образования и спорта в Советском Союзе и ловят на улицах советских спортсменок чтобы продать их в публичные дома по всему миру. Не то, чтобы это сильно отличалось от того, что с нами обычно Витька проделывает, но тут хотя бы деньги за это платить будут…

– О, господи, Машка! Пошли! Карлов Мост! И… – Алена оглядывается в поисках поддержки: – и потренируемся! Два дня в номере – у нас же затечет все! Без тренировок мы чехам всухую продуем! Басмачи, что скажете?

– Твоя капитан права, Вазелинчик, – откликается Гульнара: – неприятности нам не нужны. Сказали сидеть – значит будем сидеть. Есть такое понятие как дисциплина.

– И еще раз нас «Басмачами» назовешь, я тебе голову откручу и… куда-нибудь вставлю. – угрожает Надя Воронова: – что за манера обзываться? Все-таки грубые вы там в вашем Кудакамске…

– Колокамске!

– Какая к черту разница!

– Я сказала – нет. И это окончательное нет, Маслова, нравится тебе это или нет, понятно? – повышает голос Волокитина: – мы за границей все-таки! Лицо каждой из нас это лицо команды! И…

– И лицо социалистического лагеря в целом. – серьезно кивает Синицына: – Организации Варшавского Договора и мировой революции.

– Иногда я не понимаю, где ты правду говоришь, а где стебешься. – вздыхает Воронова.

– Никто не понимает. – усмехается Маслова: – это ж Юлька, ты еще ее стихи не… ах, да. Ты слышала. Мои соболезнования.

– Жаль. – пожимает могучими плечами Валя Федосеева: – я ради поездки сюда от роли отказалась и…

– Твоя роль тебя дома ждет. – прерывает ее Маслова: – Валь, ну ты чего? Этот Савельев на тебя молится просто! – она закатывает глаза и передразнивает кого-то: – Ах, «Кустодиевская» женщина, ах, коня на скаку остановит и в горящую избу войдет! Вот если бы ты ему дала, то главная роль… ай! Валька! Пусти! Я не со зла! Ай! Руку сломаешь! Как я играть потом буду⁈

– Отпусти ты ее уже. И не калечь моих игроков до матча. После – можешь. – вмешивается Волокитина: – давайте уже по новой раздавать. Витька сказал, чтобы мы три тура как минимум сыграли чтобы сблизиться как команда.

– Пока что-то не очень получается… сблизиться… – ворчит Маслова, поправляя растрепанную прическу: – ты Валь вообще шуток не понимаешь… и где Лилька?

– А?

Алёна завертела головой. Кровать у окна – пустая, только вмятина на покрывале, где кто-то сидел. Кресло – пустое, подушечка съехала на бок. Угол, где сидела Дуся с книгой – только Дуся, и книга, и этот её взгляд поверх страниц, который ничего не выражает и одновременно выражает слишком много.

– Была же тут… – Зульфия нахмурилась, браслеты звякнули, когда она развела руками. – Только что была… я же с ней разговаривала…

– Босоножка? – Каримова встала, медленно, как разворачивающаяся пружина. Окинула взглядом комнату – цепко, методично, будто пересчитывала инвентарь. – Эй, мелкая!

Тишина. Только батарея булькнула под окном, и где-то в коридоре хлопнула дверь.

– Она не… – начала Маша и осеклась.

Что-то изменилось в её лице. Что-то сдвинулось, как стрелка барометра перед грозой. Губы приоткрылись, потом сжались в тонкую линию. Между бровями залегла складка – глубокая, резкая.

– Она же не…

Все посмотрели на окно. Закрытое. Шторы задёрнуты – тяжёлые, плотные, с золотой каймой. За ними – чернота ноябрьского вечера.

– Это не наш номер, – медленно сказала Арина. Голос странный, будто со дна колодца. – Она говорила про окно в нашем номере. В триста четырнадцатом. Про крышу. Про пожарную лестницу…

Арина не договорила. Секунда – и в комнате стало тесно от понимания. Оно читалось на лицах: у Алёны – рот приоткрылся, глаза округлились, веснушки проступили ярче на побледневших щеках. У Зульфии – рука застыла на полпути к косичке, браслеты замерли. У Вороновой – желваки заходили под кожей, плечи напряглись, как перед прыжком.

Каримова чуть наклонила голову. Глаза сузились.

