Текст книги "Тренировочный День 13 (СИ)"

Автор книги: Виталий Хонихоев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 14 страниц)

Глава 2

Кляйн стояла у задней линии, сжимая ракетку так сильно, что обмотка врезалась в ладонь и оставляла красные следы на коже. Счёт 3:1 – и эта цифра жгла сильнее, чем усталость в ногах или жжение в лёгких. Три гейма она проиграла всухую, словно начинающая любительница, а не седьмой номер посева турнира. Один гейм выиграла только потому, что эта русская девчонка не знала элементарных правил – закричала «аут» раньше судьи, как школьница на уроке физкультуры.

Матч только начался, а она уже вспотела. Майка прилипла к спине, становясь тяжёлой и холодной. Ноги начинали уставать, после тридцати минут непрерывной беготни по корту, всего четыре гейма, четыре розыгрыша, но прошло почти полчаса! Каждый гейм с этой странной девчонкой продолжался бесконечно долго!

А эта блондинка с другой стороны корта продолжала прыгать на месте, переминаясь с ноги на ногу, словно боксёр на разминке перед боем, и на её лице всё так же играла эта идиотская, беззаботная, детская улыбка. Как будто матч четвертьфинала всесоюзного турнира был для неё весёлой прогулкой в парке, а не серьёзным испытанием. И эта ее ухмылочка словно бы говорила всем что она не воспринимает матч с Гизелой Кляйн как серьезный вызов. Потому что считает себя лучше. А всех остальных считает тараканами у себя под ногами. Высокомерная и наглая девчонка… но хуже всего было то, что она была права. Ведь она даже не вспотела толком, в то время как Гизела уже задыхалась.

Что-то внутри нее сжалось в тугой, болезненный комок, а потом щёлкнуло – резко, как выключатель. Она решилась. Ее тренер, герр Мюллер, полковник в отставке, часто говорил одну фразу, то ли в шутку, то ли всерьез: «Если не можешь победить по правилам, девочка – просто победи.»

Просто победи. Кляйн подняла голову и посмотрела на Лилю через сетку. Та поправляла светлый хвост левой рукой, держа ракетку в правой, и её лицо было таким открытым, таким доброжелательным, что хотелось стереть эту улыбку любой ценой.

«Скорость моей подачи – сто двадцать километров в час. Скорость удара тренированного боксера – около семидесяти. Мяч легче, но кинетическая энергия удара – это квадрат скорости на массу. Посмотрим, как ты будешь улыбаться после этого, девочка из Сибири».

Судья объявил ровным голосом:

– Пятый гейм. Подаёт Кляйн.

Она взяла мяч из кармана шорт, чувствуя его шершавую поверхность под пальцами – новый, жёлтый, ещё не затёртый игрой. Встала у линии подачи, расставив ноги на ширине плеч, перенеся вес на левую. Глубокий вдох через нос – воздух был прохладным, пахло осенью и влажной глиной. Выдох через рот.

Подбросила мяч. Не высоко, как обычно, а чуть ниже. Замахнулась. И ударила, целясь не в угол корта, не на линию, а прямо в тело соперницы – в плечо.

Удар!

Мяч сорвался с её ракетки как выпущенная из рогатки галька – низко, рез ко, без вращения, сто двадцать километров в час прямо в живую мишень. Соперница дёрнулась было, но рефлекс затормозил ее, Кляйн знала, что перестроиться мгновенно, распознав в летящем мячике угрозу практически нереально, каждый теннисист бежит за мячом, а не уклоняется от мяча, потому, когда мяч летит прямо в тебя – не уклониться. Именно поэтому подавать в корпус считалось неспортивным. Такие подачи обычно пропускали… и было достаточно чтобы мяч пролетел рядом – его уже было бы трудно взять. Приходилось бороться с собственными рефлексами, отходить в сторону, чтобы успеть взмахнуть ракеткой, чем ближе мяч к корпусу – тем труднее это сделать, но…

Мяч врезался в левое плечо Лили, чуть выше локтя.

Тумс!

Глухой, тяжёлый звук удара по плоти – как будто кто-то ударил ладонью по натянутому батуту. Лиля охнула от неожиданности, дёрнулась в сторону, выронила ракетку. Мяч отскочил от плеча под странным углом и покатился к сетке, потеряв всю свою энергию при столкновении с живой мишенью.

