Текст книги "Семь историй о любви и катарсисе"

Автор книги: Виталий Бабич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 14 страниц)

Он на мгновенье ощутил себя на месте школьника, влюблённого в молодую учительницу, которая об этом знает и передаёт педагогический привет его родителям…

В знак ответа он только и мог сделать одно: утвердительно помотать головой. А затем его вдруг пробило на иронию, и он добавил полушутя:

– Да, отчитаюсь. И предварительно доложу жене, что деловая беседа была инициирована директором школы… Ой… То есть директором издательства.

Лера, видимо, не совсем уловила грань между шуткой и серьёзом и перевела беседу в чисто деловое русло:

– Итак. Владлен Германович, каковы ваши идеи по сайту?

За всем этим наваждением чувств он толком не успел переварить свои идеи. Вместо концепции – разбросанность. Кстати, такая же картина творилась и в его душе.

– Мои идеи… Они ещё вялые.

– Мои тоже меня не впечатляют. Но давайте обсуждать то, что есть. Времени у нас – мизер. А директору, как я понимаю, в понедельник надо будет что-то озвучить наверху.

Она мотнула головой вверх. Он посмотрел на потолок, словно именно там и находится та самая вышестоящая инстанция, и даже замер в такой позе на некоторое время… Может, со стороны это и выглядело смешно, но Владлену было не до шуток.

– Помните, Виктор Павлович говорил на совещании, что… – сделала Лера паузу, припоминая, – обновлённый сайт должен максимально сочетать в себе информативность, удобство и… Что там было третье?

– Инновационность.

– А это значит… Это значит: ссылки на видео-, фото– и другие публикации, связанные с нашей деятельностью, теперь можно падать в виде архива.

– А это значит: появление на сайте форума, – подхватил я.

– И… электронной приёмной, – воодушевилась и заулыбалась Лера.

– И… – соображал я дальше.

– Ну же! Ну! – поддерживала она меня, поджав кулачки, словно болельщица на голосовании Евровидения.

– Э-э-э… Ссылки для выхода на сайты наших партнёров и наших авторов меняем на баннеры.

– И баннеры должны быть не статичными, а с анимационным эффектом… Владлен Германович, отличные идеи! Вы садитесь, записывайте. Я бы записала сама, да мой ноутбук подвисает.

Он сел, вынул из кармана свой смартфон и стал записывать.

– Вы всё запомнили?

– Да. Да… Записал. А ещё… Голосование за пятёрочку лучших книг полугодия можно заменить на десяточку лучших книг квартала и как-нибудь отмечать-поощрять самых активных среди голосующих.

– Хорошо! Записывайте.

Вскоре все идеи были исчерпаны. Вдохновение отработало, эмоции остыли. Они коснулись некоторых технических вопросов по модернизации сайта. Лера попросила Владлена Германовича помочь ей с ноутбуком: чтобы он отвис. И пока Владлен с ним разбирался, Лера… вдруг уснула.

Да-да, уснула-вздремнула, сидя за столом.

Перезагрузив ноутбук, Владлен, удовлетворённый позитивом только что состоявшегося сотворчества, был готов поверить в возможность возобновления утраченного духовного общения с Лерой, но уже не в ущерб своей жене, своей семье.

Он посмотрел на часы. Было без малого пять вечера. Рабочий день закончился в четыре – в пятницу он сокращённый – уже пора было отправляться в больницу к жене.

Глядя на коллегу, Владлен подумал иронично: «Так вот заснуть – в присутствии собеседника может, наверное, только она, Бесподобная Лера».

Он встал, собираясь её разбудить. Но подумал о том, что, может быть, не стόит. Жалко беспокоить.

Он на мгновенье застыл в нерешительности. Отвёл глаза в сторону, но затем не смог сдержаться, чтобы не посмотреть – не вскользь, не бегло, как прежде, а пристально, думая:

«Что же такое есть в ней, что меня так привлекает?».

И он уже не мог оторвать от неё своего взора, находясь под впечатлениями от успешного совместного поиска идей и от этой возможности беспрепятственно смотреть на её лицо.

«Что же такое в ней?..»

