Текст книги "Орнамент"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 13 страниц)

Все это я написал Эве в письме. Но письмо не отправил. А снова поехал в Бруски.

Эва повела меня к брату Йожо. Он жил не в Брусках, а в соседней деревне. Раньше она мне частенько о нем говорила, знал я его и по рассказам Йожо, а потому встретиться с ним мне было интересно. Но в последний момент пришло в голову, что это не просто интерес, а какое-то навязчивое любопытство, которое в других людях мне бы наверняка не понравилось. Захотелось даже отказаться от этого посещения. Но Эва сказала, что, наверное, будет хорошо, если я познакомлюсь с Рудо, может, он что-нибудь через меня передаст для Йожо. Ну, нет, Йожо об этом знать не надо!

Когда я в первый раз пришел в патуцовский дом, Рудо не мог даже догадываться, кого привела к ним Эва. Ему это было как будто безразлично. Он сидел за столом и что-то читал. На миг поднял голову, и, не вставая, посмотрел, кто вошел. Потом снова склонился над книгой, пересчитал страницы, которые ему еще надо было прочитать, и только тогда встал, как бы в знак приветствия. Я думал, надо будет ему представиться, но он был из не тех, кто спешит каждому человеку сразу же пожать руку и узнать, как его зовут. С минуту он глядел на Эву, потом повернулся ко мне, улыбнулся и подмигнул, словно желая показать, что заметил меня, знает, что я тут.

– Рудо, кто это пришел? – послышалось с кровати. На одеяло в красную полоску высунулась костлявая рука с длинными пальцами.

– Опять любопытничаете, все вам знать надо. – Он слегка мотнул головой и снова подмигнул, на этот раз Эве.

– Юлка, это ты?

– Какая еще Юлка? Пусть только попробует прийти, увидите, как я ее отсюда вымету! – Он взял со стола хлопушку для мух и с силой замахнулся, будто действительно хотел кого-то ударить.

Эва подошла к кровати. – Крестная, это я.

– Ой! Эвочка! Навестить меня пришла?

– Как вы себя чувствуете?

– Плохо, Эвочка, плохо, – пожаловалась она. – Просто мочи моей нет. Каждый день меня этот человек изводит, по весне, видно, и помру уже.

– Это вы-то помрете?! – насмехался над ней Рудо. – Да вас хоронить некому будет. Вы последняя уйдете.

– Вот, слышишь? – вздохнула она. – И так он со мной каждый день. Только глаза утром открою, а он уж и подкусывает.

– А вы их и не закрываете, – отвечал Рудо. – Все время только ко мне и цепляетесь. Все время вам что-нибудь нужно. Даже ночью. Думаете, мне спать не хочется? А она все кричит, злится. На поводке бы меня водила. Ага! Вот вам, фигу!

– Как это ты разговариваешь? – возмутилась Эва. – Разве так с больным человеком разговаривают?

– Эвочка, милая, если увидишься с Йожко, все ему расскажи. И если умру, все равно расскажи. Как он мне… Вот хоть сегодня. Кидался в меня. – И она начала плакать.

– Ну, подожди же! – погрозила ему Эва.

– Думаешь, я боюсь? – смеялся ей в глаза Рудо. – Все время братом меня пугает. Да разве он ее не знает? Она же с самой войны так жалуется. Не слушайте ее! Если есть, кому ее слушать, она заводится надолго. Постоянно она устает, только рот у нее не устает. Да, вот хоть сегодня, чистил я картошку, так она все про нее выспрашивала, не мерзлая ли. Нет, говорю, четыре раза ей повторил. А она снова и снова. Ну, я ей одну и бросил, чтобы сама поглядела.

– Хоть бы не рассказывал, – заметила Эва.

– Не смеши! У нее же ничего такого нет. Привыкла плакать, вот и плачет. А мне все время это слушать? У нее ни на что сил нет. Даже сесть не может. Когда хочет сесть, всегда меня зовет, чтобы я подошел помочь. А сегодня и без меня села, потому что разозлилась и хотела эту картошку мне назад кинуть.

– Бесстыжие твои глаза! – вскрикнула старушка и, позабывшись или словно желая подтвердить слова Рудо, приподнялась, а потом всем телом перекинулась вперед. По обе стороны ее лица свисали седые космы, глаза горели злобой, губы искривились, и из ее уст полился поток ядовитых слов и ругательств.