На трибунах воцарилась тишина.

Не возмущённый шум, не крики протеста – молчание. Полное, растерянное, недоумённое. Зрители не сразу поняли, что произошло. Это была случайность? Неудачная подача? Просто мяч попал не туда, куда целилась Кляйн?

Журналисты переглядывались, не зная, что писать. Кто-то уже потянулся к блокноту, но замер на середине движения. Функционеры федерации молча наблюдали. Зрители на трибунах хмурились, перешептывались, но тихо, осторожно, словно боялись нарушить хрупкую тишину.

Судья поднялся со своей вышки медленно, нахмурившись. Посмотрел на Кляйн. Потом на Лилю. Потом снова на Кляйн. В его глазах читалось сомнение – это было преднамеренно? Или просто неудачный удар? Технически мяч попал в соперницу после отскока от её плеча и вылетел за пределы корта.

Он открыл рот, чтобы объявить счёт, но замер. Посмотрел на линейных судей – те пожимали плечами, не зная, как реагировать.

Наконец судья решился:

– Переподача.

Пауза. Он спустился с вышки на несколько ступенек и добавил строго, глядя прямо на Кляйн:

– Кляйн, следите за направлением подачи. Это первое предупреждение.

Не «официальное предупреждение по правилам», а просто предостережение. Словно он сам не был уверен, было ли это намеренно, но хотел дать понять: я вижу, что ты делаешь, не повторяй.

И только тогда трибуны выдохнули – и зашумели, но всё ещё осторожно, приглушённо:

– Это что… специально было?

– Не знаю… может, просто промахнулась?

– Это же Гизела, у нее подача скоростная… это же опасно…

– Да ладно, бывает, мяч не туда летит…

На трибунах слева от корта делегация ГДР среагировала каждый по-своему.

Полковник Мюллер сидел неподвижно, его лицо оставалось таким же каменным и бесстрастным, как всегда. Только карандаш в его правой руке слегка замер над страницей блокнота, не двигаясь несколько секунд, словно он сам раздумывал, стоит ли записывать произошедшее. Потом карандаш снова заскользил по бумаге: «Psychologischer Druck. Testphase» – психологическое давление, тестовая фаза.

Хильдегард Кляйн сжала свою кожаную сумочку ещё сильнее, так что кожа заскрипела. Она наклонилась к полковнику, её голос был тихим, но встревоженным:

– Herr Oberst, das war doch… das sah absichtlich aus… (Господин полковник, это же… это выглядело преднамеренно…)

Мюллер не поднял головы от блокнота, продолжая писать ровными, размеренными движениями:

– Es war ein Test. Wir werden sehen. (Это был тест. Посмотрим.)

Лиля медленно выпрямилась, потирая ушибленное плечо ладонью. Покрутила рукой осторожно, проверяя амплитуду движения – вроде ничего не сломано, не вывихнуто, просто больно и уже начинает наливаться тупой, ноющей болью. Подняла упавшую ракетку, сжала её в правой руке.

И посмотрела на Кляйн. Она наклонила голову набок, всё ещё потирая плечо, и на её лице не было ни злости, ни обиды – только растерянность.

Потом прищурилась. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Улыбка не исчезла полностью, но поблекла – как свет лампы, когда напряжение в сети падает. Лицо стало серьёзнее. Внимательнее.

Лиля повернула голову и посмотрела на скамейку у корта.

На Виктора. Их взгляды встретились через пространство корта, через остаточный шум трибун, через всё происходящее вокруг. Она посмотрела на него, слегка наклонив голову вправо, словно говоря «ну ты видел?».

Виктор сидел на скамейке, широко расставив ноги, руки на коленях. Он смотрел на Лилю несколько секунд, потом перевёл взгляд на Кляйн – та стояла у линии подачи, отвернувшись, делая вид, что готовится к следующей подаче.

Виктор вздохнул – тяжело, устало, с лёгким раздражением, как человек, который видел подобное сто раз, знал, что это произойдёт, но всё равно надеялся, что обойдётся. Потёр лицо ладонью, провёл рукой по коротко стриженным волосам. И развёл руками. Бывает.

Лиля смотрела на него ещё пару секунд, словно ждала, что он скажет что-то ещё, даст какой-то знак. Но Виктор только покачал головой.