Владлен поглощал взором её лицо и понимал, что переходит запретную грань. Ту грань, за которой могут и возобновиться, и усилиться недавние проблемы. Он понимал, что снова предаёт любовь Татьяны. Но… словно наркоман, ещё не излечившийся от своего недуга, он не мог подняться выше той силы, которая сковывала его волю.

Не мог или не смог? Он попробовал…

Попробовал, но, всё-таки этого оказалось недостаточно. Он не выложился весь, как спортсмен перед решающим рывком. Какая-то часть его существа сопротивлялась голосу разума, сопротивлялась, как капризный ребёнок. Она ещё просто не доросла до…

И Владлен уже поплыл. Поплыл по течению своих бурных эмоций. Пусть это был всего лишь минутный порыв. Но этого хватило, чтобы случилось непоправимое.

Он сосредоточил своё внимание на её губах (где-то в отдалённых уголках его сознания встрепенулся сон о губах – тот самый), приоткрытых, словно в ожидании поцелуя.

Он подбодрил себя мыслью, что Лера специально всё это подстроила, что она его всё-таки любит – тайно (!) – и приблизился к ней.

Он остановить себя… Остановить его смог бы образ-воспоминание Татьяны с лезвием в руках. Или обновлённое чувство любви к жене накануне Рождества. Или сон-предупреждение от тёщи. Но всё это словно стёрлось из памяти… Из памяти словно стёрлись и все благочестивые помыслы, которые он закладывал в свою душу, в свой роман…

Он приблизился к ней. По всему его телу пробежала дрожь. Даже руки слегка затряслись.

Он наклонился и, боясь, что она вдруг очнётся, прикоснулся… Прикоснулся своими губами к её губам, вдыхая в себя аромат её тела.

Он хотел ограничиться только этим. Этим символическим полупоцелуем.

Он снова не смог сдержать себя. И та незримая сила, тот чёртик, что управлял им в это время, так вскружил ему голову, что Владлен жадно – совсем не так, как хотел бы – захватил её губы своими губами…

Одно, два сладко-страстных мгновения, и вот её губы оживились и…

И отвечают на его поцелуй.

«О, да! Она меня любит! Любит! Всё-таки любит!» – закружилась шальная мысль в его воспалённом сознании, как вдруг…

Вдруг Лера открыла глаза и, как ошпаренная отскочила от него, упёршись в стену за своей спиной.

– Не смейте! Не смейте! – закричала она, и в её глазах появились слёзы.

Владлен тоже стоял, как ошпаренный, приходя в себя.

Пока она молча рыдала, он совладал с собой, и ему казалось, что всё это сделал не он, а кто-то другой. Абсолютно другой…

– Вы воспользовались моей беззащитностью. Зачем вы это сделали?.. Неужели то, что вы писали мне в январе – неправда?

В этот момент раздался телефонный звонок в комнате, смежной с кабинетом Леры. Там никто трубку не поднимал.

«Как хорошо, что там никого нет!» – подумал Владлен.

И тут же раздался звонок его смартфона.

«Боже! Это Таня!» – вздрогнул он и достал аппарат из кармана.

Прежде, чем ответить, Владлен взглянул на часы. Двадцать шесть минут шестого…

«26 – нелюбимая цифра жены… Как незаметно пробежало время!» – успел подумать он.

Лера уже пришла в норму после шока. Пока Владлен Германович что-то кому-то ответил по телефону, она вытерла слёзы и села за стол, приняв решение, как будет действовать дальше.

– Это звонила ваша жена? – спросила Лера, когда он убрал смартфон в карман.

Владлен мотнул головой в знак подтверждения. И это выглядело как-то вяло и даже натянуто.

– С ней всё в порядке?

– Я не знаю, – ответил он, испытывая нарастающее чувство стыда перед женой и перед Лерой. – Я не знаю, как получилось так, что я… тебя поцеловал. Словно это был не я.

– Но это были именно вы! Опомнитесь! Это были ваши движения, ваши губы. Это был ваш выбор… Мне снова стыдно за вас. И уже невыносимо стыдно. Я такого от вас не ожидала… Ваше признание мне в любви – безобидный поступок по сравнению с этим… С этим маньячеством… после всего, что было переосмыслено вами.

Он стоял и молчал, опустив глаза в пол. Опустошённость, которая сквозила в нём, вдруг вызвала у Леры, решившей его прогнать из кабинета, чувство жалости к этому человеку.

