Текст книги "Семь историй о любви и катарсисе"

Автор книги: Виталий Бабич

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 14 страниц)

Две Галины шли молча. Младшая упрекнула себя за то, что по незнанию своему месяц назад выпила бокал шампанского на дне рождения подруги.

– Ну, а потом, после Дениса, – продолжила свои воспоминания бабушка, – мне долгое время не хотелось ни с кем из мужчин знакомиться. К тому же надо было готовиться к поступлению в институт – по профилю специальности, полученной в техникуме. Да и работу на дом стала брать: заказы по швейному делу. Жизнь постепенно вошла в привычную колею. Игорёк, сыночек, рос, радовал меня.

И вдруг как-то тоскливо на душе становилось. Сперва редко, затем чаще. Поняла я, что это одиночество ко мне в подруги навязалось. Как тут быть?.. Пыталась я себя занять чтением книг, активным общением с новыми и старыми знакомыми. В детской поликлинике с мамами знакомилась. Даже подругу себе таким образом хорошую нашла.

Но всё равно на душе покоя не было. Нерастраченная любовь сильней оказалась. И задумалась я тогда с новой силой о любви женской, искренней, безвозмездной, да о поиске именно своего человека – единственного среди миллионов. Но… стереотипы мышления и ещё всякого рода незрелость помешали мне найти своего единственного мужчину. Вернее, встретила я его, но упустила. До сих пор жалею.

– До сих пор? У тебя, значит, все эти годы была несчастная любовь? А на вид ты всегда такая бодрая, довольная всем, уверенная в себе и спокойная.

– Спасибо тебе за комплименты! Если бы я такой не была, не научилась быть самодостаточной, быть одной, но не одинокой, то тогда жизнь меня давно уже сломала бы. Как соломинку…

– Ой, бабуля! Сколько я сегодня для себя нового и важного узнаю!

– Да, внученька, для тебя сегодня новая школа открылась. Школа жизни.

– А расскажи, как же так получилось, что ты его, единственного, упустила?

– Как встретила неожиданно, так неожиданно и упустила. Когда меня грусть-тоска одолела, я слишком доверчивой стала. Легко было любому мужчине меня в себя влюбить, да жалостью окутать. Даже неловко как то вспоминать об этом… В общем, посыпались на мою одинокую душу знакомства с мужчинами – одно за другим. Бабушка, видя, как я ожила, окрылилась, была не против визитов моих кавалеров. И длилось это в течении лет пяти. Только ни с кем из них у меня так ничего серьёзного и не склеилось. А от одного я даже дочку родила – твою маму.

– А единственный?

– Он был среди них. Имя у него необычное: Витольд. Да и сам он человек очень уж необычный. Нестандартный во всём: одевался, как Элвис Пресли, мыслил, как Сократ. Я часто ловила себя на мысли, что на его фоне выгляжу, как простушка-провинциалка. Даже неловко было с ним ходить на концерты, да спектакли разные, которые он готов был посещать хоть каждый день. Он и сам творил постоянно что-то. То песню под гитару, то поэму, как отзыв на какое-нибудь событие, то портрет чей-нибудь нарисует.

– И тебя рисовал?

– Рисовал. Я сохранила все его портреты.

– А я их не видела. Ты не показывала мне.

– Теперь покажу. Обязательно!

– Он, наверное, известным стал?

– Нет. Он к этому не очень-то стремился. Работал инженером. И творил, творил, творил – не для славы, а для души, для полноты жизни.

– И как же он успевал всё это делать?

– Я тоже задавала себе такой вопрос. И думала: ну, вот выйду за него замуж, семейные заботы лягут на его голову – времени для творчества будет меньше. К тому же себя, как это теперь говорят, презентовать, продвигать он не умеет и в глубине души всё-таки не удовлетворён своей невостребованностью, неизвестностью. А тут ещё я с ребёнком. Вот и решила, что мы не пара. Удивлялась, что же во мне такое особенное есть, что привлекает его внимание? Замечала, что и меня в его натуре что-то привлекает. Но не могла освободиться от комплекса перед его непохожестью на других, нестандартностью, вычурностью, яркостью. Милиция в городе его часто останавливала, подозревая в нём то фарцовщика, то неформала, то иностранца-нелегала. В то время таким людям не было места у нас, за железным занавесом, в Советском Союзе.