Она медленно кивнула. Приняла к сведению. Повернулась обратно к корту.

Лицо осталось серьёзным. Внимательным. Глаза – чуть прищуренными, изучающими соперницу по-новому, словно видя её впервые. Но на губах по прежнему играла эта отвратительная ухмылочка, она по-прежнему считала себя лучше, считала себя выше и лучше…

Кляйн вернулась к линии подачи, доставая из кармана тот же мяч – судья сказал «переподача», значит, повторная попытка. Пальцы слегка дрожали, но не от страха или сомнения, а от адреналина, который начал бурлить в крови, прогоняя усталость и наполняя тело новой, острой энергией.

«Один раз – это могло быть случайностью. Судья не уверен. Зрители не уверены. Даже эта дурочка не уверена. Но если я сделаю это ещё раз… тогда все поймут. И тогда она испугается. Или разозлится. Или растеряется. Всё что угодно – лишь бы перестала улыбаться и играть так, словно это для неё игра, а не война».

Судья вернулся на вышку и объявил:

– Пятый гейм. Счёт три—один. Подаёт Кляйн. Переподача.

Кляйн встала у линии. Подбросила мяч – на этот раз нормально, высоко. Замахнулась. Ударила – в правый дальний угол корта, быстро, резко, сто двадцать пять километров в час.

Удар!

Мяч полетел низко над сеткой, впечатался в угол корта с глухим звуком, подняв облачко красной грунтовой пыли. Хорошая подача. Сильная. Точная.

Лиля рванула за ним – быстро, легко, её ноги будто не касались земли. Три широких шага по диагонали, и она уже у мяча, ракетка поднята, замах, удар – длинный, кручёный, глубоко к задней линии Кляйн.

Кляйн отступила, приняла мяч, ударила обратно – в левый угол, жёстко.

Лиля побежала туда. Догнала. Вернула – укорочённым ударом, мяч едва перелетел через сетку и упал у самой белой линии, почти не отскакивая.

Кляйн рванула вперёд к сетке, ноги уже горели от усталости, но она заставила себя бежать, потому что каждое очко на счету. Успела! Едва достала мяч ракеткой, отбила его – слабо, высоко, без силы и точности. Мяч полетел обратно к Лиле по навесной траектории, медленно, предсказуемо, описывая ленивую дугу в воздухе.

Лиля шагнула вперёд, заняла позицию у сетки, подняла ракетку, готовясь ударить.

И в этот момент Кляйн приняла решение.

Она развернулась, отбежала к задней линии, заняла устойчивую позицию, и когда Лиля ударила (возвращая мяч в центр корта), Кляйн замахнулась и ударила изо всех сил – не в свободную зону корта, не в дальний угол, куда теннисисты бьют, чтобы выиграть очко, а прямо в Лилю, которая всё ещё стояла у сетки после своего укороченного удара, не ожидая, что мяч полетит в неё.

Удар!

Мяч сорвался с ракетки Кляйн как пуля – плоский удар, без вращения, вся сила ушла в скорость. Прямая линия. Цель – центр груди, чуть ниже, туда, где находится солнечное сплетение.

Лиля увидела мяч слишком поздно. Её глаза расширились от неожиданности. Она попыталась отпрыгнуть назад, подняла руки инстинктивно, защищая лицо, но мяч летел слишком быстро, слишком прямо.

Удар пришёлся точно в цель – в грудину, на пару сантиметров ниже центра груди, почти в солнечное сплетение. Глухой, тяжёлый звук, словно кто-то ударил кулаком в боксёрский мешок, наполненный песком.

Лиля задохнулась. Гизела Кляйн с мрачным удовлетворением смотрела как ее соперница упала, хватая воздух ртом. Наконец ты начнешь воспринимать меня серьезно, подумала она, наконец я стерла эту ухмылку с твоего лица.

На трибунах наступила секунда абсолютной тишины – как будто весь стадион разом задержал дыхание. Потом тишина лопнула.

– Что это было⁈

– Она что… она специально⁈

– Такой теннис нам не нужен!

– Судья! Вы что, не видите⁈

Шум нарастал волной, накатывая со всех сторон – возмущённые выкрики, обрывки фраз, чей-то испуганный всхлип. Кто-то встал с места. Потом ещё несколько человек. Через мгновение половина трибун была на ногах.