Владлену тяжело было слушать её слова, в этой ситуации он воспринимал их как нравоучения. К тому же тяжесть на душе после телефонного разговора с женой только усилилась. Он был уверен, что Татьяна уловила его подавленный тон. Плюс его растерянный ответ. Плюс эта задержка на работе…

Больше всего на свете ему сейчас хотелось остаться наедине с самим собой. От отчаяния он сел прямо на пол, обхватив голову руками.

Лера посмотрела на него с ещё большей жалостью. Она собралась с мыслями, чтобы ему что-то сказать, но Владлен вдруг резко вскочил и выбежал прочь…

***

Он очнулся утром следующего дня, обнаружив себя лежащим на полу. Приподнялся. Огляделся… Когда увидел, что находится в коридоре своей квартиры, на душе немного отлегло.

Но сердце сразу же защемило, заныло в груди от мысли, что весь кошмар вчерашнего дня – это не сон. Эта душевная боль, эта нависшая тьма напомнили ему то состояние, в котором Владлен пребывал той ужасной ночью – десять лет назад и, кстати, тоже в марте, – после неудачного переезда в общежитие… Но тогда он был вместе с Таней. Тогда, на утро, они помогали друг другу, помогали своему союзу.

А сейчас… он один, он снова предал Таню. И эта боль во много раз сильнее той.

Владлен сидел на полу, обхватив голову, – точно так же, как в кабинете Леры. В его памяти всплывали события, детали вчерашнего вечера…

Он выскочил пулей из здания издательства, собираясь бежать, куда глаза глядят. Пробежав один квартал, а затем, прошмыгнув проезжую часть на красный свет, Владлен замедлил шаг, пытаясь хоть как-то собраться с мыслями. Вспомнил, что не сдал на вахту ключ от кабинета. Но возвращаться не хотелось, и он попросту махнул на это рукой.

Какое-то время он шёл вперёд и только вперёд, как в тот вечер 31 декабря, словно там, впереди, – счастье, которое надо догнать. Он не мог сосредоточиться, чтобы начать анализ всего происшедшего с ним в кабинете Леры. Мысли возвращались к Тане…

Он набрал её номер, но абонент был не доступен. Он продолжал идти вперёд и звонил через каждые пять минут – снова глухо. Глухо и тревожно, как в тот вечер 31 декабря.

«Как всё повторяется, – говорил он себе. – И опять я переживаю, как тогда, за Таню… Только вся эта боль гораздо сильнее. Только эйфория любви к Лере стала отвратительней. Вызывает отвращение моя беззащитность перед… животной страстью, на морду которой я накинул благородную вуаль…»

Набрав безрезультатно очередной раз номер жены, Владлен развернулся и зашагал в сторону метро, чтобы заехать к ней в больницу.

Он ехал, затем шёл по переходам между станциями, снова ехал и снова шёл, не замечал вокруг себя людей, словно все они были неживыми. И в его сознании сквозили мысли лишь об одном:

«Этот, третий удар, который я нанёс Тане своим „уходом“ к Лере, может оказаться для жены самым невыносимым. Каждый мой удар – всё труднее для неё. Всё труднее…»

Он вышел из метро на улицу и продолжал идти среди несуществующих для него людей. Только серые деревья вокруг. Только серые машины, серые дома, серые коридоры…

Он смутно помнил, как вошёл в больницу, как нашёл нужный этаж, нужное отделение, нужную палату… Перед глазами – её лицо, прикованное к постели. Голова забинтована. Губы опухшие, а на нижней – пластырь с кровавым пятнышком… Вот тебе и сон в руку: предупреждение тёщи.

А из всего того, что говорили ему женщины по палате, медсёстры и врачи, он сложил картину происшествия, осевшего в его груди ещё одним тяжёлым камнем:

– После телефонного разговора это случилось.

– Около половины шестого вечера.

– Танюша побледнела, вышла на коридор.

– Спускаясь по лестнице, потеряла сознание и упала…

– Удар был сильный…

– Открылось обильное кровотечение…

– Она периодически приходит в себя, но заведующий отделением распорядился перевести вашу жену в реанимационное…

Перед его глазами всё ещё стояло покалеченное лицо Тани. И оно, как зеркало, отражало всю уродливость его, Владлена, необузданной страсти, его новой иллюзии, его очередного предательства…

Владлен так и сидел на полу, обхватив голову руками. Опустошение в его душе не ослабевало. Он попытался вспомнить, что же произошло после больницы. Как он оказался тут, лежащим в коридоре своей квартиры?..