– И кто тут бесстыжий! – он глянул на мать, ожидая продолжения, потом сел за стол и стал поигрывать хлопушкой.

Старушка снова расплакалась. Эва наклонилась к ней, погладила по волосам, а потом осторожно повалила на подушку.

Я по-прежнему стоял в дверях, некому было предложить мне сесть. Не зная, как вести себя при таком разговоре, я хотел было намекнуть Эве, что нам пора убираться отсюда.

Немного успокоившись, старуха снова приподняла голову, посмотрела на меня и спросила: – Эвочка, а кто этот человек?

Рудо направил в ее сторону хлопушку и слегка погрозил ею.

– Это мой приятель, – отвечала Эва.

Потом Рудо жестом пригласил меня присесть и не обращать внимания на старуху. Я сел.

Рудо чувствовал себя неловко, и все время оборачивался ко мне, словно стыдясь за свою мать или ожидая поддержки. Когда ему уже стало невмоготу, он поднялся, вынул из шкафа флейту и прежде чем начать играть, снова подмигнул мне и лукаво улыбнулся. Он выдул из инструмента несколько писклявых тонов. Больная ненадолго утихла. Она заворочалась в постели, и поскольку сын не переставал играть, начала медленно приподнимать голову, так что я мог разглядеть ее лицо, которое своим выражением напомнило мне Йожо, когда на нем не было очков; не знаю, почему, она остановила взгляд именно на мне, показалось даже, что старушка сейчас засмеется, но она снова легла и стала причитать. Я был в растерянности. А ты наверняка это заметила. Обратившись к Рудо, ты принялась упрекать его в черствости, но он тебя не слушал. И продолжал играть.

Мать Йожо ненадолго прервала свой плач и снова спросила: – Эвочка, кто этот человек?

Ответа она не получила, поскольку в центре внимания был теперь Рудо.

Старуха рассвирепела. Над красно-полосатым одеялом снова появилось осунувшееся лицо, ее недобрый взгляд опять устремился сначала на меня, а потом уперся в Рудо, но тот не стал обращать на нее внимания. Тогда она сжала кулаки и начала давиться ядовитыми словами: она выхаркивала и выплевывала их, брызжа слюной, но ее слова производили обратное действие: чем злее они были, тем радостнее звучала мелодия флейты. Вдруг во взгляде матери промелькнуло злобное желание попрекнуть сына его горбом, который когда-то сама породила, а теперь готова была навсегда выблевать из себя через уста, но она тут же испугалась собственной мысли, не высказала ее, а только завыла, и были в этом вое: и жалость, и горечь, и ненависть.

Рудо стоял посреди комнаты, немного наклонившись, с головой, повернутой вбок, с горящими глазами. Казалось, что он дует в флейту носом. Локтем левой руки он словно обнимал свой горб. Пальцы легко касались отверстий и бегали по клапанам, вторившим мелодии тихими щелчками. Он играл и не дал отвлечь себя от игры, даже когда мы уходили.

Тем временем на улице стемнело. Мы шли пешком до Брусок. Рудо словно сопровождал нас игрой на флейте. Мелодия, которую он начал играть перед нашим уходом, отзывалась в ушах, от нее невозможно было избавиться. Несколько раз я даже принимался ее насвистывать. Ты сетовала, что отношения между Рудо и крестной с каждым днем становятся все хуже, но потом задумчиво умолкала, а я, наоборот, слишком разговорился, поскольку ты меня не прерывала. Однако на разговоре я не очень-то сосредоточивался. Иногда я даже не замечал, что говорю; так бывает, когда у нас в голове накапливается столько мыслей, что мы не в состоянии упорядочить их по степени важности, порой говорим о чем-то второстепенном и незначительном, а нечто, о чем следовало бы сказать, остается в нас, возможно, мы никогда уже о нем и не вспомним, да и тот, другой, пусть даже у него будет сколь угодно благоприятный случай пробудить в нас это нечто, не догадывается о благоприятности случая и не знает, о чем надо спросить, и в результате это нечто, что было когда-то главным, вспоминается позднее как второстепенное, если только вовсе не забылось или будет забыто навсегда. Вот и сегодня у меня столько ответов и столько вопросов, но вместо того, чтобы отвечать и спрашивать, я решил рассказать какую-то бестолковую историю, будто для меня совсем неважно, слушает ли меня кто-нибудь и не попал ли этот слушающий в еще большую передрягу, чем я. И все-таки я хочу, во что бы то ни стало, закончить свой рассказ.