– Это же умышленное нападение!

– Кляйн, ты что творишь⁈

– Дисквалифицировать её! Немедленно!

Журналисты вскакивали со своих мест, хватали камеры, блокноты, кто-то уже строчил заметки на ходу. Функционеры федерации поднимались со своих кресел, переглядывались, кто-то направлялся к судейскому столику. На лицах – растерянность, возмущение, непонимание.

Гизела Кляйн стояла у задней линии корта и смотрела на упавшую соперницу с мрачным удовлетворением. Адреналин бурлил в крови, разгоняя усталость, сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло, но внутри разливалось тёплое, почти опьяняющее чувство – наконец.

Шум трибун доносился словно издалека, приглушённо, как сквозь вату. Кляйн слышала отдельные слова – «дисквалификация», «нападение», «судья», но они не складывались в смысл, скользили мимо сознания. Важно было только одно: эта русская девчонка лежит на коленях и хватает ртом воздух. Больше не прыгает. Больше не улыбается.

Никто не смеет так относится к ней, никто не будет считать себя выше. Никто впредь не будет воспринимать ее несерьезно. А предупреждение она переживет.

Судья сорвался с вышки – быстро, резко, чуть не оступившись на последней ступеньке. Он почти побежал к Лиле, опустился рядом с ней на одно колено:

– Девушка! Вы в порядке⁈ Дышите! Медленно, глубоко!

Лиля кивнула, всё ещё прижимая руку к груди, пытаясь восстановить дыхание. Воздух начал понемногу проходить – короткими, судорожными вдохами, каждый из которых отдавался тупой болью в грудине.

Судья выпрямился, развернулся к Кляйн. Его лицо пошло красными пятнами, но он держал себя в руках.

– Кляйн! Официальное предупреждение за неспортивное поведение! Целенаправленный удар в корпус противника во время розыгрыша! Ещё одно подобное нарушение – и вы получите штрафное очко или дисквалификацию!

Пауза. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, собираясь с мыслями, и добавил:

– Счёт: пятнадцать—ноль в пользу Кляйн. Пятый гейм.

Технически она выиграла розыгрыш – мяч попал в соперницу, та не смогла его отбить, очко засчитывается по правилам.

Но весь корт, все трибуны, все зрители знали, что это была грязная победа.

Трибуны зашумели снова – теперь громче, увереннее:

– Предупреждение⁈ Только предупреждение⁈

– Её нужно дисквалифицировать сразу!

– Это же издевательство какое-то!

Кто-то свистнул – резко, презрительно. Кто-то зааплодировал судье, но аплодисменты были нервными, неуверенными, быстро затихли.

На скамейке у корта Виктор сидел неподвижно, руки сжаты в кулаки на коленях. Широкие плечи напряжены. Челюсть сведена. Он смотрел на Лилю, не отрывая взгляда, и по тому, как напряглись мышцы на его шее, было видно – он сдерживается изо всех сил.

На корте тем временем Лиля встала на ноги, потерла грудь, поморщилась и взглянула на Виктора.

Их взгляды встретились через пространство корта, через шум трибун, через всё происходящее вокруг. И в этом взгляде был другой вопрос – не недоумённый, как в первый раз, а серьёзный, требующий ответа:

«Можно?»

Виктор смотрел на неё долго. Несколько секунд, которые тянулись как вечность. Потом перевёл взгляд на Кляйн – та стояла у задней линии, отвернувшись, делая вид, что готовится к следующей подаче, но по тому, как напряжены её плечи, было видно – она чувствует на себе взгляды.

Виктор вздохнул – тяжело, с сожалением, как человек, который знает, что сейчас откроет ящик Пандоры, но выбора уже нет. Провёл рукой по лицу. Потёр переносицу.

И медленно кивнул.

Один раз. Коротко. Отчётливо.

«Да. Можно».

Лиля отвернулась от него и взглянула на соперницу. На ее лице вновь расплылась улыбка, но в этот раз она была совсем другой.

Судья вернулся на вышку и объявил:

– Счёт: пятнадцать—ноль. Подаёт Кляйн.