Он выбежал из больницы, жадно вдыхая свежий воздух. Очень хотелось пить. Но больше всего – идти, идти, идти только вперёд… И осмысливать происшедшее. И бичевать себя – скотину. Бичевать… Без доли прощения. Без капли самооправдания.

Он скользил глазами по прохожим и перед каждым из них чувствовал себя каким-то мерзким, противным, опасным существом… Без права на прощение. Без капли самооправдания…

Но… вдруг какая-то часть его души воспротивилась этому приговору. Стала пытаться воссоздать в его мыслях пленяющий к себе образ Леры… Тут и самооправдание нашлось: мол, меняют же, например, звёзды эстрады себе жён и мужей неоднократно, а тут какой-то там редактор поцеловал свою коллегу и теперь – целая трагедия, «Война и мир», «Анна Каренина» на новый лад… А в памяти – губы Леры, их аромат…

От неожиданности услышать в себе этот мерзкий голос, от нежелания подчиняться ему, он остановился.

«Нет! Нет! Прочь!.. Я не какой-то там редактор, я духовно-ищущий… Я не хочу уподобляться всяким звездоплюям. Для меня мой поступок недопустим, непростителе», – воспротивился Владлен.

Он понял, что если и дальше не будет сопротивляться этому чёрту-противоречию в себе самом, то лучше и не жить. Грош цена такой жизни.

И тогда всё его существо наполнилось яростью. Яростью к своим слабостям, к тёмным силам, проникающим вглубь души, – ко всему мировому злу. Он ударил ногою по валяющейся на земле пустой пластиковой бутылке, затем – по мусорному контейнеру. Если бы под рукой было какое-нибудь строение или дерево, то он ударил бы и по ним и, скорее всего, поранил бы руку…

Владлен продолжал свой путь в никуда. Он бежал, затем шёл. Шёл быстро и был уже не в состоянии о чём-нибудь думать. Шёл ещё быстрее, словно продолжая убегать от самого себя, зашедшего в тупик. От самого себя, попавшего в сети…

Но вскоре он устал от бега, от ходьбы. Присел на скамейку и… Вдруг пошёл снег.

Белые хлопья снега в середине марта… Будто бы зима вернулась. Вернулась и вернула его, Владлена, в те декабрьские дни…

А затем Владлен встал и снова пошёл. Спустился в подземный переход, возникший на его пути. Немного согрелся там, укрывшись от вьюги. Думая о снеге в середине тёплого марта, он вспомнил, что сегодня 15 число – день рождения Леры.

Её День… Это он помнил из личных данных Леры на стене ВКонтакте. Помнил, но забыл… Поэтому она была сегодня такой красавицей… А в общем, она ведь не любит отмечать свой день рождения. Не любит делать из этого событие для других. Поэтому так и прошло всё не заметно.

«А я преподнёс ей такой подарок…» – скривился от этой мысли Владлен.

– Да-а! Поцелуй – твой главной подарок, – встрепенулся в нём этот противный голос, требуюший страдать по Лере.

Сопротивляться у Владлена уже не было сил, но и подкидывать дрова в эту адскую топку не хотел.

Он с ужасом подумал о том, что бежит от Татьяны, от детей («Я сегодня даже ни разу не позвонил тёте Оле»). Обратил внимание на мужчину, просящего подаяние у поворота к новому гипермаркету. Незнакомец был вида очень потрёпанного. Владлен сразу же провёл аналогию между внешностью этого нищего и своей душой.

«Если я дальше буду бежать в никуда, если не верну так быстро потерянное равновесие в свою душу, в свою семью, то очень даже скоро могу оказаться на месте этого несчастного».

Эта мысль нанесла по сердцу Владлена ещё один удар. И он, измождённый, как ещё никогда в своей жизни, побрёл искать дорогу домой…

Как он добрался до своей квартиры, как открыл входную дверь, вспомнить не мог. Ясно лишь было то, что обессиленный упал на пол…

Владлен, как ни странно, не испытывал чувство голода – состояние типичное для продолжительного стресса. Только пить хотелось. Он поднялся с пола, зашёл на кухню. Выпил воды. Посмотрел на часы.