Дорога была долгой. Пока я болтал, мы шли еще более или менее быстро, но потом я стал сам себе действовать на нервы и предпочел утихнуть, так что часть пути мы прошли молча. До Брусок было уже недалеко, когда ты спохватилась, что надо бы поторопиться, а то я не успею на автобус. Это навело меня на мысль, что не нужно терять время даром, и, сделав несколько шагов, я остановился и начал тебя целовать. Но ты, наверное, все еще думала о Рудо и его матери и поэтому слегка сопротивлялась, а мне не хотелось быть слишком навязчивым. Вскоре мы двинулись дальше. Шагов через десять мы снова остановились, на этот раз ты держалась более раскованно, но и это не могло меня удовлетворить. Никогда еще я не спал ни с одной женщиной. Кто бы мне поверил? Перед приятелями я корчил из себя героя, они могли бы подумать, будто у меня за плечами невесть что, но в действительности я был стыдлив, и все женщины, которые меня хоть немного знали, могли ценить во мне лишь умелого оратора. Но в отношении тебя я не чувствовал никаких преград. И вознамерился с тобой переспать. Наверное, было даже неважно, люблю я тебя или нет, речь шла об опыте, все остальное виделось мне второстепенным. Каким же я был глупым мальчишкой! Стыдился всех своих якобы геройских поступков, а сегодня хочу выставить себя героем, сознаваясь в этих смешных и совсем негеройских поступках.

Ты проводила меня до автобусной остановки, хотя оба мы знали, что автобус давно ушел. – Тебе придется ехать на последнем.

Я отвечал, что мне все равно.

– Но он опоздает к поезду.

Я засмеялся. – Ну и что такого?

– Нет, это я просто тебя пугаю. Автобус приходит как раз к поезду. Но до дому ты доберешься очень поздно.

– И что?

– Вот видишь, я из-за тебя тоже не высплюсь. – И ты пригласила меня зайти еще хотя бы на часок к вам.

У вас как раз погасили свет. Ты заторопилась, хотела стукнуть в окно маме, чтобы она еще не ложилась спать, но я тебя отговорил. И нарочно немного задержал тебя у дверей. Мы снова целовались. Ты говорила, что могла бы простоять так со мною до утра. Но на улице было холодно. Потом ты вела меня вверх по ступенькам в свою комнату. Оба мы были в восторге от того, как там замечательно, поскольку мама растопила с вечера печку. Ты сняла пальто и хотела зажечь свет, но я предложил посидеть лучше в темноте. Мы подложили в печку несколько поленьев и оставили дверцу открытой, чтобы насладиться жаром. Ты пододвинула ко мне стул, но я присел к тебе на кровать и сразу же стал тебя обнимать. Хотел расстегнуть на тебе платье, но ты сопротивлялась. Я стянул с себя свитер и снова попытался снять с тебя платье, но ты не позволила, говоря, что побудешь со мной, что мы можем даже прилечь вместе, но при этом оба должны остаться одетыми. Мы выдержали, лежа так, очень недолго, обоих нас охватывало все большее возбуждение, но все равно прошло довольно много времени, прежде чем оба мы оказались голыми; ты смотрела на меня испуганно, горящими глазами; я целовал твои губы, хотел целовать и грудь, но ты не позволяла, я гладил твои распущенные волосы, лицо, а ты сопротивлялась все слабее и слабее…

Вдруг ты заметила, что начинает светать. И стала выгонять меня из постели, в ужасе от того, что с минуты на минуту может проснуться отец, поскольку в это время он обычно встает и собирается на работу. – Господи! Ты же наверняка встретишься с ним в автобусе!

Мне показалось более разумным переждать в комнате, пока отец не уедет, и сесть на следующий автобус.