Кляйн взяла мяч из кармана, чувствуя, как адреналин всё ещё бурлит в крови, прогоняя усталость. Руки больше не дрожали – они были твёрдыми, уверенными. Она сделала это. Она стёрла эту ухмылку с лица этой русской девчонки. Теперь та будет бояться. Теперь та будет осторожничать. Теперь игра изменится.

Она встала у линии подачи, подбросила мяч – высоко, правильно. Замахнулась. Ударила – в левый дальний угол, резко, низко.

Мяч полетел точно по линии, впечатался в угол корта, поднимая облачко пыли.

Лиля рванула за ним.

Но на этот раз движение было другим. Не лёгким, воздушным, как раньше – а жёстким. Целенаправленным. Три широких шага по диагонали, и она уже у мяча, ракетка поднята, замах —

И удар.

Длинный, кручёный, с вращением, глубоко к задней линии Кляйн. Мяч полетел быстрее, чем раньше.

Кляйн отступила, приняла мяч, ударила обратно – в центр корта, жёстко, пытаясь загнать соперницу.

Лиля догнала. Вернула – ещё один кручёный удар, в правый угол.

Кляйн побежала туда. Успела. Отбила – укорочённым, мяч едва перелетел через сетку.

Лиля рванула вперёд – так быстро, что Кляйн даже не успела моргнуть. Три шага. Два. Один. Она была у сетки мгновенно, ракетка уже поднята, замах, и —

Удар.

Не такой, как раньше – не лёгкий укороченный, не технически выверенный. Жёсткий. Плоский. Без вращения. Вся сила ушла в скорость. Мяч сорвался с ракетки Лили как камень из катапульты – низко, резко, прямая линия. Кляйн стояла у задней линии, готовясь принять мяч, но он летел не туда, куда должен был – не в корт, не в свободную зону.

В лицо.

Кляйн увидела мяч слишком поздно. Её глаза расширились. Она попыталась отпрыгнуть назад, подняла руки инстинктивно, но мяч был уже здесь – и…

Мир вспыхнул и перевернулся!

Половина трибун вскочила с мест. Кто-то закричал. Кто-то побежал вниз, к корту. Журналисты хватали камеры, щёлкали затворами. Функционеры федерации бежали к судейскому столику.

Судья сорвался с вышки мгновенно – даже не спускаясь по ступенькам, а спрыгнув прямо вниз. Он побежал к Кляйн, опустился рядом с ней на колени:

– Девушка! Уберите руки! Дайте мне посмотреть!

Кляйн только качала головой, прижимая ладони к лицу, сквозь пальцы текла кровь. Она всхлипывала – коротко, судорожно, от боли и шока.

Судья аккуратно взял её за запястья, попытался отвести руки от лица:

– Уберите руки, пожалуйста, мне нужно посмотреть —

Когда он увидел лицо, то замер.

Левая скула уже начинала распухать – красная, воспалённая, кожа лопнула в двух местах, из ранок сочилась кровь. Под глазом наливался синяк – тёмно-фиолетовый, расплывающийся по щеке. Сам глаз заплывал – веко опухло, глазное яблоко покраснело.

– Врача! Немедленно!

С трибун уже бежали двое – мужчина в белом халате с красным крестом на рукаве и женщина с медицинской сумкой. Они опустились рядом с Кляйн, начали осматривать лицо, аккуратно прикладывая марлю к ранам, проверяя глаз.

– Скула целая, – сказал врач тихо, но твёрдо. – Глаз тоже, слава богу. Но гематома серьёзная. Нужен лёд. И осмотр в больнице.

Он повернулся к судье:

– Она не может продолжать матч. Не в таком состоянии.

Судья медленно выпрямился. Его лицо окончательно покраснело. Он посмотрел на Лилю – та стояла у сетки, ракетка в правой руке, лицо совершенно спокойное, без эмоций. На губах играла лёгкая улыбка – не злорадная, не торжествующая. Просто улыбка.

Судья вздохнул, вытер лоб рукой и медленно поднялся на вышку.

– Матч прерывается по медицинским показаниям. Кляйн не может продолжать игру из-за травмы. Победа присуждается Бергштейн.

Пауза. Он посмотрел на Лилю ещё раз и добавил тише, почти для себя:

– Счёт по геймам: четыре—один.

На трибунах воцарилась тишина.