– Триста четырнадцатый, – сказала Каримова. Они вывалились в коридор толпой – все разом, толкаясь в дверях, путаясь в ногах. Чьё-то плечо ударилось о косяк. Чей-то локоть впечатался кому-то в бок. Кто-то зашипел «Тише!», и кто-то ответил «Сама тише!», Воронова чуть не сбила с ног Синицыну на повороте, но та как-то вывернулась, по-кошачьи, не потеряв очков.

Ковровая дорожка глушила топот – бордовая, с золотым узором, та самая, по которой они шли час назад, когда всё ещё было нормально, когда Лилька ещё была рядом, когда никто ещё не знал…

Коридор. Бра в виде подсвечников, матовый свет, тени на стенах. Пальма в горшке – листья качнулись от сквозняка, блеснули глянцем. Диванчик у окна, зелёный бархат, примятая подушка.

Мимо.

Лифт с решётчатой дверцей – латунные кнопки тускло поблёскивают, внутри темно и пусто.

Мимо.

Табличка «Úklidová místnost» со шваброй – нелепая, мирная, чужая.

Мимо.

Номер 314. Дверь – приоткрыта. Маша влетела первой. За ней – Арина, локти острые, дыхание рваное. За ней – Алёна, волосы растрепались, веснушки пылают. За ней – остальные, толкаясь и наступая друг другу на ноги.

Комната была пуста. Нет – не пуста. Полна следов. Кровати заправлены – аккуратно, углы подогнуты, подушки взбиты. Чемоданы у стены – Алёнин раскрыт, из него торчит рукав чего-то розового. Машин – закрыт на оба замка, как и положено капитанскому чемодану. Лампа горит на столе – мягкий круг света на полированном дереве, тень от абажура на стене.

И окно.

Распахнутое настежь. Тюлевая занавеска билась на ветру – тонкая, почти невесомая, как сдавшийся флаг.

– Лилька! – Маша бросилась к окну, схватилась за раму – костяшки пальцев побелели – высунулась наружу.

Ноябрьский воздух ударил в лицо. Сырой. Холодный. Пахнущий дымом и чем-то сладким – каштанами? Выпечкой из кафе внизу? – и ещё чем-то неуловимо чужим, заграничным, не нашим. Прагой.

Внизу – три этажа до брусчатки. Жёлтые пятна фонарей на мокрых камнях. Припаркованная машина – тёмная, угловатая, не «Жигули» и не «Волга», что-то здешнее, непривычное глазу.

Справа – стена соседнего дома. Почти впритык. Между ними – щель, узкая, меньше метра, чёрная как прореха в ткани города.

А слева – крыша.

Плоская. Покрытая чем-то тёмным-зеленым – с низким парапетом из потемневшего кирпича. И на этой крыше, уже у самого края, у ржавых перил пожарной лестницы – маленькая фигурка в спортивной куртке.

Лиля обернулась.

Свет из окна упал на её лицо – на секунду, на долю секунды. Глаза блестели. Щёки горели. На губах – улыбка. Такая, будто она только что распаковала подарок. Будто впереди – не ночная Прага без документов и денег, а что-то волшебное, что-то из книжек, из снов.

Она помахала рукой.

Коротко. Весело. Как машут, когда уходят ненадолго, когда точно знают, что вернутся.

И исчезла за парапетом.

– Твою мать… – выдохнула Арина.

Слова повисли в холодном воздухе, смешались с паром от дыхания, растаяли.

– Лилька! – Алёна перегнулась через подоконник, так далеко, что Воронова машинально схватила её за пояс. – Лилька, стой! Куда⁈

Голос улетел в темноту – и темнота его проглотила.

Но снизу уже звякнули ступеньки пожарной лестницы. Раз – металлический, гулкий звук. Другой – чуть тише. Третий – ещё тише. Четвёртый… И тишина. Потом – далёкий, еле слышный стук каблуков по брусчатке. Лёгкий, быстрый – почти бег. Удаляющийся. Тающий.

– Она ушла. В ночь, холодную, глухую и без шапки. Ее точно в бордель продадут. – сказала Синицына, вглядываясь в ночную Прагу.

– Спасибо, Синицына, – процедила Маша. Не обернулась. Стояла у окна, вцепившись в раму, глядя в темноту. – Без тебя бы не поняли.

