Текст книги "Орнамент"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц)

Но Эву я буду вспоминать чаще. Ведь и с Йожо мы часто о ней говорим. Она сказала мне, что приедет нас повидать, и мы оба стали готовиться к ее визиту. Йожо постирал рубашку и носки, тщательно почистил щеткой и погладил брюки, даже жирное пятно с моего, а теперь уже с его зимнего пальто ненадолго исчезло. Комната изменилась до неузнаваемости. Мы отмыли пол, потом я сбегал к хозяйке и одолжил ковер, которым мы хотели прикрыть прожженное пятно у печки – память о ком? О мастере-жестянщике? Хозяйка говорила, что это была его комната, но в том, что он прожег пол, жестянщик никогда не хотел признаваться. Пусть покоится в мире! Из корчмы я принес аспарагус в горшке, и мы долго гадали, куда его поставить, потом пришла хозяйка, водрузила его на высокий гардероб, прислонила к нему образок с каким-то малоизвестным у нас святым, которого ни один из нас не мог идентифицировать, по обе стороны поставила подсвечники, и гардероб превратился в домашний алтарь. С этой минуты мы стали разговаривать чуть тише, как какие-нибудь мастера, что реставрируют в церкви икону, или как во время богослужения разговаривают причетник с министрантом.

На другой день было воскресенье. Мы побрились, а потом каждую минуту по очереди ходили в прихожую, где висело зеркало, хотели в него посмотреться, причем ни разу возле него не встретились, словно ходили туда по секрету друг от друга. Хозяйка подарила нам полную миску яблок. Мы поблагодарили, и я сказал, что сбегаю еще в корчму, куплю бутылку вина.

– Нет, вино не покупайте! – стала отговаривать нас хозяйка.

Она побежала к себе и принесла бутылку паленки. – Попробуйте – принялась она угощать нас.

Мы попробовали, потом похвалили: алкоголь ударил нам в нос, а у Йожо даже на миг перехватило дыхание и на глаза навернулись слезы. – Крепкая, прямо экразит! – хохотала хозяйка.

– Крепкая, – подтвердил я.

Когда она ушла, мы хвалили уже меньше, я говорил Йожо, что напиток этот слова доброго не стоит, нечего было за него и благодарить. Хозяйка нас объегорила. Завтра придет еще, будет требовать деньги. Йожо сказал, что эта паленка чем-то отдает. Я угадал: – Отрубями.

Мы выпили еще по рюмочке, потом я пошел прогуляться, чтобы Йожо хоть минуту побыл в тишине, чтобы хоть в воскресенье он мог спокойно помолиться.

Я отправился на площадь Борша. Было холодно, летали редкие снежинки. Автобус подъехал, но Эва из него не вышла. Плохое начало! Теперь могу дожидаться здесь хоть до Судного дня. На улице торчать не буду, пойду где-нибудь присяду. Неподалеку отсюда недавно открыли новое кафе, пани Ярка должна была получить там место, но кто-то у нее его перехватил. Пойду, загляну туда. Завтра или послезавтра скажу пани Ярке, что ей не о чем жалеть. Или лучше вернуться, сказать Йожо, что пока ничего нового? Пусть сам догадается. Сегодня воскресенье, он может спокойно помолиться. Утром выпил стаканчик, и теперь ему наверняка приятно предаваться благим размышлениям. Он мог бы пока и мессу отслужить. Действительно! Кто знает, чем он занимается, когда меня нет дома? Может, он проводит богослужения? Надо будет раздобыть какого-нибудь церковного вина, пусть попробует отслужить мессу. А я буду при нем домашним причетником. Хорошо звучит: Матей Гоз, домашний причетник.

Кафе оказалось закрыто. Этого можно было ожидать. Я в сердцах машу рукой или делаю нечто подобное… Да мог бы и рукой махнуть, если бы захотел. Все это происходило уже давно. Человек не может помнить всякую ерунду. Иногда мне кажется, что я все выдумываю, и мне это вполне по душе. Но тогда кафе было на самом деле закрыто, и досадно было, что придется дожидаться на улице. Я побрел к Боршу и стал внимательно изучать расписание автобусов, хотя уже смотрел его на неделе. Ничего не поделаешь, надо ждать следующего автобуса. Это время мне следовало бы чем-то заполнить, я мог бы рассказать о том, как падал снег, но сейчас мне кажется, что снега было мало. Я не говорю о старом, старого снега достаточно, нет, я говорю о новом, о том снеге, который шел в тот момент или тем временем идти перестал. Город был весь белый, и люди, спешившие в церковь, были одеты по-праздничному. Некоторые стояли снаружи. Всегда найдутся такие, что стоят у Господа Бога в дверях, хотят иметь с ним хорошие отношения, хотят услышать слово Божье, но в то же время хотят видеть и то, что творится на улице, а если кто-то нуждается в помощи, ну, скажем, не может завести машину, он тут же обращает свой взор на храм, и слуги Божьи подходят, помогают подтолкнуть. Потом обтирают руки платками, вынутыми из праздничных брюк, и возвращаются, чтобы попрощаться с Господом Богом, поскольку тем временем из репродуктора над главным входом раздается Ite missa est! Эти слова адресованы всей площади. Народ крестится и спешит за стол, к мясному супу. Причетник, звонарь, казначей и несколько самых набожных выходят из церкви последними, каждый уносит домой громничную свечку. Городок благоухает ладаном, но люди очень осторожно вдыхают в себя воздух, никто не хочет простудиться.