– Нет, нет! Лучше уж уходи! – Ты не хотела даже думать о том, чтобы я задержался хоть на минуту дольше. Оделась быстрее, чем я, но не пошла меня провожать, только открыла дверь и попросила, чтобы я спускался по лестнице тихо и осторожно. Успела еще сказать, что внизу, у самых ворот, я найду прислоненный велосипед и могу его одолжить, а когда будет время, привезти назад.

– Хорошо, хорошо, только не подгоняй меня!

Я сбежал вниз по лестнице, но тихо или нет, об этом я забыл спросить.

По дороге домой я обдумывал, что скажу Йожо, если он спросит, где я ночевал. Да пьянствовал всю ночь! Это показалось мне самым убедительным. Я мог бы запросто придумать, с кем пил, и даже притвориться, будто я немного под хмельком, но меня вдруг стало злить, что снова придется обманывать. Ну, разве не смешно? В один прекрасный день он и так обо всем узнает, и мне же будет стыдно, что я так по-детски себя повел. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, который должен во всем отчитываться перед старшими. Меня это злило. Злило, что не могу делать то, что мне нравится. Пока он не поселился у меня, никто не вмешивался в мои личные дела. Но что это такое – личные дела? Он первым заговорил на эту тему. И сказал, а дело было как раз после такой поездки, что мне нечего вмешиваться в его дела. Почему я тогда же с ним обо всем как следует не поговорил? Разве это возможно, чтобы я не вмешивался в его дела? Зато сам он любит решать за других. Я еще ничего ему не говорил, однако он уже заранее намекнул мне, что не желает, чтобы я встречался с его двоюродной сестрой. И подозревает меня, по лицу это видно. Если ему что-то не нравится, пусть напишет об этом Эве, а она, если захочет, может действовать по его указаниям.

Я встал довольно поздно. Болела голова и очень хотелось пить. Йожо сидел у печки, держал в руке молитвенник и молился. Но мне показалось, что он не молится, а только ждет, когда я встану, чтобы снова читать мне нотации. В последнее время между нами несколько раз случались ссоры. Мне казалось, что Йожо постоянно за мной наблюдает, караулит каждое мое движение, и это меня нервировало. Я полагал, что он наверняка все знает, знает о моих встречах с Эвой, но ничего не говорит и хочет, чтобы первым заговорил я. Как и прежде, он часто рассказывал о своей семье, о брате, о крестных, и конечно – об Эве. Но я никогда и вида не подавал, что все это – среда, люди, предметы, – мне знакомо. Я так ему никогда в этом и не признался.

Дурное настроение, с которым я проснулся, постепенно переходило в злость. Я думал, что Йожо наверняка знает, что я пришел ночью навеселе, может, даже разбудил его, а значит, мне следовало бы извиниться. Пока его тут не было, я мог делать что угодно, теперь же надо постоянно быть настороже, чтобы не выкинуть какую-нибудь глупость и не огорчить Йожо. Он говорил, что через месяц-другой уедет, но пробыл тут уже целую зиму, когда же он собирается уезжать? Какой мне прок от того, что он живет у меня? Только понапрасну впутываюсь во все новые неприятности. Кстати! Не наболтал ли я тогда чего у Герибана? Еще и ему надо было ко мне прицепиться! Господи, вот так попусту трачу свое время, день за днем, и именно сейчас, когда я должен, наконец, сесть и работать. А все только и делают, что меня отвлекают. Завтра снова придется ехать в Трнаву, потому что я обещал это Эве, она сказала, что будет встречать меня на вокзале. И что ей от меня нужно? Зачем зовет, раз знает, что у меня столько работы. Если бы я с ней не переспал, она бы меня так не дергала. Если бы я мог со всем этим покончить! К тому же, с ней было не так уж и интересно. Каким приличным человеком я всегда был, а теперь даже поговорить нормально не могу, думаю и говорю все время об одном и том же. Только ради Йожо немного беру себя в руки. И постоянно перед ним притворяюсь. Но он ведь тоже притворяется передо мной. Ведь не я, а он начал скрытничать, сразу же, как тут появился, напустил таинственности, никак не хотел признаться, кто его ко мне послал. Только молится, молится, а все на одной странице. Черт, надо как-нибудь ему сказать, что он уже начинает действовать мне на нервы! Терпеть не могу эту его поповскую улыбочку. Такой притворщик, еще почище меня будет. Все священники притворщики. Да еще и мстительные. Того, кто их невзначай обидит, тут же готовы предать анафеме. А прихожан своих рады были бы еще живыми отправить в пекло. Что за глупости! Все-таки я не зря учился. Это, наверное, главное, что в меня вколотили: священники, поповское отродье – наш заклятый враг. Вместо аргументов – бредни. Вместо философии – сплошь вранье, вместо того, чтобы научить человека думать, они вбивали в меня всякие дурацкие формулы. Вроде молитвочек! Ум они мерили по тому, как я умел оттараторить то, что вдолбили мне в голову. Не успевал я и рта раскрыть, а они уже знали, что я им скажу. И были этим довольны. Мои учителя либо были глупыми, либо намеренно учили меня так, чтобы я ничему не научился.