Никто не аплодировал. Никто не кричал. Все просто сидели и смотрели – на корт, на лежащую Кляйн, на стоящую у сетки Лилю, на врачей, которые накладывали повязку на лицо немецкой теннисистки.

Кто-то тихо выругался. Кто-то всхлипнул.

Журналисты строчили заметки, но молча, не переговариваясь.

– Как вы там говорили? Добрая и наивная девочка? – тихо говорит Арина, не поворачивая головы: – кушайте, не обляпайтесь. Уж я-то ее знаю… наплачетесь вы с ней…

Глава 3

Она шла по коридору одна. Шаги гулко отдавались под сводчатым потолком старого спорткомплекса – мерные, ровные, неторопливые. Через плечо у нее висела спортивная сумка, ракетку она отдала Арине, чтобы та зачехлила ее и собрала остальные вещи. Сегодня они должны были поехать на ВДНХ.

Коридор тянулся длинным, узким тоннелем от выхода с корта к раздевалкам. Позади, оставались распахнутые двери – яркий дневной свет, шум трибун, голоса, приглушенные звуки московского вальса из радиоточки. Впереди – тусклые лампочки под низким потолком, бетонные стены, покрашенные жёлтой краской, облупившейся местами. Свет становился всё слабее с каждым шагом. Словно она уходила из одного мира в другой.

Из света – в тьму.

Волосы растрепались, несколько выбились на лоб. Она не поправляла их. Шла дальше, в полутьму коридора, и её шаги звучали всё громче в тишине – топ, топ, топ – как удары метронома.

Плечо побаливало – там, куда попал первый мяч Кляйн. Тупая, ноющая боль, разливающаяся по мышце. Грудь тоже болела – в центре грудины, чуть ниже ключицы, там, где ударил второй мяч.

Свет тускнел. Лампочки висели редко, через каждые пять-шесть метров, жёлтые круги света на потолке становились всё меньше, промежутки темноты – всё длиннее. Где-то далеко капала вода – кап, кап, кап – в такт её шагам. Пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё – застоявшимся воздухом, который давно никто не проветривал. Лиля дошла до середины коридора – того места, где свет почти не доставал, и остановилась на мгновение. Повернула голову вправо, посмотрела на стену – там висела выцветшая агитационная листовка: «Спорт – путь к миру и дружбе народов!» Бумага пожелтела, уголки обтрепались, чьи-то пальцы оставили грязные отпечатки на краях.

Еще два шага и дверь. Тяжёлая, деревянная, покрашенная тёмно-зелёной краской, облупившейся у порога. На двери – табличка: «ЖЕНСКАЯ РАЗДЕВАЛКА». Рядом с дверью – ещё одна лампочка, последняя, самая тусклая. Она освещала небольшой участок пола перед порогом – серая плитка, трещины, пыль в углах.

И в этом круге света стоял Виктор. Он стоял, привалившись к стене и скрестив руки на груди. Услышав ее – поднял голову.

– А вот и наша чемпионка пожаловала. – сказал он: – как настроение?

– Хорошее. – пожала плечами она: – ты обещал, что на ВДНХ поедем.

– Раз обещал, значит поедем. – кивает он: – а Арину где потеряла?

– Она вещи собирает, сейчас подойдет. – отвечает Лиля и откидывает волосы назад. Морщится из-за боли в плече.

– Все еще болит? – спохватывается Виктор и оказывается рядом, его пальцы осторожно прощупывают плечо: – уже синяк появился.

– Нормально. – отвечает она, скидывая сумку на пол: – видел бы ты другую девочку.

– Видел. – говорит он: – все видели. Теперь от слухов что ты чудовище никуда не деться.

– Ну и пусть! – раздается голос, отдавшись гулким эхом в пустоте коридора. Это Арина, которая догнала их с сумкой через плечо и чехлом от ракетки в руках: – а то думают, что могут Лильку нашу обижать! Пусть заранее обосрутся, а то нашли себе добрую девочку из провинции и решили на голову сесть. Нееет, правильно ты Лилька ей в морду засветила!

– Конечно правильно. – кивает Лиля: – мне Витька разрешил. Сперва запретил, а потом разрешил.

– Как это? – не поняла Арина.