Было без пятнадцати минут двенадцать. Владлен удивился, что уже почти полдень. Вспомнил, что сегодня суббота. Он машинально нащупал карманы брюк и… Повода для переживаний стало ещё больше. Ни портмоне, ни смартфона – самой дорогой его вещи – не было. А ведь там, в его электронном помощнике, были самые последние изменения в тексте романа. Хорошо, что их было немного и восстановить можно быстро, а всё основное продублировано на домашнем компьютере.

Но садиться и восстанавливать не было желания – ни капли.

«Пишешь, пишешь… А чему я могу научить читателей, если сам…»

От осознания собственной никчемности он даже заплакал… Усиливающаяся боль в груди… Так невыносимо болит душа… Уже не было сил страдать.

Владлен предположил, что его карманы очистили, когда он заснул в автобусе по пути домой.

«Скорее всего, я даже проехал лишний круг. А вышел, вроде бы, на конечной, проехав лишнюю остановку».

А ещё он вспомнил, что в салоне автобуса была шумная компашка подростков… В общем, пламенный привет общественному транспорту!..

Владлен прилёг на диван, пытаясь подумать о том, что делать дальше.. Но мешала одна и та же мысль:

«Какую дорогую цену ты заплатил за несколько секунд поцелуя! Жена в реанимации. Ты в полном минусе. Без опоры. Без денег. Без…».

В этот момент раздался звонок. Жаль, это не звук смартфона. Его точно нет. Это радиотелефон. Но встать, подойти к нему не хотелось. Не хотелось двигаться, словно собрался умирать. И тогда он вспомнил стихотворение из сборника своего отца:

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Пробегают-убегают дни…

Остаётся пустота в сознаньи.

Как зажечь потухшие огни?..

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Миражей ожившие черты…

Я стою один средь Мирозданья

и не вижу дом, в котором – Ты…

Последнее четверостишье он забыл. И вспомнить не мог.

Телефон перестал звонить, и снова воцарилась тишина. Владлен закрыл глаза.

И сразу же возник облик Тани… И вдруг – губы… Губы Леры… Он будто возвращался в тот самый сон о губах… Он уже чувствовал вкус этих губ…

– Нет! Прочь! – вырвалось у него вслух.

Отгоняя остатки сонливости, Владлен вскочил с дивана, признаваясь себе в том, что вся эта его открытость слабостям – результат вчерашнего вечера без принятия конкретных решений, плюс результат сегодняшнего утра без молитвы, без медитации, без бодрости.

«К чему все эти невыносимые страдания? К чему?..»

И тогда вдруг память, словно в качестве ответа на этот вопрос, выдало забытую строфу:

Недовольство, замкнутость, молчанье

пусть с туманом утренним растают…

И пока горит свеча, мерцанье

это жить и верить помогает…

Владлен подошёл к зеркалу. На него смотрел в профиль и анфас типичный неудачник. Сорока двухлетний тип, размножающий по миру второй день подряд боль душевных страданий:

– Где ж теперь твоя вчерашняя ярость, слабак? – завёл он вслух беседу с неудачником в зеркале. – Где готовность восстать против всего мирового зла?

И тут Владлена пробило на иронию по отношению к себе самому. Это было как самозащита его психики, его изнурённого организма:

– Кризис сорока лет подкрался незаметно, с небольшим опозданием, но всё по плану…

Он смеялся над самим собой. Смеялся, чуть не плача…

Смеялся, зная, что это, слава Богу, не слёзы сумасшедшего…

Смеялся, чтобы не сойти сума…

– Хорош гусь! Хорош! Га-га-га!.. Потянулся к новой коже да роже, а тешил себя надеждами о хрустально-чистой, чуть ли не Небесной, любви.

Ему даже казалось, что он говорит это кому-то другому, а не себе.

– Я сел в лужу. Как свинья… Хрю-хрю!.. Три поросёнка отдыхают…

Да, шутить над собой, сатирить себя, любимого, стало просто спасением. Даже аппетит появился. А за ним – и здравый смысл. Владлен поймал себя на мысли, что это отклонение от обычного курса пространства и времени, которому он подвержен со вчерашнего вечера, тоже может приносить разрядку, даже какую-то новизну, что ли…

Находясь под впечатлением этого маленького открытия, Владлен заварил себе кофе. Испив бодрящего напитка, подумал, что давно пора принять ванну.