Я начал одеваться. Йожо заметил это, немного занервничал, но продолжал молиться. Немного погодя он поднял голову и взглянул на меня. – Недавно я принес сюда горстку мелких камешков, – промолвил он, – и положил их на подоконник. Вчера стал их искать, а их там уже нет.

Я удивленно посмотрел на него и сразу понял, что сейчас будет ссора, ведь Йожо наверняка подумал, что это я их куда-то убрал, мне же и в голову не могло прийти, что обычные камешки могут ему зачем-то понадобиться, и я их просто выбросил.

Он встал, положил молитвенник на стол, поглядел на меня, а потом, еще больше занервничав от моего взгляда, принялся ходить по комнате. Подошел к окну и показал пальцем, куда высыпал камни. – Вот сюда, – постучал он по подоконнику. – Сюда я их положил.

– Я не знал, что они тебе нужны. Знал бы, не стал бы их трогать.

– Вчера до обеда я выходил, чтобы собрать их. Здесь у меня всего-то пара мелочей, да и те приходится прятать. Если я кладу что-нибудь сюда, – он снова постучал пальцем, – то зачем тебе это перекладывать?

Я засмеялся.

А он еще больше нахмурился. Меня это стало слегка бесить. Злость, которая, как я думал, постепенно улеглась, теперь, подстегнутая его злостью, вдруг захватила меня целиком, того гляди вырвется наружу.

– Где они? Куда ты их дел? – еще настойчивее спрашивал он.

– Черт возьми, ты еще будешь ругаться со мной из-за каких-то паршивых камней? Я их выкинул.

Он побагровел. – Я этого терпеть не намерен. Есть поступки, которые могут меня очень рассердить, запомни это! Я не желаю, чтобы ты прикасался к моим вещам, понял?!

Он ходил взад-вперед по комнате, останавливаясь у окна, и снова и снова стучал по подоконнику. – Если я кладу что-то сюда, то хотел бы, чтобы оно там и лежало. Иначе, если подобное повторится еще раз, тогда…

– И что тогда?

Он развел руками, и я ожидал, что последует взрыв негодования. Но в ответ последовал бы такой же взрыв с моей стороны, и он, наверное, вовремя это понял. Махнув в сердцах рукой, он вышел вон.

Я остался в комнате один. Какое-то время я старался подавить в себе злость, потом стал жалеть об этом недоразумении. Почему мы оба, и он, и я, не можем держать себя в руках? Может, мне надо перед ним извиниться? Но почему мне? Почему бы ему не извиниться передо мной?

Гнев наш понемногу улегся, но на следующее же утро я снова с ним поссорился.

Я рассказал ему, что встречался с Эвой и что мы вместе ходили к его матери. Невозможно было и предположить, насколько это его возмутит. Он долго шагал по комнате, нервно размахивая руками, и все повторял, что он меня об этом не просил.

– Я думал, ты будешь рад узнать, что у вас нового.

– Скажи еще, что поехал в Бруски ради меня! Я в таких твоих услугах не нуждаюсь. Занимайся своими делами, а в мои не вмешивайся!

Я стал объяснять, хоть это было и неправдой, что встретился с Эвой в Трнаве, и что именно она уговорила меня проводить ее до Брусок. Потом мы пошли прогуляться, потому что Эва хотела навестить мать Йожо, чтобы потом передать через меня, как та себя чувствует.