И ещё была одна причина, которая отдалила меня от Витольда – его неуверенность в себе. Она проявлялась часто, в том числе и по отношению ко мне. Но он мог быть и сильным… Кстати, человеком, уверенным, спокойным и весёлым Витольд чаще всего был в периоды творчества: от момента вдохновения идеей до её воплощения. А когда не творил, то и не жил – мучился. В работе инженера он уже исчерпал творческий потенциал, приходилось выполнять каждый день одно и то же. Одно и то же по отработанному алгоритму. Это его угнетало. Но и бросить уже нелюбимую работу не решался. Просто не умел зарабатывать своим творчеством… Иногда мне казалось, что его внешний антураж – всего лишь прикрытие противоречивой натуры.

К этому времени бабушка и внучка сделали большой круг среди новостроек и подходили к своему дому.

– Жаль, слишком поздно я поняла, что Витольду просто не хватало поддержки со стороны. Всего лишь опоры на более практичного, более уверенного в себе человека, который смог бы взять его, как маленького, за руку и повести вперёд, через преграды – к созданию условий для самореализации. А я… Я не смогла стать для него такой опорой. А он надеялся, что смогу…

На глазах Галины Андреевны появились слёзы. Глядя на бабушку, Галочка сама чуть не расплакалась.

– А потом, что произошло потом? Вы расстались? Навсегда?

– Мы разуверились друг в друге, встречаться стали очень редко. В это время у Витольда умерла мама, единственный его близкий родственник. Он сильно был к ней привязан, хотя она в его судьбе принимала пассивное участие. В общем, остался Витольд один. Как-то сник. Даже перестал со своими многочисленными приятелями по концертам, да, как это говорят сейчас, по тусовкам ходить. А вскоре заболел – слёг дома, к врачам не обращался. Так во сне и… умер. Легко ушёл в мир иной.

– Ушёл в мир иной?.. Значит, смерти нет? Я об этом недавно видела триллер.

– Я чем больше живу, тем лучше понимаю, что душа не умирает вместе с телом. О бессмертии души, о духовном богатстве человека и Вселенной, очень хорошо, очень тонко было сказано во многих стихах Витольда. В то время, в семидесятые годы такие стихи и опубликовать-то было практически невозможно. Странным образом после смерти Витольда все его рукописи ко мне на глаза попали. Прочитала я и… Пожалела, что раньше его стихов не понимала и как-то поверхностно воспринимала его личность. Две строчки из его стихотворения об одиночестве до сих пор каждое утро повторяю, когда просыпаюсь. Очень помогает.

Галина Андреевна тут же и прочитала эти строки:

– И пока горит свеча, мерцанье

это жить и верить помогает…

Внучка повторила строки несколько раз, а бабушка продолжала свой рассказ.

– А когда на сорок дней пришла на кладбище, к его могилке, впервые подумала о том, что это и был тот самый МОЙ человек – единственный. И с каждым годом убеждалась в этом сильней. Полюбила его, можно сказать, заочно. Вот такая у нас с ним история любви… На годовщину смерти Витольда пыталась издать сборник его стихов – наверное, единственное, что смогла бы сделать для него тут, на Земле. Но не получилось, цензура не пропустила. Только через лет десять, когда в стране перестройка была в разгаре, смогла я сборник в издательство сдать.

Они уже стояли у подъезда, когда Галина-старшая обняла внучку и повторила:

– Вот такая необычная история любви… Не упусти же ты своего Витольда.

Галочка подняла на бабушку вопросительные глаза.