Мимо Борша плетется заспанный цыган, наверняка всю ночь играл на свадьбе. Цыган боится громнички.

Вот уже и следующий автобус. Прихожане из пригородов (маленький городок тоже имеет свои пригороды) напирают, словно собираясь опрокинуть автобус, то здесь, то там мелькают над головами свечки, толпа как будто поджидает и собирается поколотить тех, кто выходит. Эва не приехала. Приедет уже после обеда? Нет, вряд ли. Я слегка сердит. Было бы даже неестественно, если бы я хоть немного не рассердился. Быть сердитым в такой ситуации полагается. Иду сообщить Йожо, как обстоят дела. Его ведь это касается больше, чем меня. Не надо, чтобы он видел на моем лице слишком уж большое разочарование. Приезд Эвы ничего для меня не значит. Я ничего особенного от него и не ожидал. Так ему и скажу. Эва собиралась приехать к нему, а не ко мне. А может, она еще и приедет. Вполне вероятно, что приедет.

Подойдя к окну, я свистнул, но Йожо не услышал меня или не пожелал услышать. Я взбежал наверх. Он вышел на лестницу с молитвенником в руке.

– Не приехала?

Я кручу головой. Что тут говорить. Йожо спешит назад в комнату, наверняка хочет помолиться. Я иду за ним. Надо бы чего-нибудь съесть. Хотелось бы съесть чего-нибудь теплого. Только вот мы сегодня ничего не готовили. Из-за этого визита забыли про еду. Пойду к пани Ярке. – Что у вас сегодня на обед?

Видите, как бегут вперед мысли? Сегодня – тогда и сегодня – сегодня. В данный момент. Тогда мне захотелось говяжьего супа, а сегодня могу сказать, какой у него был вкус. Вкус, обусловленный моим многолетним опытом, и вкус как естественное свойство говяжьего супа, по которому даже слепой может отличить его от фасолевого. Когда я ем говяжий суп, то чувствую у себя во рту нечто говяжье. Мне представляется образ, я не утверждаю, что всякий раз, но все же – образ коровы, которая могла бы еще долго давать молоко и произвести на свет миленьких теляток. Я смотрю на теляток, и в моих глазах появляется что-то телячье. Я мог бы повернуть это по-другому и сказать, что телятки смотрят на меня, однако читателю уже наверняка опротивело мое нахальство, поэтому поворачиваюсь, я мог бы сказать – к нему, если бы читатель не принял это за оскорбление, лучше скажу – поворачиваюсь к себе, погружаюсь в себя, хочу найти в себе себя прошлого и себя будущего, себя в свойствах, себя в своем зрении, себя в мыслях и делах. Скажу так: У Матея Гоза вся его история еще впереди. Он будет смеяться, будет негодовать, невзначай кого-нибудь пнет или будет жаловаться, что кто-то пнул его. Не знает он одного – удастся ли ему когда-нибудь поумнеть. Матей Гоз уже пожил на этом свете. Он не стар, но и не очень молод. Про ум его никто не спрашивал, но ему вдруг захотелось узнать, как обстоят дела с его умом. Но не будем обгонять события! «Если хочешь быть достойным человеком, – говаривал мой отец, – никогда не забывай о своем детстве!». Или: «Не забывай, что твоя фамилия – Гоз!» Ага! Знаем, чего мы должны держаться! Матей Гоз! Сыночек! Единственный! Внучек! «Не забудьте зайти к Бубничу, я заказала у него для Матея сапоги!» Матей Гоз в сапогах. Матей Гоз без сапог. Матей Гоз – как горн, который придает торжественность любому студенческому собранию. Матей Гоз в казенных резиновых сапогах на строительстве «Трассы молодежи». Матей Гоз в университете. Дома. В парке. На улице. В 1953 году от Рождества Христова на празднике Громницы в 85-ти шагах от памятника Урбану Воршу, заколоченного досками. 172 метра над уровнем моря. Точное время: 12.45. Шел снег. Взгляд издалека: 1970 год от Рождества Христова, 2-го апреля, в 15.25. Моросило. Завтра, а сегодня – это уже вчера (это надо понимать так, что писатель просидел над этими строчками несколько дней), настоящий февральский день, метель и сугробы. Сегодня: 4-го апреля 1970 года, 9.48. 25-я годовщина освобождения Братиславы, ясный солнечный день. На улице снега по колено.