Йожо на минуту умолк. Он нервно дернул рукой, будто хотел постучать пальцами по столу, потом взял со стола газету, со злостью бросил ее на пол и снова начал ходить по комнате. Внезапно он остановился возле меня, развел руками и посмотрел мне в лицо. – Ей-богу, не понимаю, зачем она тебя туда потащила. – Потом подошел ближе и бросил на меня еще более пронзительный взгляд, глаза его словно вылезли из орбит, так что на мгновение мне показалось, что они почти касаются стекол очков. – Послушай! Что все это значит? – спросил он охрипшим голосом. Выражение его лица было таким странным, что я невольно улыбнулся.

– Ты с ума сошел! Смотришь на меня, будто в чем-то подозреваешь.

– Скажи на милость, зачем ты туда поехал? – допытывался он.

– Зачем?! Йожо, ведь ты сам меня туда в первый раз послал. Каждый день рассказывал мне о своих родных, хотя мне это было совсем не интересно. Ты послал меня в Бруски и даже не спросил, хочется ли мне туда ехать. Ну, хорошо, – продолжал я, хотя он несколько раз пытался меня перебить. – Предположим, в этот раз ты меня в Бруски не посылал, но уж что случилось, то случилось. Если я правильно понимаю, больше всего тебя возмутило то, что я пошел навестить твоих маму и брата. Но я же сказал, что меня туда повела Эва, я пошел только ради нее. Не могу понять твоего поведения. Ты что, стыдишься своей семьи?

Он не удержался и осыпал меня ругательствами, некоторые из которых должны были его самого как священника смутить, поэтому он немного опомнился, потер пальцами покрасневшее лицо, и после обоюдного краткого молчания, во время которого он, видимо, подыскивал слово, которым мог бы смягчить все им сказанное, бросил мне: – Балбес!

Потом подошел к окну и стал смотреть на улицу. Когда он снова вернулся к столу, то выглядел уже спокойнее, меньше жестикулировал и говорил почти равнодушным тоном. Но вскоре я заметил, что он только делает вид, а на самом деле все еще борется с гневом, который вот-вот вырвется наружу. Он стал расспрашивать про свою семью, и я рассказал ему понемногу о каждом его родственнике, но лишь вкратце, потому что он все время прерывал меня какими-то посторонними, не относящимися к делу вопросами, как будто подробности были для него неважны. Под конец он спросил, не могу ли я сказать ему, в какой мере я подружился с Эвой. Я ответил уклончиво, не зная, что он имеет в виду, задавая этот вопрос. – Я уважаю ее. Но как-то более близко с ней не знаком. Она серьезная, но умеет быть и веселой. С ней можно говорить о чем угодно.

Его настроение сразу же заметно изменилось. Весь его гнев будто рассеялся. Даже дураку было ясно, что Эва интересует его больше, чем все другие родные. Он позволил мне продолжить рассказ, и когда я отметил, что Эва отличается самостоятельностью и трезвым взглядом на вещи, согласился со мной. Постепенно из этого возник радостный разговор, в котором ни один из нас не пытался скрыть, что каждое слово о ней нам дорого, что любую мелочь, касающуюся Эвы, лучше упомянуть два раза, чем забыть о ней. Это была словно какая-то игра, в которой два человека делятся или одаривают друг друга словами. Он снова, как много раз прежде, вспоминал годы учебы в семинарии, куда Эва, хотя и была тогда еще ребенком, приходила его навещать. Я знал все это уже так хорошо, будто сам там был. Но невольно, и не стоит даже сомневаться в том, насколько естественно, закралась мысль, что пережитое им, особенно его отношение к Эве, которое наверняка более прочно и долговечно, чем мое, все-таки невозможно сравнивать с тем, что происходит сейчас между Эвой и мной, что между нами было и еще будет, если Эва после того, как я с ней переспал, не начала или не начнет мною пренебрегать; рано или поздно она поймет, что этим я что-то испортил и сломал. Или я ошибаюсь? Изменится отношение Эвы к Йожо и мое отношение к Йожо, а значит, наверняка должно измениться и отношение Йожо к Эве…

Немного погодя, я пошел за ним в сад.

– Йожо, извини за то, что я сюда пришел, но, хотя мы сейчас так хорошо с тобой поговорили, мне все время кажется, что ты на меня сердишься. Только я никак не пойму, чем я тебя обидел. Скажи, где я сделал ошибку.