– Да, Галюня. Надеюсь, вскоре ты поймёшь лучше, что мы с тобой во многом схожи. А то, в чём разные… Всё это, как одуванчик. Ветер подует раз, подует два – и останется… Останется основа. Но у тебя есть одно, очень важное преимущество передо мной.

Тут бабушка сделала паузу, словно подбирая нужные слова.

– Какое же, какое? – торопила внучка.

– У тебя теперь есть шанс не повторить мои ошибки.

***

Первой книгой, которую Галочка прочитала в начале учебного года, был сборник стихов Витольда Туманцова, подаренный ей бабушкой.

Первой мыслью, с которой внучка просыпалась, стало:

«У тебя теперь есть шанс не повторить мои ошибки…»

А затем как напутствие:

«Не упусти же ты своего Витольда».

История шестая. Духовные иллюзии

Роман

Степень просветления, достигнутого здесь,

предопределяет быстроту восхождения,

совершённого там. Даниил Андреев «Роза Мира»

Часть первая

Когда моему сыну исполнится шестнадцать лет, я дам ему в руки ту самую книгу, которую вы, дорогие читатели, держите сейчас в своих руках… А когда он дочитает до этого места – до истории шестой, – я скажу ему:

– Эта история особенная. Она, наверное, самая поучительная. А ещё… Многое из того, что тут изложено, произошло со мной. Она отчасти автобиографична. А учитывая, что наши характеры с тобой во многом схожи, читай с особым вниманием, сынок, будто готовишься к самому главному экзамену в своей жизни…

Витольд

Я никогда не видел моего отца, хоть он и умер, когда мне, судя по словам мамы, было два года. Мама вышла замуж за другого мужчину, я называл его своим папой. В нашей семье родилось ещё двое детей. Мы жили дружно, жили в достатке.

Когда мне исполнилось шестнадцать, а было это ещё в советское время, мама удивилась:

– Как же ты, Витоша, стал похож на Витольда! Такой же красавчик! Да и по характеру становишься всё ближе к его натуре. Видать, тебе в наследства от отца досталось не только его имя.

Мама не стеснялась в присутствии Гриши – так звали отчима – говорить о Витольде. Просто он и Григорий, как я узнал в день моего шестнадцатилетия, были друзьями.

– Так уж вышло, сынок, что я… Прям как в кино… Я чуть ли не ушла от Витольда к Григорию – его лучшему другу. Это получилось, конечно, не сразу. С Витольдом мы расстались. Какое-то время я была одна, жила в Минске. И через день после того, как узнала, что беременна от Витольда, вдруг случайно встречаюсь с Гришей. Да к тому же в другом городе – тут, в Москве, где оба оказались в командировке. Так в Москве и остались жить… А Витольд стал встречаться с другой девушкой. Я позже узнала, что её зовут Галиной.

Я вопросительно посмотрел на маму, а она гладила меня по голове и продолжала:

– Он ведь даже не знал, что у него есть сын, которого мы с Гришей назвали в честь его, Витольда, таким же именем… Так и прожил всю свою недолгую жизнь без семьи, без любви взаимной. А Галина… Она ведь его любила. Я это поняла, когда увидела её на его могиле. Вообще, она молодец. После смерти Витольда очень многое сделала для него, как настоящая жена. А я… так и не смогла ему хоть чем-то помочь – как при жизни, так и после смерти. У меня даже ни осталось ни одной его фотографии. Кроме той, которую ты скоро увидишь.

Мама вытерла слезу, которая одинокой капелью текла по её щеке.

– Почему у них с Галей ничего не вышло, не знаю. Может, она поняла, что любит его, когда было уже поздно?.. По рассказам наших общих знакомых я знала, что в последнее время, после смерти своей мамы – твоей бабушки – он болел, чаще был замкнутым в своих переживаниях, молчаливым… Но, знаешь, я верю, что при этом он… Как бы это сказать?.. Он как человек философски мыслящий не мог себе позволить пасть духом. Понимаешь?

Я кивнул уверенно: мол, понимаю, не маленький.