– В тот раз, когда Лиля тебе в лицо на матче засветила, несколько раз подряд – я с ней беседу имел. – вздыхает Виктор: – поскольку иные аргументы не действовали, то просто запретил ей игроков на площадке калечить. Надо было, конечно, подробнее тебе объяснить, что прямо в лицо не стоит… знаешь какая скорость у твоего мяча? Ты так и убить человека можешь, поосторожнее с этим. Это ж не бокс, чтобы о тебе слава пошла как об «убийце на корте».

– А… не понимаю. – останавливается Арина: – получается ты только тогда ей запретил людей на площадке калечить, а раньше она что? Как? То есть ей же раньше не запрещали!

– А раньше необходимости не было. – отвечает Виктор и разводит руками: – это только ты, Арин, ей под кожу умудрилась так влезть, что она на тебя серьезно отреагировала. Знаешь анекдот про мальчика в английской семье?

– Только на меня… – Арина опускает сумку на бетонный пол и смотрит на Лилю. На лице у нее появляется неуверенная улыбка: – в смысле только на меня? То есть… Лилька раньше никого и никогда…

– В школе. – говорит Лиля: – давным-давно. А что за анекдот?

– Ступай переодеваться. – говорит Виктор: – анекдот потом по дороге расскажу.

– Ну вот. – огорчается девушка и исчезает за дверью с надписью «Женская раздевалка». Виктор смотрит на Арину.

– Не пойдешь за ней? – спрашивает он: – обычно всегда…

– Виктор Борисович! А это правда, что она… – щеки у Арины вспыхивают и она отворачивается: – ну, только со мной…

– Только с тобой. – кивает он: – наверное сейчас можно добавить в список и эту Кляйн… если выживет.

– Немка не в счет! – говорит Арина: – она задавака и холодная как селедка в банке! И вообще, у нас с Лилькой все по-настоящему, а этой Кляйн так и надо! Меня она три раза била, и я вставала каждый раз! А эта Кляйн от одного раза улетела!

– А это напоминает мне уже совсем другой анекдот. Едет как-то паренек современный в трамвае, ну знаешь из этих новомодных хиппи – волосы длинные, крашенные, сережка в ухе, сзади и не разберешь то ли парень, то ли девушка… и вот одна бабуся ему в спину говорит «девушка, передайте за проезд», а он такой эдак высокомерно «я не девушка!», даже не повернувшись. Ну бабуся на него смотрела и говорит – «Ну и нашла чем гордиться!». Это я про тебя, Арина.

– Мы с Лилькой – соперницы по жизни! – не слушает его Арина: – во всем! И я даже побеждаю! В волейболе так точно я не хуже! И дома у меня убрано! И… готовить я не умею, но научусь… О! Вчера вечером паззлы складывали, так у нее совсем ничего не получалось! Ну и что, что она Моцарт, у меня все получится! Через упорный труд!

– Так у тебя и так все хорошо, тебя к себе команды из высшей лиги приглашают, про тебя в том году журналы писали. – говорит Виктор: – нашла над чем огорчаться. Ни с кем себя не сравнивай, ты у нас уникальная.

– Да, вам-то легко говорить! А Лилька – еще уникальнее!

– Ну… – вздыхает Виктор и чешет в затылке: – тут я с тобой спорить не стану. Там уж уникальнее некуда.

– Вот! Вот! И… – Арина прерывается, потому что в полутемном и прохладном коридоре отчетливо слышны шаги, не просто шаги, а цокот каблуков – цок-цок-цок. Словно породистый конь-иноходец подковами по бетонному полу.

– Вот вы где. – к ним подошла Илзе Карловна, женщина, которая вчера привезла грунтовые кроссовки и разговаривала с Виктором на кухне: – правильно сделали что ушли. Там сейчас черте-что творится. Лиля в раздевалке? Надо бы нам отсюда уходить по-тихому… пока не поймали.

– Кто? – моргает Арина и ее лицо освещается догадкой: – немка умерла⁈ Милиция за нами гонится⁈

– Что? Нет. – Илзе отрицательно мотает головой из стороны в сторону: – откуда такие мысли⁈ Нет, с Кляйн все в порядке… насколько это возможно после такой травмы. Стервятники сейчас налетят… на турнире полно журналистов, нам надо сперва позицию выработать, а уже потом к прессе выходить, неподготовленными мы только общественное мнение против себя повернем.

– «Нам»? – вопросительно поднимает бровь Виктор.