Он взглянул на меня. – О чем это ты говоришь?

– Все-таки мне кажется, что ты на меня сердишься.

– Почему?

– Я не знаю. Но если ты тоже не знаешь, почему тогда ушел?

– Я хотел немного подумать.

– Ты мог бы и в комнате подумать, я не стал бы тебе мешать.

– Ты прав. Наверное, мне захотелось побыть одному.

– Ну, если так, извини!

– Не за что извиняться! Скорее мне следовало бы сказать это. Я, наверное, просто хотел прогуляться один.

– Извини меня, Йожо!

– И ты меня извини!..

Мне показалось, он хочет, чтобы я оставил его в покое. Но уходить мне не хотелось. – Знаешь, Йожо, я хотел бы еще немного с тобой поговорить. У меня масса дел, и эта несчастная дипломная работа, а еще я хотел и французский немного подучить, хотя, кажется, к языкам у меня нет способностей. Но я собирался сказать то, что тебе, может, и неинтересно: Эва мне нравится!

Он улыбнулся и прямо посмотрел мне в глаза: – В самом деле? Это хорошо! Только раньше ты все время рассказывал про Иренку.

– Да, правда. Но сейчас дело обстоит именно так.

– Ну, значит все в порядке. Зачем ты мне об этом говоришь?

– Йожо, скоро Пасха. Я бы съездил домой. Не хочешь со мной поехать?

– Нет, не могу.

– А почему нет? Ведь мы и тут живем с тобой вместе. А мой отец – человек неплохой. И мама тоже неплохая. Я был бы рад, если бы ты тоже познакомился с моей семьей. Господи, да знаешь, сколько всего мог бы рассказать тебе мой отец и сколько – мама?

– Нет, на самом деле не могу. Я тебе благодарен, но не могу.

– Ведь, может, и я вовсе не такой уж безбожник. Я только неверующий, но люблю словацкий язык, а еще больше – историю, хотел бы учить детей. Как было бы чудесно, если бы действительно в моей жизни так сложилось: учить, объяснять им, как важно иногда прийти домой, попробовать хотя бы в праздники разрисовать яйцо или взять в руки веточку, где уже набухают почки или сыплется желтая пыльца. Может быть, это кажется тебе глупым, Йожо, но именно так я хотел бы учить их истории. Ведь у истории тоже есть свои почки. Работа учителя кажется мне самой замечательной. Даже снится иногда, что я кого-то учу, что передо мной красивые парты, и сам я хожу вдоль парт, за которыми сидят ученики, а иногда с радостью вижу и себя среди них. Но временами мне уже заранее становится тоскливо среди учеников, и я даже во сне прячусь от них со своей тоской.

– Ты что, с ума сошел?

– Нет, не сошел. Ну, пожалуйста, поедем со мной на Пасху! Знаешь, как обрадуется тебе моя мама? Почему ты не можешь поехать со мной? Поедем, поможешь моей маме разрисовывать пасхальные яички!

– В самом деле, не могу.

Выглядело все так, будто между нами полный порядок. Время от времени мне казалось, что Йожо продолжает что-то в себе сдерживать, и только маскирует это со свойственной ему непосредственностью.

Я собирался домой. И снова повторял, что он, если захочет, может поехать со мной, хотя знал, что он откажется. Я не слишком его уговаривал, поскольку все равно это было бы впустую. А потому просто пообещал привезти ему что-нибудь из дому.

– Тебе не стоит из-за меня так беспокоиться, – заметил он.

Я собрался было уже с ним попрощаться, но показалось, будто он хотел сказать мне что-то еще, но почему-то оборвал свою мысль где-то посередине.

– Хочешь что-нибудь передать? Если бы тебе захотелось…

Его реакция была мгновенной: – И не вздумай снова ехать в Бруски.

– Ты просто как маленький! Неужели подозреваешь меня… И что тебе, собственно, не нравится? Может, они были бы рады, если бы я заехал туда по дороге домой. Но раз ты не желаешь…

Я заметил, как он покраснел. Поправил рукой очки, пальцами прошелся по волосам. Нервно дернул головой. – Одно то, что ты был там недавно, показалось мне излишним. Я ведь говорил тебе однажды… – Йожо хмуро глянул на меня. Я понял, что он начинает злиться, и попытался все исправить, хотя и самому приходилось держать себя в руках.