Я сказал (семнадцать лет назад), что пойду к пани Ярке, но перед этим забежал еще раз на площадь Борша посмотреть, не приехала ли Эва автобусом в 12.45. Не приехала. Оттуда я отправился по улице Купецкого до Ветерной, заглянуть в корчму, не работает ли, случайно, в свою смену пани Ярка. Ее не было. В корчме, поскольку люди не любят сбегать с воскресного домашнего обеда, было всего пять-шесть посетителей. Коллеге Ярки некого было обслуживать. Ей хотелось со мной посплетничать, но я был очень голоден и нетерпеливо переминался с ноги на ногу, намекая, что мне некогда. Она сказала, что пани Ярка точит на меня зуб, сердится за тот аспарагус, который я позаимствовал у них несколько дней назад.

– Да я вам его верну.

– Ну, да. Только пани Ярка сказала, что без ее разрешения я не должна была ничего вам давать, вы, говорит, и так ничего не заслуживаете, потому что ходите сюда только когда вам что-нибудь нужно.

– А когда мне еще ходить? Когда мне ничего не нужно, я сижу дома и занимаюсь.

– Ну, да. Только пани Ярка сказала, что раньше вам тоже надо было заниматься, но тогда вы все-таки находили время. Через несколько месяцев закончите учебу и потом, говорит, ни с кем и знаться не захотите.

– Я пойду к ней.

– Погодите! Я хотела вам еще передать, что пани Ярка сказала… – но тут ей пришлось обслужить посетителя. Заодно она спросила и у меня, не хочу ли я пива, я ответил, что нет, но еще немного постоял, чтобы не выглядело так, будто я убегаю из-за ее болтовни. И обрадовался, что мужчине, который нас прервал, захотелось выпить пива и рюмку водки возле барной стойки. Он спросил у корчмарки что-то, о чем я узнал только то, что этого чего-то было достаточно.

Мужчина: – Ну, и как, было оно? Было?

Корчмарка глянула на меня и промолвила: – Сколько нам его надо было, столько мы и взяли.

Много они взяли или мало, этого я уже не узнал, но распрощался с ними сердечно, так что обоим должно было быть понятно, как я за них рад.

Пани Ярка ругать меня не стала. У нее было хорошее настроение, что я сразу же заметил. Завтра по календарю – Блажей, у дедули будут именины. Ярка хотела отмечать их уже сегодня, но дедуля – ни в какую.

– И правда! Завтра же Блажей. А я совсем было забыл.

– Можете даже и не говорить! Про дедулю вы забыли, а про других-то нет. – Она тут же поправилась. – Про всех вы забываете. Для вас никого на свете нету, одна только эта к… – она произнесла только первую букву, а я должен был додумать остальное.

Дедуля – он уже пообедал и прочищал себе уши, в этот самый момент как раз меняя ватку – сразу же понял, о чем речь, он чуть приподнялся, втянул в себя воздух, потом обеими руками схватился за уши и писклявым голосом закончил слово: – …урва.

Пани Ярка расхохоталась.

– Я тебе удивляюсь! – сердился ее муж.

Бабушка мыла посуду и мокрой тряпкой влепила дедуле затрещину.

Яркин муж тоже обратился к нему: – У вас же уши еще больше, – сказал он.

– Больше, чем у кого? – спросил дедуля.

Яркин муж только покачал головой. Потом повернулся ко мне и предложил пойти с ним в комнату, сыграть в карты.

– Дедуля, так как же быть с именинами? – не оставляла его в покое Ярка.

– Блажей будет только завтра.

Ярка уверяла, что другие люди празднуют именины или дни рождения на день раньше, но дедуля сказал, что это его именины – ему и решать. Не будет же он праздновать Блажея на Громницы. Каждый должен знать, что полагается, а что нет. Выпить мы можем и сегодня, но два праздника смешивать не будем.