Он погрузился воду с ароматной пеной, как в Нирвану. Смог, наконец, немного расслабиться. Захотелось так вот лежать бесконечно…

Отключиться полностью, правда, не получалось. Мысли заработали активно, и Владлен вспомнил, как не так давно – в начала января – стоял здесь, в ванной, когда Таня с лезвием, с раной…

Он признался себе, что слишком увлёкся сейчас собой. Не интересуется, как там, в больнице, его жена? Как там, у тёти Оли, его дети?

С этими мыслями он вышел из ванной. И то, что происходило потом, заставило его насколько минут потерять дар речи.

Вдруг входную дверь кто-то (???) стал открывать. Открывать ключом…

В этот момент Владлен как раз стоял напротив двери.

«Неужели это Таня?» – успел он удивиться и даже немного испугаться от неожиданности прежде, чем дверь открылась.

За те мгновенья, когда в тёмном тамбуре был виден только силуэт входящего, Владлен успел подумать:

«А не те ли это воришки пожаловали, что обчистили меня вчера?»

Он ожидал увидеть кого угодно, чуть ли не рейнджера с автоматом Калашникова, даже свою жену, сбежавшую из реанимации прямо в бинтах, но только не того, кого увидел: Леру.

Да, это была она, Лера, впервые переступившая порог его квартиры. И Владлену не хотелось думать, что она проделала всё это ради того, чтобы сообщить о раскаянии и признании в любви. Он даже и не успел так подумать, ведь Лера воскликнула без промедлений, бодро и содержательно:

– Владлен Германович, слава Богу, что я вас нашла! Мы с вашей женой разыскиваем вас уже полдня…

Немая сцена длилась бы и дольше, если бы Лера не чихнула, и Владлен не убедился бы, что она – не привидение.

Дар речи возвращался к нему постепенно.

– Ты… Вы… Ты… С Татьяной? – переспросил он, не веря услышанному.

– Да. Тогда, в пятницу, когда вы сели на пол, а потом убежали, я поняла, что с вами ещё что-то случилось нехорошее, и вам нужна помощь. К тому же я почувствовала, что очень даже что-то нехорошее случилось и с вашей женой.

Он слушал, открыв рот, а она продолжала:

– Я уже не могла быть в спокойствии весь вечер, отменила своё участие в ток—шоу. Мне было так жалко вас и Татьяну…

– Лера, проходи в комнату, присядь, – наконец сообразил Владлен.

– Нет времени рассиживаться. Нам надо с вами сегодня весь день усердно молиться за Татьяну.

У Владлена вдруг ком в горле застрял. Он прокашлялся, а она, расстегнув пальто, снова чихнула и сказала:

– Я вам вчера звонила с часов восьми вечера, но так и не смогла дозвониться. Утром – тоже. Узнала ваш домашний – и тоже самое. Тогда узнала, в какой больнице находится ваша жена, навестила её сегодня, поговорила с врачами, взяла у Татьяны ключи в надежде, что вы всё-таки дома. И эта надежда оправдалась.

– Но как ты смогла вычислить, в какой больнице Татьяна?.. – спросил Владлен голосом человека, находящегося на грани восхищения и недоумения.

– Как?.. С большим трудом. Но ведь на то мы и журналисты. Знакомые с телевидения помогли. А вот вы, Владлен Германович, как ребёнок провинившийся, прятались. Татьяна в таком тяжёлом состоянии. Ей так нужна ваша поддержка.

– Я ведь был у неё вчера. И понял, что она упала с лестницы после того звонка мне, когда я у тебя в кабинете… тебя… В общем, как она там?

– Она там в состоянии сложном, а мы тут должны помогать.

– Странно! – говорил Владлен, будто не слышал Леру, находясь на своей волне. – В начала января я верил на все 100 процентов, что смогу сохранить верность Татьяне, если даже ты ответила бы мне «да». А теперь я не верю даже на 10 процентов, что после этого срыва налажу с женой гармонию… Стоп! Надо записать эту мысль. Для романа.