– Хорошо. Не поеду туда. Да я и не собирался. Это я так спрашиваю, для порядка. – Однако сдержаться мне не удалось. – И сердиться тебе не на что. Кое-что я могу делать и самостоятельно. Не станешь же ты мне запрещать, если я захочу кого-нибудь навестить.

– Я говорил, что тебе незачем ездить в Бруски, а ты все-таки туда поехал. – Он покраснел еще больше и наверняка сам это почувствовал, и потому стал нервно ходить по комнате.

– Но ведь мы, кажется, все уже выяснили. Не понимаю, почему ты смотришь на это с таким предубеждением. Выходит, что я сам по себе не могу ничего решать. Но я же не маленький. И не обязан во всем с тобой соглашаться. Ты же не можешь устанавливать границы моих отношений, будь ты хоть сто раз Эвиным двоюродным братом. Если ты собираешься мной все время командовать, то я ведь и разозлиться могу.

Он остановился посреди комнаты: – Это все-таки моя двоюродная сестра! Я тебя с ней познакомил. Хочешь ты или нет, а это и мое дело тоже. И я не желаю, чтобы ты с ней встречался.

– Нет, позволь! Как мне помнится, я тебе не говорил, что питаю к ней больший интерес, чем к другим женщинам, с которыми встречаюсь, но как бы то ни было, должен сказать, что ни в этом, ни в подобных вопросах слушаться тебя не намерен. Выбрось это из головы! Тебе не кажется, что если бы Эва узнала о твоих взглядах и поведении, то тоже могла бы рассердиться?

– Мои взгляды сюда не приплетай!

– А почему бы и нет?! Ты все время пытаешься меня поучать и на что-то мне указывать, а мне нельзя упоминать о твоих взглядах?! Ты же или говоришь о чем-то, что связано с твоими взглядами и, следовательно, ими обусловлено, или болтаешь попусту и злишься на то, что я не проявляю должного уважения к твоим претензиям. Хочу тебя заверить, что и теперь, и впредь я буду руководствоваться собственным умом, нравится тебе это или нет.

– Ты дурак! – закричал он. – Да ради бога, можешь делать, что хочешь. Бегай за ней! Но не кажется ли тебе, что это неприлично? Поезжай к ней! Поезжай! Только в следующий раз на меня уж не ссылайся! – Он снова быстрыми шагами прошелся по комнате, а потом, когда, казалось, снова успокоился, остановился у тумбочки и начал аккуратно складывать на ней свои вещи. – Ввиду данных обстоятельств мне здесь делать нечего. Сегодня же все соберу и уйду. Для меня здесь все кончено. Что я здесь прожил, постараюсь как-нибудь возместить и смогу спокойно уйти. Все, что я тебе должен, в обозримом времени пришлю. Поезжай в Бруски, скажи им, что я от тебя съехал, что мы не смогли ужиться вместе.

– Ты с ума сошел! Чем я тебе не угодил? Я же сказал, что в Бруски не поеду, но все-таки мне хотелось выразить и свое мнение. Разве тебе не по душе то, что я люблю Эву? Йожо, ведь и ты ее любишь. Думаешь, для меня не лучше было бы поехать в Бруски вместе с тобой? И я не чувствую за собой никакой вины. Эва – хорошая девушка. Я уважаю ее больше, чем любого другого человека. А то, что я говорил минуту назад, было глупо. И вся эта наша ссора случилась из-за того, только не обижайся, пожалуйста, что ты как будто ревнуешь. Но почему, Йожо? Почему тебе обязательно надо ревновать? Ты же с ней никогда не будешь встречаться. Рано или поздно тебе все равно придется смириться с мыслью, что кто-то на ней женится. Или ты предпочел бы, чтобы она ушла в монастырь? Монастырей уже нет, ты это лучше меня знаешь, да ей и не место в монастыре. Так скажи, что ты против меня имеешь? Я встречался с ней… Ты ведь знаешь… Мне уже пора идти, а то на автобус опоздаю. Давай не будем ссориться сейчас, накануне праздников. Будь здоров, Йожо! – я подал ему руку. И он неохотно, как мне показалось, протянул мне свою.