– Всегда пожалуйста.

Никто не засмеялся. Все стояли у окна, глядя в темноту. Плечом к плечу. Колокамские и ташкентские – вперемешку, без границ. Ветер трепал занавеску – она то взлетала, то опадала, то касалась чьей-то щеки холодным мокрым краем.

Где-то внизу проехала машина. Фары мазнули по мокрой брусчатке – жёлтым, резким, чужим. Мелькнули и исчезли.

Зульфия первой отступила от окна. Прислонилась к стене, обхватила себя руками. Браслеты звякнули – жалобно, тихо. Лицо – потерянное, будто у ребёнка, который не понимает, что произошло.

Дуся Кривотяпкина появилась в дверях последней. Бесшумно, как тень. Книга всё ещё в руках – палец заложен между страниц, на той же странице, что и пять минут назад. Она окинула взглядом комнату – окно, девчонок у окна, пустое место, где должна была быть Лиля. Чуть приподняла бровь. Прислонилась плечом к косяку. И – ничего. Ни слова. Ни жеста.

– И что теперь? – спросила Зульфия.

– Ну? – сказала Каримова, глядя в темноту вслед за всеми. – Твоя команда, говоришь? Не указывать тебе как ей управлять? А ты ей управляешь вообще?

Маша стояла неподвижно. Руки сжаты в кулаки – так, что ногти впивались в ладони. Скулы напряжены. Желваки ходят под кожей. Взгляд – прикован к темноте за окном, к тому месту, где минуту назад была Лиля, где сейчас – никого.

– Я её убью, клянусь… – сказала она тихо. Почти шёпотом. – Я ей так по заднице надаю, что сесть не сможет…

Арина шагнула вперёд. Встала рядом с Машей, плечом к плечу. Посмотрела на окно. На крышу. На пожарную лестницу, которая терялась в темноте.

– Эту задницу сперва поймать надо, – хмыкнула она. И первой полезла на подоконник, исчезнув в темноте. Вслед за ней двинулись другие, Маша успела поймать за рукав Синицыну.

– Ты-то куда⁈

– Интересно же на их бордель изнутри взглянуть…

Глава 17

Глава 17

Лилька летела по переулкам как мотылёк на свет – мелькнёт впереди силуэт в спортивной куртке, свернёт за угол, и нет её. Только едва слышный топот легких ног по брусчатке, удаляющийся, тающий.

– Куда она⁈ – выдохнула Арина, чуть не поскользнувшись на мокрых камнях.

– Туда! – Алёна ткнула пальцем в темноту. – Туда свернула!

Переулок был узкий, тёмный, зажатый между стенами старых домов – так близко, что можно было коснуться обеих стен, раскинув руки. Фонари горели через один, и жёлтые пятна света на мокрой брусчатке казались островками в море черноты. Между ними – ничего. Темнота, густая как чернила.

Они бежали. Все вместе, сбившись в кучу, толкаясь локтями. Дыхание вырывалось паром, ноги скользили на влажных камнях. Чьё-то плечо ударилось о водосточную трубу – глухой звук, сдавленное «Чёрт!».

– Вон она! – крикнула Зульфия.

Впереди, в конце переулка – силуэт. Спина в спортивной куртке. Мелькнула в жёлтом пятне света и исчезла за углом.

– Какая она у вас… быстрая… – пожаловалась Воронова: – чем вы ее там кормите? Она у вас на стероидах каких?

– Поймаю – подзатыльниками накормлю! – отзывается Маша: – и поджопниками! Вот оторва!

– Если нас поймают – подзатыльниками не обойдемся… там могут и из комсомола попереть! – откликается на ходу Маслова: – это все Аринка сразу в окно полезла!

– Сидела бы тогда в номере! – огрызается Арина Железнова: – чего за мной поперлась⁈ Я бы и сама Лильку нашла!

– А чего я-то сразу? Куда все – туда и я! – девчонки вылетели за угол и завертели головами во все стороны в поисках своей подруги.

– Лево! – коротко скомандовала Маша.

Они свернули – и упёрлись в развилку. Никого.

– Куда⁈ – Алёна завертела головой. – Куда она делась?

– Какая у вас быстрая… – задумчиво произносит Каримова: – ей бы еще росту побольше… нам бы такую чтобы из конфликтных зон мячи вытаскивать, да в пару к Светке Пак… у нее контракт с вашей командой уже подписан?