– А ещё был человеком очень ярким внешне, будто звезда заграничная. А главное – творящим от чистого сердца. Его картины, его песни, его стихи…

Она тяжело вздохнула и продолжила:

– Его стихи в то время, в начале семидесятых годов, может, и уступали чем-то творениям таких корифеев советской поэзии, как, например, Евтушенко или Рождественский, но по содержанию, наверное, были не хуже. А может, даже и глубже… Неповторимо глубоки. И очень оригинальны.

После этих слов папа Григорий, сидевший молчаливо всё это время рядом с нами за праздничным столом, подошёл к секции, открыл дверцу и взял в руки небольшую книжку. Он преподнёс её мне и сказал:

– Держи, Витольд! Это и есть наш с мамой главный подарок, который мы подготовили сегодня для тебя!

Я взял в руки эту книжку, где на скромной светло-серой обложке большими буквами было написано: «Витольд Туманцов. Поэзия моей души». Открыв сборник, увидел фотографию отца и был поражён нашим с ним внешним сходством.

– Это единственное фото Витольда, которое есть у нас. Есть благодаря Галине. А я… теперь просто обязана сказать ей, что у Витольда есть сын…

В тот вечер я прочитал залпом все стихи. И был поражён большинством из них. Мне многое было не понятно, не доступно. Я перечитывал сборник раз за разом, и проникался глубже его содержанием. Год за годом… И когда уходил на службу в армию, уже не было ни одной строфы, которая не отражалась бы своей трелью в моём сердце. Даже такие строки:

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Пробегают-убегают дни…

Остаётся пустота в сознаньи.

Как зажечь потухшие огни?..

Недовольство. Замкнутость. Молчанье…

Миражей ожившие черты…

Я стою один средь Мирозданья

и не вижу дом, в котором – Ты…

Недовольство, замкнутость, молчанье

пусть с туманом утренним растают…

И пока горит свеча, мерцанье

это жить и верить помогает…

Недовольство. Замкнутость. Молчанье. Они перестали быть моими ненадёжными спутниками жизни лишь около тридцати пяти лет, когда я закончил заочное обучение на факультете журналистики МГУ. И в тот же год мы похоронили маму.

Я уже пять лет был женатым. У нас с Оксаной родился второй ребёнок – девочка. Назвали Машенькой. Сыну, Борису, шёл тогда четвёртый год.

Приобщение к сфере информации и коммуникации, участие в пресс-конференциях и презентациях, проведение интервью и опросов, способствовали развитию моей коммуникабельности, открытости. Я всё чаще острил, делал коллегам-дамам изящные комплименты. А самое главное – возобновил позабытое (после службы в армии) творчество: поэтическое. Этот скромный дар открылся во мне под влиянием того самого сборника стихов отца. Я не имел права его терять.

Было у нас и совместное творчество с женой – бардовское. Она работала учителем музыки, сочиняла красивые мелодии на мои прежние стихотворения и пела. Я ей аккомпанировал на гитаре. Мы часто выступали с концертами в Подмосковье и в самой столице. Выступали на фестивалях авторской песни в Санкт-Петербурге и Минске.

Москва, где мы жили в общежитии, начинала покоряться нашему дуэту, который уже перестали сравнивать с неповторимыми Татьяной и Сергеем Никитиными. Немногочисленные критики наших песен стали находить в них свежие, самобытные интонации, отличающиеся нас от классических канонов авторской песни. Но мы если и оставались широко популярными, то только в узких кругах. До большой сцены нам было ещё далеко, да и нашей целью она не была. Воспитание детей – бабушки-дедушки нам не помогали по причине их отсутствия, – семейные хлопоты, работа каждого из нас вне сцены, занимали наибольшую часть времени…

Прошло семь лет. Два с половиной года назад я поменял место работы и её профиль: бывший корреспондент-газетчик стал редактором сайта одного из самых крупных информационных агентств России. А продвижением агентства на отечественной и международной аренах занималась удивительная женщина – Лина Журавлёва.