– Нам. – твердо говорит Илзе: – Теплицкий от нее уже отрекся. Его только что поймали, и он сказал, что знать ничего не знает и что его «из министерства попросили». Борю конечно можно понять, но… – она качает головой: – как был тряпкой, так и остался. Неудивительно что Галина от него ушла…

– Галина? – хмурится Арина.

– Не обращай внимания. – машет рукой Илзе: – это так… не связано с темой обсуждения. – она поворачивается к Виктору: – кажется я начала понимать ваши опасения, Виктор. Девочка далеко не так проста… но я все еще могу сделать из нее чемпионку. У нее невероятное чувство мяча, понимаете? Я следила за ней, она намеренно ударила Кляйн в лицо.

– И чего? – вызывающе выступает вперед Арина: – так ей и надо! Она первая начала!

– Вы не понимаете… – морщится Илзе Карловна: – Кляйн била ей в корпус, в силуэт. Потому что попасть точно с помощью теннисного мяча сложно, это вам не снайперская винтовка. А Лиля попала точно куда хотела. Сейчас федерация решает, что с этим делать, а нам нужно исчезнуть со стадиона как можно скорее, потому что ваша одаренная девочка вполне может своими словами еще и масла в огонь плеснуть.

– Лилька может мячом бутылки с головы сшибать. – говорит Арина: – мы в Ташкенте пробовали…

– Она бы промахнулась, ты бы без глаза осталась. Или с синяком как у Кляйн сейчас… – ворчит Виктор: – что за ребячество…

– Вот и я! – появляется Лиля, которая успела переодеться: – на ВДНХ! Поехали на ВДНХ! И анекдот, Вить! С тебя анекдот про английского мальчика, я не забыла!

– … в одной английской семье был мальчик. И он не разговаривал, то есть совсем. И вот когда ему исполнилось шестнадцать…

* * *

Октябрьское солнце висело низко над горизонтом, бросая длинные косые тени на лужайку перед особняком. Воздух был прохладным, почти холодным – дыхание выходило лёгким паром, и актёры в костюмах девятнадцатого века, слишком легких для осенней прохлады – кутались в пледы между дублями, дожидаясь своего выхода.

Съёмочная площадка жила своей особой жизнью – урчащий дизельный генератор за кустами сирени, щёлканье кинохлопушки, приглушённые голоса ассистентов, перекрикивающихся через площадку. Кабели змеились по траве чёрными лентами, сходясь к осветительным приборам на высоких штативах – те стояли как диковинные металлические цапли, готовые в любой момент вспыхнуть ярким светом.

Пахло осенью – влажной землёй, прелой листвой, дымком от чьей-то сигареты. Из-за угла особняка доносился запах свежезаваренного чая и что-то ещё – сладковатое, похожее на печенье. Кто-то из технического персонала организовал импровизированный буфет, и между дублями актёры и съёмочная группа стекались туда, чтобы согреться, перекусить, выпить горячего чаю или кофе и конечно же посплетничать.

Камера на рельсах стояла в центре площадки – массивная, похожая на какое-то осадное орудие. Оператор склонился над видоискателем, что-то проверяя, его ассистент разматывал очередной моток кабеля. Рядом суетилась Людочка с планшетом в руках, на ходу делая пометки карандашом, который она то и дело засовывала за ухо, а потом забывала там и искала новый.

На лужайке, чуть в стороне от основной площадки, стояли три актёра в дворянских костюмах – сюртуки, жилетки, цилиндры. Они переминались с ноги на ногу, пытаясь согреться, и переговаривались вполголоса, поглядывая на девушку в крестьянском сарафане, которая стояла у края площадки, в окружении своих коллег из команды.

Валентина Федосеева – Валя, как её звали все в команде – выглядела непривычно в этом костюме. Широкий сарафан тёмно-синего цвета, белая рубаха с вышивкой на рукавах, коса через плечо, перехваченная лентой. Обычно она носила спортивные костюмы и кроссовки, а тут – словно из другой эпохи. Но стояла она всё так же уверенно, широко расставив ноги, как волейболистка на площадке перед подачей.

– Ваааалька, я так тебе завидую! – говорит Алена Маслова, подпрыгивая на месте: – ты актрисааааа! Вот почему у одних все, им и теннисный турнир в Москве и роль в фильме и вообще…