– Я тебе Лильку не отдам, так и знай, Пиковая Королева!

– А я не только Лильку возьму. Ты тоже к нам давай, Железнова. Контракт в два раза жирнее обеспечу чем у вас с Металлургическим Комбинатом… – прищуривается Гульнара Каримова: – вы в паре хорошо сыгрались… я бы еще Синицыну у вас взяла. Вы подумайте… у нас в Ташкенте зимы мягкие, фруктов полно, я с руководством республики лично знакома…

– Потому-то и отказать не можешь, когда твоих девчонок на марафон выставили за два дня до матча! – едко замечает Алена.

– К сожалению. – морщится Гульнара: – но у этого есть и оборотная сторона. Когда я к ним с просьбой обращусь – они тоже не откажут. А у вас в вашей Колокамской автономной области – есть выход на руководство области? То-то же. Нам условия создают не чета вашим. Свой санаторий, квартиры, машины, возможность закупа в «Березке»…

– Во-первых иди-ка ты в задницу, Каримова. Во-вторых, если ты Лильку и Аринку решила материальными благами подкупить, то ты пальцем в небо и ногами в жир попала как за здрасьте. – Алена оглядывается по сторонам: – кажется я ее вижу! За мной! – и девушки побежали за ней.

– А, по-моему, все верно. – отзывается ровным голосом Юля Синицына, так, как будто и не бежит вместе со всеми: – чем, как не материальными благами переманивать Бергштейн и Железнову. Они обе материалистки и сибаритки, только одна бардачница, а вторая аккуратистка.

– Да я не о том! – поворачивается к ней Алена: – ты, Синицына у Лильки дома была? Нет? Ну так сходи посмотри, у нее не дом, а склад, да там у нее джинсы стопками сложены! Все есть! Да, бардак, но все есть. А у нашей Принцессы…

– Сама такая! – не остается в долгу Арина Железнова.

– А у нашей Принцессы в центре города особняк снятый и пятеро фанатов на побегушках… знаешь я думаю, что у руководства республики может и не хватить средств на содержание этих двоих. – продолжает Маслова: – и кроме того, почему это ты Аринку, Лильку и Юльку только упомянула?

– Потому что они лучше всех у вас играют.

– А… я⁈ Ты чего меня не переманиваешь? Предлагай мне квартиры, машины, заводы, пароходы и газеты… предлагай! Осыпай меня милостями и богатствами, царевна Будур!

– Ты чего, готова команду свою бросить, Вазелинчик⁈

– Нет, но было бы приятно если бы предложили! А то все такие с Ирией Гай и Принцессой Железякой носятся, а остальные⁈ – недовольно пыхтит Алена: – а как же Валька Федосеева? Айгуля Салчакова? В конце концов – я⁈

– Да тише вы! Хватит орать над ухом! – Маша остановилась и подняла руку. – Слушайте!

Тишина. Только их дыхание – рваное, громкое. Стук крови в ушах. Где-то капает вода – мерно, монотонно. И больше ничего.

– Мы её потеряли, – сказала Синицына ровным голосом: – впрочем можно с утра по моргам пройтись и если не найдем, то сразу в публичный дом. Или…

– Синицына, закройся, – оборвала её Арина. – вот никому ты не помогаешь…

– Направо, – вдруг сказала Каримова.

Все повернулись к ней.

– Почему? – спросила Маша.

– Там светлее. – Каримова кивнула в сторону правого переулка. – Она бежит на свет. Как… насекомое. У нее мозгов мало, она летит туда где светло и шумно.

Они побежали направо. Переулок тянулся бесконечно – мимо закрытых дверей, мимо тёмных витрин, мимо подворотен, из которых тянуло чем-то кислым и затхлым. Брусчатка под ногами стала ровнее, потом снова пошла буграми. Чья-то нога провалилась в щель между камнями – сдавленный вскрик, хромающий шаг, «Нормально, бежим дальше!».

Поворот. Ещё один. Ещё.

Никого.

– Её нет, – прошептала Зульфия. Браслеты на её руке звякнули. – Её нигде нет. Мы потеряли её в чужом городе посреди ночи… а завтра нам Курников как выпишет. И нас никогда больше за границу не выпустят.