Она устроилась на должность пиар-менеджера годом позже меня. До этого работала на телевидении. А заканчивала тот же факультет журналистики, что и я, в тот же год, но не заочное отделение, а дневное. И мы ни разу друг с другом не пересекались за время учёбы.

Целый год мы работали в одном просторном кабинете вместе с другими коллегами. Они в отличие от нас двоих, были заняты на неполную ставку. Поэтому я и Лина по несколько часов в день оставались в кабинете одни. В эти часы наше общение всё чаще стало выходить за рамки работы. У нас нашлось много общих тем, ведь Лина тоже, как и я, оказалась духовно-ищущим человеком.

Её жизненные ориентиры, вся её душа были погружены в православие. Она была способна испытывать на себе благодать Божию. И когда это просветляющее ощущение надолго покидало её, она терпеливо ждала не чувствуя себя счастливой.

Божия невеста – так иногда называл я её для себя, как обычно называют монахинь. Только Лина не стремилась уйти в монастырь, она видела своё место в так называемой светской жизни, жила в потоке креативных идей, в гуще событий современной Москвы. В церковь ходила по воскресеньям, подзаряжаясь там живительной силой на целую неделю. Эти две контрастные стороны её натуры – светская и религиозная – и делали Лину необычной женщиной, неординарной личностью. Кто не знал духовной стороны её существа, видел в ней одну из многих чертовски привлекательных, амбициозных, ну, и плюс ко всему ещё творчески мыслящих светских львиц. Когда она заразительно-зажигательно смеялась – в первый год своей работы в нашем агентстве она делала это часто, – мужчины (и коллеги, и клиенты, и партнёры) воспринимали такой смешок как знак её легкомыслия, заигрывания с ними. Поняв это, она стала смеяться реже в деловой обстановке.

В общем, нестандартность, многогранность её натуры всё больше привлекали моё внимание. Эта девушка по имени Алевтина из российской глубинки, из многодетной семьи сделала настоящий подвиг, приехав в Москву: выучилась на журналиста, стала одним из ведущих пиарщиков столицы – сама, без всякого роду и племени влиятельных особ, сотворила из себя бесподобную Лину.

Из наших бесед я также знал, что она находится в поиске своего мужчины – спутника жизни. Был у неё жених, сойтись с которым помешала его мать по той причине, что «невестушка старше сыночка аж на цельных пять годков». Предлагают выйти замуж многие. Но среди этих многих нет единственного…

– Знаете, Витольд Григорьевич, – призналась однажды Лина (она всегда называла меня по имени-отчеству, наверное, по причине того, что я был старше её на десять лет), – меня недавно посетила мысль, что моя дорога так и может пройти мимо семейного счастья. Ведь Бог для меня мог уготовить жизнь без радости материнства.

Я не помню, что ответил ей тогда. На эту тему она больше со мной не беседовала, но нередко в её откровениях красной нитью переплетались два противоречивых чувства: то желание после работы быть одной, ни с кем не общаясь, то ощущение одиночества в «этих апартаментах» – в своей новой квартире.

Мне, конечно же, льстило осознание того, что эта дивная женщина делится со мной своими откровениями, доверяя мне, как близкому другу. Размышления о смысле жизни, о вечных ценностях, слова «Бог», «Истина», «Благодать» – всё это и многое другое могло оживать, приобретать действенную силу в нашем с ней общении.

О христианских ценностях она ненавязчиво напоминала нашим коллегам, когда возникала в коллективе какая-либо непристойная ситуация. Да и поддержать ближнего умела словом. «В контексте вечности – это не проблема…» – одна из её коронных фраз. Но беседовать на духовные темы регулярно, воодушевлённо, разносторонне она могла только со мной. Причём я, также являясь крещённым в православной церкви, причислял себя к… другому «лагерю» – к эзотерикам, подразумевая под этим словом людей, которые познают глубочайшие истины не через слепую веру и христианские догматы, а посредством собственного опыта, поэтому умеют объяснить любое божественное «чудо» как результат причинно-следственных связей в многогранных процессах взаимодействия энергий Вселенной.