Он пошёл к своему рабочему столу за смартфоном, но… Обнаружил там позабытый повод для печали.

– Эх… Не хочу говорить плохое слово. Мобильного-то помощника нет. Меня ведь, Лера, вчера ограбить изволили. В общественном транспорте, понимаете ли. Теперь даже нет проездного на сей горячо любимый транспорт, уже не говоря о деньгах. Обчистили, как пьянчужку какого-то.

– А вы, Владлен Германович, и сейчас ещё пьяны.

Он полувопросительно, полузадумчиво посмотрел на неё.

– Пьяны неуверенностью в себя, в ваши чувства к Татьяне, даже в Бога и ангелов-хранителей, которые всегда готовы вам помогать.

– И один из них – ты, Лера. Правда?

Она снисходительно посмотрела на него, как на большого ребёнка, и направила тему в нужное русло:

– Владлен Германович, послушайте меня внимательно! Я сегодня была в реанимации, беседовала с дежурным врачом и даже с Татьяной. Я делала ту работу, которую должны были сделать вы – сделать не зависимо от того, что натворили вчера в моём кабинете. Понимаете?

Вместо ответа он престыженно скривился.

– Но главное сейчас не в этом. Владлен Германович, вы же не хотите отправить вашу жену на… тот свет? Не хотите?

От этих слов его передёрнуло, и он ответил:

– Как можно такое желать? Я такое даже врагу не пожелаю. Ещё один грех на душу брать…

Голос Леры зазвучал ещё убедительней:

– В общем так. У Татьяны сегодня по сравнению с вчерашним вечером состояние немного улучшилось, но врачи не гарантируют дальнейшей стабильности. Ушиб в результате падения как следствия стресса и потери сознания вызвали возобновление и даже усиление кровотечения. Татьяна потеряла очень много крови за вчерашний день. То есть один из недугов, который привёл вашу жену в больницу и был выведен врачами на стадию его устранения, теперь обострился.

Владлен представил себе Татьяну, которая лежит с покалеченным лицом и плюс ко всему истекает кровью. На его глаза навернулись слёзы.

– Владлен Германович! Татьяна даже говорит с трудом. Но и в таком состоянии она понимает, что помочь ей поможете, прежде всего, вы. Ваша к ней любовь. Она продолжает верить в вас. Она волнуется за вас, за детей. Поэтому, когда я сказала ей, что не могу дозвониться до вас со вчерашнего вечера, она дала мне свои ключи от квартиры. Ведь даже из больницы, по городскому телефону, мы не могли дозвониться до вас.

– Странно. Хотя… Утром я спал прямо в коридоре и мог телефон, который у нас в комнате, просто не услышать. Ну, а где-то за час до твоего прихода телефон звонил. А я, кретин, не подошёл.

Подойдя к аппарату теперь, он увидел, что телефон разрядился. Владлен поставил его на подзарядку, мысленно восхищаясь Лерой.

– Лера, ну проходи же в комнату, – предложил он повторно, вернувшись в коридор.

– Владлен Германович! Я хочу донести до вас самое главное! – продолжала она, не сходя со своего места.– Я пообещала Татьяне, что найду вас, и что мы будем молиться за её – усиленно, и днём, и ночью. Первое я сделала: нашла вас. Теперь дело за вторым.

– Да, Лера, молиться! – оживился Владлен. – Будем молиться вместе! Вместе – эффективнее!

– Нет, я буду молиться за Татьяну отдельно от вас, – твёрдо возразила Лера.– Мы с вами не совершили прелюбодеяния физического, но мысленно искушению поддавались. Достаточно даже одного раза… Поэтому нам лучше дистанцироваться друг от друга.

Он пытался поймать её взгляд и задал вопрос, на который уже не надеялся получить когда-либо ответ:

– Значит, у тебя ко мне всё-таки были чувства?!

Она отвела глаза в сторону и произнесла тихо, но невозмутимо:

– Это уже не важно!

Владлен хотел сказать, что имеет право узнать правду, но у него вырвалось резко:

– Важно! Для меня это важно!

– Для чего это вам теперь? – повысила и она свой тон.

– Да… хотя бы для моего романа, – начал Владлен.