– Мы не потеряли, – сказала Маша. – Никто не потерялся… но как я ее найду, так она у меня сразу же выхватит. Всерьез, не в шутку.

Воронова остановилась, упёрлась руками в колени, пытаясь отдышаться. Лицо красное, на лбу испарина.

– А если… – она не договорила. Все думали об одном и том же. Чужой город. Ночь. Незнакомые улицы, на которых все надписи – как из букваря инопланетян. И Лиля – одна, без документов, без денег, не зная ни единого слова по-чешски. Маленькая, шумная, наивная Лиля, которая думала, что мир – это приключение из книжки.

Маша прислонилась к стене. Камень был холодный, влажный – холод прошёл сквозь куртку, но она не шелохнулась. Закрыла глаза.

Она – капитан. Она должна была не пустить. Должна была схватить за шкирку ещё в номере, когда эта мелкая начала про окна и крыши рассказывать. Должна была…

– Маш? – голос Арины. Тихий. Непривычно мягкий.

Маша открыла глаза.

– Найдём, – сказала Арина. – Никуда она не денется. Она же Лилька. Её за километр слышно.

– Тихо! – голос Дуси. Негромкий, но все замолкли разом, будто кто-то выключил звук.

Она стояла чуть в стороне от остальных – никто не заметил, когда она туда переместилась. Голова чуть наклонена, глаза полуприкрыты. Слушает.

Тишина.

И сквозь неё – звук. Далёкий. Едва различимый. Гул. Не машина, не голоса – что-то другое. Много голосов сразу? Музыка?

– Туда, – сказала Дуся. И пошла – не побежала, пошла, уверенно, бесшумно, будто точно знала куда.

– Откуда она знает? – прошептала Алёна стоящей рядом Синицыной. – Она что – тоже инопланетянка как наша Ирия Гай?

– Не знаю, – прошептала та в ответ. Поправила очки. – Вот только Ирия Гай – добрая инопланетянка, а это… – она не закончила.

– Дуся Кривотяпкина – Весельчак У?

Они двинулись за Дусей. Через переулок, через арку – низкую, с осыпающейся штукатуркой, – через какой-то двор с мусорными баками. Облезлая кошка шарахнулась из-под ног, сверкнув глазами. Пахло сыростью, гнилью, чем-то кислым.

Дуся шла впереди. Остальные за ней – топая, задыхаясь, спотыкаясь в темноте. Она ни разу не оглянулась. Ни разу не замедлилась.

Ещё один поворот. Ещё один переулок – узкий, приходилось идти по двое. Стены давили с боков, небо над головой – узкая полоска черноты с редкими звёздами.

Звук становился громче. Гул голосов. Музыка – точно музыка, что-то духовое, бравурное. И свет – впереди, в конце переулка. Не жёлтый фонарный. Другой. Оранжевый. Живой. Пляшущий.

Пожар?

Они вырвались из переулка – и замерли.

Площадь ударила по глазам. Так бьёт солнце, когда выходишь из тёмного подвала. Только это было не солнце. Это был огонь. Сотни огней.

Факелы горели вдоль площади – настоящие, живые, с языками пламени, которые плясали и рвались к небу. Они торчали из железных держателей у стен, и стены эти – старые, потемневшие от веков – превращались в декорации к сказке. Дома с башенками, со шпилями, с узкими окнами и лепниной под крышами. Дома, которым было лет триста, или пятьсот, или тысяча – они стояли вокруг площади, и огонь танцевал на их каменных лицах.

Толпа. Люди – сотни, тысячи. Они двигались, смеялись, пили из высоких стеклянных бокалов что-то дымящееся. Гул голосов сливался в сплошной гомон. Где-то справа играл духовой оркестр – трубы, валторны, что-то бравурное. Где-то слева пели хором – нестройно, пьяно, весело.

Запах накрыл волной. Жареный гусь на огромных противнях. Корица и сахар – что-то сладкое крутилось на деревянных валиках над углями. Горячее вино, пахнущее гвоздикой. Каштаны на жаровнях – потрескивают, лопаются.

А над всем этим – часы. Орлой. Огромный циферблат – синий с золотом, с солнцем посередине, с луной, со странными символами. И снег – мелкий, редкий – кружился в свете факелов как блёстки.

– Ёлки-моталки… – выдохнула Алёна.

– Это что вообще?.. – прошептала Зульфия.