Если христианин обретает свою сопричастность с Божьей благодатью, находясь, прежде всего, в храме земном, то эзотерик (в моём представление) – в строящемся храме собственной души, ибо и Бог, и Вселенная, и души человеческие – единый живой организм. Если христианин своё состояние счастья воспринимает как тот Божий дар, который даётся по милости Отца Небесного, то эзотерик, не отрицая этого, понимает: одной лишь милости не достаточно, ибо человеку дана способность так работать над своим настроением-состоянием, что оно способно, как магнит, притянутся к более высоким, более мощным энергиям, которые и воспринимаются как источник счастья. Если христианин принимает за истину церковный канон о том, что душа человека проходит опыт жизни на Земле единожды, то эзотерик смотрит на вопросы жизни и смерти как на ключевые моменты процесса реинкарнации – многократные приходы-уходы души, её воплощения то в мужские, то в женские тела. Если Лина приводит в пример образцы поведения из жития святых отцов с их духовными подвигами, то я восхищаюсь воззрениями просветлённых личностей, например, Даниила Андреева с его «Розой Мира», которую он писал в тюрьме (чем не подвиг?!).

И не смотря на эти контрасты в духовном опыте, мы продолжали беседы, успевая делать необходимую работу по текущим делам агентства. Под воздействием этого общения Лина стала писать стихи. И в нашей общности интересов возник новый виток – поэтический. Я как более опытный создатель стихотворных строк, как редактор, давал ей советы, показывал на слабые места – в общем, взял над ней литературное шефство. Тем более что писала она в последнее время только по долгу службы – пресс-релизы.

А я под воздействием наших бесед стал писать прозу. Более того, большинство женских образов моих рассказов (как, впрочем, и новых стихотворений) так или иначе отражали внутренний мир её, Лины. Так, неожиданно для меня самого, эта женщина стала моей Музой.

Музой, которой перестала быть моя жена. Уже давно. И я осознал это только тогда, когда сравнил Лину и Оксану. Такие беседы, как с Линой, за годы совместной жизни с Оксаной отошли как-то сами собой на задний план. Я, разумеется, старался духовно, морально поддерживать жену, когда у неё начались проблемы со щитовидной железной, но моменты отчаяния нередко сковывали Оксану.

Лина в свою очередь, зная от меня об ухудшении здоровья моей жены, старалась поддерживать наш союз.

– Вы чаще говорите ей ласковые слова! В ваших отношениях не должна теряться романтика. Когда вы были в последний раз в театре?..

– В последний раз мы были в супермаркете на суперскидках. Вот какая она теперь, наша романтика…

Лину не удовлетворил мой ответ. Она дала мне несколько креативных советов. Но и сама попросила у меня совет:

– Витольд Григорьевич, как научиться не осуждать людей даже мысленно? Даже на мгновение… Я ведь вас сейчас осудила…

Однажды, ещё до ухудшения здоровья Оксаны, Лина совершенно неожиданно, когда каждый из нас был погружён в работу, задала мне вопрос:

– Скажите, Витольд Григорьевич, вы счастливы в браке со своей женой?

Что я ей ответил?.. Своим вопросом она застала меня врасплох. Я задумался на пару мгновений и сказал что-то нейтральное: мол, понятие «счастье» с годами меняется и так далее…

Так прошёл год нашего духовного общения с Линой. За это время в её жизни и в жизни моей семьи благополучно решился один и тот же вопрос – жилищный. Она из съёмной комнаты, а мы из общежития переехали в свои новые квартиры. Исполнилась давняя мечта Оксаны о собственном жилище. Она и я столько раз представляли, как наша семья наполнит пустые стены уютом, творчеством, душевным теплом… Казалось бы, живи да радуйся. Но процесс обустройства на новом месте – в просторной трехкомнатной квартире – не доставил ожидаемого счастья. Радость новосёла мелькала как-то малозаметно – не только во мне, но и в жене. А дети? Они всегда были всем довольны.