Но Лера не дала ему договорить. Её словно подменили. Она подскочила к Владлену и ударила его по щеке со словами:

– Не становитесь же полным подлецом! Хватит снова думать только о себе! Мне стыдно за вас. Стыдно…

Она разрыдалась. А Владлен, для которого её слёзы стали лучшим ответом на его вопрос, только и мог произнести спокойно и престыженно:

– Лера! Лерочка, прости…

Она хотела уйти, но сдержалась и сказала ему, сказала на «ты» – впервые:

– Тебе важно знать правду? Я расскажу тебе всю правду о тебе самом!

Она подошла к нему ближе и продолжала, вновь перейдя на «вы»:

– Вы мне действительно напоминаете алкоголика. Вы не пьёте спиртного ни капли – даже в новогоднюю ночь. Но вы сейчас тянулись за очередной рюмкой ваших иллюзий. Вы всё ещё не выбрались из лабиринтов искушений. И тянете туда за собой меня.

Она вытерла слёзы. Вернулась к порогу и говорила уже спокойнее:

– Да поймите же, что не могут две уважающие себя женщины любить одного и того же мужчину. Для моей любви просто нет места. И свободным для меня оно уже никогда не будет. Никогда. Постарайтесь, пожалуйста, это понять.

– Постараюсь, Лера, постараюсь… Хорошо, что ты пришла. Мне, как ни странно, стало легче в твоём присутствии. А то ведь мог опять на пол сесть и… даже не встать. Хотя и сейчас стоять не могу. От стыда за свой очередной фокус готов провалиться сквозь землю.

Затем Владлен предложил ей кофе. Лера отказалась. Она хотела напомнить ему о Татьяне и необходимости молитв за её выздоровление, но Владлен спросил:

– Слушай, а какую ты ещё обо мне правду могла бы сказать сейчас? Для меня это важно.

– Есть правда и хорошая: я верю в вас. Верю! Верю, что вы, наконец, полностью исцелитесь от непристойных чувств ко мне. И больше не дадите Татьяне ни малейшего повода к разочарованию в вас. А поэтому настраивайтесь на исповедь, на покаяние и на молитву. А завтра я сопровожу вас в собор Архангела Михаила. Этот храм в Петродворце. Знаете?.. Там о вас позаботится отец Сергий. А я в том же храме закажу вечернюю и утреннюю службы в поддержку Татьяны. Согласны?

Владлен изменился в лице, задумчиво прошёлся по коридору. Затем глубоко вздохнул, как перед прыжком в воду или взятием высокой ноты, и ответил твёрдым голосом:

– Согласен. Тем более, что Архангелу Михаилу и ангелам защиты я молюсь каждый день. Согласен исповедаться, покаяться. Согласен молиться за Татьяну даже весь вечер и всю ночь, а затем и всё утро следующего дня. Но… Я всё равно не прощу себе своё повторное предательство. Не прощу, пока досконально, наконец-таки, не отвлекаясь на быт и работу, не осознаю и не изживу все свои противоречия. А для этого… Для этого мне надо будет пожить какое-то время где-нибудь вне дома. Может быть, даже при каком-нибудь монастыре – в неустанных помыслах и молениях.

Лера сперва хотела возразить: мол, как вы можете бросать жену, детей в такой ситуации. Но по тону Владлена поняла, как для его очищения важно такое уединение.

– В начале ушедшего года, читая в «Розе Мира» Даниила Андреева о судьбе царя Александра Первого, я поразился духовному подвигу этого человека. Ты что-нибудь читала, слышала о нём?

– Очень мало. И «Розу Мира» я не читала. Знаю, что Александру был дарован титул Благословенного.

– Да. Александр Благословенный после долгих метаний, не реализовав свою благую идею о Священном союзе держав Европы, созрел для того, чтобы тайно отречься от престола. Инсценировав свою смерть, дабы, цитирую, «упразднить кармическую сеть династии, спасти её от неотвратимой мзды», прибыл в Саровскую обитель «под смиренным именем послушника Фёдора». Прошли годы. И когда, покинув монастырь, отшельник Фёдор Кузьмич умирал в сибирской тайге, он достиг прозрения, развязывая узлы своей кармы. А после смерти земной он смог взойти «через слои Просветления в Небесную Россию»… Я хотел бы совершить хоть малую часть такого же подвига Одиночества. Но отрекаться от своего престола – от моей семьи – я, разумеется, не настроен.