Маша стояла с открытым ртом. Забыла зачем они здесь. Забыла про Лилю. Забыла про всё.

– Вон она! – голос Арины. Резкий, как пощёчина.

Маша вздрогнула. Завертела головой.

– Где⁈

– Там! У оркестра!

В толпе, у помоста, где играли музыканты – мелькнуло знакомое. Спортивная куртка. Короткие светлые волосы. Лиля.

Она танцевала.

Не стояла, разинув рот. Не озиралась в поисках своих. Танцевала – в кругу каких-то девушек и парней, которых видела впервые в жизни. Руки взлетали вверх, ноги выделывали что-то немыслимое, голова запрокинута. Какой-то парень в кожаной куртке крутил её под рукой, она вертелась волчком и хохотала.

Рядом с ней – рыжая девушка в вязаной шапке. Они держались за руки, раскачивались в такт музыке. Лиля что-то говорила ей, наклонившись к уху, и рыжая смеялась, запрокинув голову.

– Она там с кем-то уже познакомилась⁈ – не поверила Алёна. – Мы её пять минут как потеряли!

– Три, – уточнила Синицына. – Три минуты сорок секунд, если быть точной.

– Лилька! – заорала Маша.

Бесполезно. Музыка съела голос.

Они ринулись в толпу. Локти, плечи, чужие спины. Кто-то ругнулся по-чешски. Кто-то пихнул в ответ. Пахло вином, потом, духами.

– Пропустите! – Воронова пробивала дорогу как ледокол. – Да куда вы все прёте!

Прорвались к помосту.

Пусто. Ни Лили, ни парня в кожанке, ни рыжей девушки.

– Где она⁈ – Алёна завертелась на месте. – Только что тут была!

– Там! – Зульфия ткнула пальцем куда-то влево. – У ларька!

У винного ларька. Лиля стояла с бокалом в руке – откуда у неё бокал⁈ – и чокалась с каким-то высоким блондином в очках. Рядом – ещё двое, парень и девушка, явно студенты, судя по шарфам с какой-то эмблемой.

Лиля что-то говорила им – жестикулируя, помогая себе руками. Слышно не было, но по губам…

– Она по-немецки с ними говорит, – вдруг сказала Арина.

– Что?

– Она же немка, – Арина прищурилась, вглядываясь. – из Калининграда… я тоже немного знаю, но она-то, она – говорит на нем!

Лиля действительно говорила по-немецки. Слова долетали обрывками – «Ja, ja!», «Wunderbar!», «Aus Russland!» – и чехи её понимали. Кивали, смеялись, отвечали на смеси немецкого и чешского.

Блондин протянул ей руку. Она переплела с ним локти – на брудершафт – и выпила залпом, вытерла губы рукавом и смачно чмокнулась с блондином в губы.

– Она что творит⁈ – прошипела Маша. – дипломатический скандал!

Рванула туда.

– Можно подумать кто-то ноту протеста заявит от того что Лилька поцеловалась! – крикнула вслед Алена Маслова, но последовала за ней.

Толпа снова сомкнулась. Чьё-то плечо впечаталось в грудь, кто-то наступил на ногу.

Пробились.

Ларёк на месте. Усатый продавец улыбается, протягивает бокалы направо и налево. Блондина нет. Студентов нет. Лили – нет.

– Да что ж такое! – Арина стукнула кулаком по прилавку.

Продавец что-то спросил по-чешски, не переставая улыбаться. Протянул ей бокал с дымящимся вином. Арина машинально взяла и тут же сунула Синицыной.

– Держи. Где эта зараза⁈

– У фонтана, – сказала Каримова. Голос спокойный, почти скучающий. – Двенадцать часов, если по циферблату.

Лиля сидела на каменном парапете неработающего фонтана. Вокруг неё – человек пять-шесть. Другие. Не студенты в шарфах – какие-то местные, постарше, мужчина в шляпе и женщина в меховой накидке, пожилая пара с добрыми лицами. И ещё девочка, лет десять, с косичками.

Лиля показывала им что-то руками. Очерчивала в воздухе фигуры – длинное, вертикальное, потом горизонтальное. Сетка? Мяч? Она изображала волейбол. Подпрыгнула, изобразила подачу – сидя на парапете, но всё равно понятно.

– Sportovkyně! – воскликнула женщина в накидке и захлопала в ладоши.