Меня же печалил тот факт, что прекратилось наше с Оксаной песенное творчество. Сперва потеря певческого голоса (как одно из следствий заболевания щитовидной железы), затем добавились заботы по переезду, плюс неожиданный разрыв отношений со звукорежиссёром, который помогал нам записывать наши песни – все эти повороты судьбы словно давали понять: прошло ваше время, ребята.

В минуты сожаления об утерянных возможностях, метания в творческом вакууме я вспоминал своего отца. Было ли ему проще или, наоборот, сложнее оттого, что он жил один, без семьи?.. На этот вопрос никто не мог ответить.

Если бы не потеря голоса Оксаны, все остальные преграды можно было бы преодолеть. Но лечение не приносило жене ожидаемого эффекта. Она чаще стала раздражаться по мелочам. Быстрее утомлялась. Но продолжала курировать эстетическое развитие детей, а после переезда в спальный район Москвы сопровождение их в музыкальную школу и танцевальные студии занимало больше времени. Плюс тянула на себе, как и прежде, часть работы по быту.

Я помогал ей, как мог. Но на работе проводил больше времени, чем она, работающая на полставки. Подсознательно уберегаясь от стресса, я сделал самый простой для себя шаг – глубже погрузился в своё литературное творчество, осваивая жанры прозы.

Любую свободную минутку на работе я старался посвятить своим сочинениями. Пробовал писать по ночам, когда мой организм соглашался на такое предложение. Но этого стало недостаточно. Тогда я купил себе смартфон, чтобы писать в пути по маршруту дом – работа – дом. Но, как ни парадоксально, с появлением этого мобильного помощника писать урывками на работе стало получаться меньше.

Я снова был неудовлетворён условиями для писательских деяний. И ловил себя на мысли, что дома работаю физически, а на работе отдыхаю – в том числе морально. Эту формулу моего бытия я даже не постеснялся поведать Лине. Появились мысли и о поиске другой, более спокойной и финансово-выгодной работы. Ну, а про то, чтобы зарабатывать только своим писательским трудом, я мог только мечтать.

К этому времени деятельность нашего агентства поднялась на новые высоты. Его рейтинг к концу 2014 года вырос больше, чем за последние пять лет. Штат сотрудников расширялся. Инновационные технологии внедрялись. За успешный пиар Лину назначили руководителем создававшегося отдела имиджа и внешних связей. Вскоре она должна была переехать в отдельное, новое помещение двумя этажами выше. Наши беседы могли попросту прекратиться.

К этому всё и шло. За весь ноябрь мы пообщались не по рабочим вопросам всего лишь раза два. Она пригласила меня к себе, на шестой этаж, чтобы обсудить вопросы по подготовке корпоративного новогоднего вечера. А в конце деловой беседы переключилась на лирический тон и излила мне душу о своём недовольстве знаками внимания к ней со стороны заместителя генерального директора нашего агентства:

– Сан Саныч дошёл до того, что предложил мне сходить с ним на концерт «Scorpions». А ведь у самого жена и взрослые дети…

В тот момент я в очередной раз подумал о том, что же притягивает таких разных мужчин к этой женщине. И впервые сравнил её со своей женой – больше по внешним параметрам, чем по душевным качествам. Обе по-своему красивы, привлекательны. Однако у каждой из них можно найти и недостатки во внешности. Нет людей абсолютно идеальных во всём… Обе самодостаточные, сильные натуры… Но чем же меня так привлекает Лина?..

Уже шёл декабрь. Тот самый месяц, за который произошло столько всего непредсказуемого, что мне казалось однозначно: я прожил целую жизнь за эти дни.

А переломный момент наступил в середине декабря, когда я впервые рассказал Оксане о своих чувствах к Лине.

Оксана

Тот вечер 14 декабря был первым взрывом моей ревности. Я поняла по тону Витольда, что мои предчувствия оправдались: Витольд увлечён своей коллегой Линой, о беседах с которой он мне иногда рассказывал. А утром следующего дня муж сообщил прямо (стоит тут благодарить или винить его за честность?):

– Я не спал почти всю ночь и понял, что люблю Лину…

Ах, зачем накануне, вечером я, услышав в видеозаписи репетиции их новогоднего корпоративного концерта смех Лины, разозлилась, возмутилась… А когда он пытался меня успокоить, высказала ему:

– Определись же в своих чувствах! Твоя нерешительность снова стала проявляться, и она мне противна…

Я ещё что-то ему сказала, что должно было бы, на мой взгляд, помочь Витольду прийти в равновесие. А он воспринял всё это, как сигнал моей усталости от него, моей нелюбви.

«… люблю Лину». Я была уверена, что на утро он скажет обратное – в пользу нашей семьи, в пользу меня. Меня словно током ударило от такого «признания» мужа, и я попросила:

– Не уходи! Я стану лучше! Стану той Оксаночкой, которой была для тебя раньше! Дай мне шанс!

Он смягчился, задумался, и, не поднимая глаз в мою сторону, сказал:

– Хорошо.

Видя, что слёз на моём лице стало ещё больше, Витольд уточнил (он так не выносит слёз, страданий близких ему людей):

– Всё, успокойся, пожалуйста! Я согласился. Я никуда не уйду. Я остаюсь.

Но мне этого было мало. Я призналась мужу, что, как и прежде, люблю его. Я была готова вместе с ним проанализировать все причины и даже следствия этого несостоявшегося разрыва между нами. Несостоявшегося или отложенного до поры, до времени?.. Никто пока не мог ответить на этот вопрос.

А главное – я хотела помочь, прежде всего, ему разобраться в своих чувствах. Но и свои собственные должна была переосмыслить.

Переосмыслила. Мне не нужно было много времени, чтобы утвердиться перед самой собой в любви к Витоше. Я ни одной секунды не жалела за тринадцать лет нашей совместной жизни, что вышла за него замуж.

Он единственный среди парней, с которыми я общалась до замужества, не смущался моего недостатка – плохого зрения. Он был не единственным зрячим среди них, но стал единственным среди тех зрячих, кто сделал мне предложение. И сказал об этом так необычно. Вместо стандартного и даже банального «выходи за меня» предложил:

– Оксаночка! Будь моей Спутницей! Спутницей жизни!

Неужели он забыл, утерял тот смысл, который вкладывал в эти слова?..

Неужели он уже не ценит всё, что я сделала для него?.. Наверное, ценит. Но… он просто воспользовался моей поддержкой и теперь, когда стал сильным, когда я не могу быть ему соратником в творчестве, подсознательно или даже осознанно ищет другую… Она, Лина, стихи пишет. Да ещё вот, оказывается, и петь умеет. Неплохо спела песню, которую они вместе сочинили к их новогоднему корпоративу. А ещё могла бы продвигать, пиарить его книги. Конечно, в ней он видит выгодную замену мне. Она свободна, она моложе, она здорова, она зрячая. А их духовные беседы…

– Я не могу перестать с ней общаться. Она мой друг. Вне семьи у меня нет друзей. Понимаешь? – Витольд сказал мне это тем злополучным декабрьским вечером так твёрдо, что я не смогла ему что-либо возразить.

Так неужели я не была своему муж надёжным другом все эти годы?.. Неужели он забыл, как я поддерживала его при поступлении на журфак? Ведь если бы не моя настойчивость, он бы смирился с тем, что его имя по недоработке приёмной комиссии не попало в списки поступивших. Он бы не пошёл на приём к ректору, и не добился бы справедливости… Если бы ни моя предусмотрительность, он бросил бы учёбу ещё на первом курсе из-за амбиций преподавателей английского языка и фотожурналистики. Да и первое место работы по специальности помогла ему найти тоже я… Боже мой! Выходит, если бы не моя поддержка все эти годы, он не встретился бы и с этой Линой. Так ведь?..