Мы перешли в комнату. Яркина мать поставила передо мной тарелку говяжьего супа. Мне показалось, что в нем сварили много овощей, особенно моркови, и поэтому суп был сладковатым, кому-то это могло бы и не понравиться, но мне морковь вполне по вкусу. Хуже, если в суп положат слишком много сельдерея или кусок деревянистой кольраби, или половину капустной головки, что щедрые хозяйки порой себе позволяют, а Матей Гоз или кто-нибудь другой, кто в таких вещах разбирается, вдруг найдет эту капустную головку, даже если хозяйка суп ему процедила, крутит ее на тарелке, перебирает ложкой капустные листья, чтобы найти там кочерыжку и сказать: – Послушайте, вот это вы мне в суп не кладите. – Такому едоку, конечно, трудно угодить, если сам он не хочет, чтобы ему угодили. К счастью, Матей Гоз не столь придирчив. Смешно было бы считать такое свойство характера придирчивостью. И удивляться этому не следует, как не следует удивляться астроному, который не может довольствоваться видом Венеры или Туманности Андромеды, а хочет наблюдать за всеми звездами и созвездиями, огнями и огнищами, туманностями и туманами, хочет знать и то, чем небосвод приправлен. А Матей Гоз хочет увидеть кочерыжку. Это не очень-то умно, но и не слишком глупо, через кочерыжку мы можем потихоньку перейти к корню или ближе к семени, в котором заключено будущее капустной головки и даже возможное будущее будущих семян. Поумнеть мы не поумнели. Все выглядит так, будто я никак не могу доесть предложенный мне воскресный суп или никак не могу замолчать то, что сегодня уже 4-е апреля 1970 года. Утром светило солнце, а после обеда снова идет снег. Природа сама может над собой посмеяться, а если не получается иначе, посмеется с моей помощью. Так легко мне было говорить о громничном воскресенье семнадцатилетней давности, легко уже и потому, что обычные будни бывают порой более воскресными, чем воскресенье. Устрою себе воскресенье, когда захочу. Кто-то испортил мне воскресенье. А я не могу представить себе жизни без воскресений. В воскресенье общегосударственная трудовая смена. Воскресенье перенесли на какой-то другой день, скажем, на вторник. Я не был в воскресенье на занятиях. Почему ты не пришел в воскресенье на занятия? Я не мог прийти, поскольку было воскресенье. А мы уже не воскресничаем. Однажды в воскресенье мать Ярки угостила меня воскресным супом. Она угостила меня и говядиной с картошкой. Столько предложений лезет ко мне на бумагу, нужно как следует постараться, чтобы отбиться от них. Бабушка говорила: – Если хотите, я дам вам мяса с хреном. А если хотите, могу вам дать мяса с картошкой и к нему немного капусты. – Дайте мне, что хотите! Немного хрена, кусок мяса и немного капусты. А если найдете на кухне еще чего-нибудь, что можно съесть, положите и это, поскольку мне надо поскорее закончить этот абзац. Я мог бы напридумывать множество всяких блюд, но человек я скромный, слишком уж у чужих людей не нахальничаю и не распоряжаюсь, мол, дайте мне еще того, да еще этого.

Я уже пообедал, мог бы поблагодарить и уйти, если бы Яркиному мужу, как обычно, не захотелось сыграть в карты. Потом к нам подсел дедуля, а вслед за ним и пани Ярка. Но сначала она включила радио, чтобы нам было весело и чтобы добавить игре живости. Целый час мы слушали духовую музыку, песни и марши Карела Вацека, Кмоха, Валдауфа и Карола Падивого. Вот это да! Целый час, а может, всю жизнь. Я еще как следует и не родился, а отец уже играл мне на эуфониуме. Я закричал, и он, не зная, как еще проявить свою радость, приложил к губам мундштук и искал терцию для духовых, а мама – ну, мама – это мама, – она забыла про боль, видя, как мужчины радуются. Каждый отец думает, что у него родился необыкновенный ребенок; мой тоже; ему хотелось это необыкновенное во мне как можно раньше пробудить, выманить из меня наружу и показать миру; он часто присаживался на корточки или склонялся возле колыбели и играл, играл, а из инструмента, словно из какого-то волшебного клубка, разматывались желтые и розовые волокна, они вытягивались из сверкающего инструмента, на который падал из окна солнечный свет, он ломался, переливался искрами, мама смеялась, а бабушка за жужжащей прялкой пела: «… Она вся во шелку-у-у, ой, платье длинно на моей милой из шелку-у-у…» Ноги мои стали крепче, я уже мог, – правда, если бабушка забывала запереть на крючок калитку, – убежать на гумно, где для меня каждый раз падало на тропинку пять-шесть медовых груш; я быстро подбирал их и спешил дальше; ящерка грелась на солнце; у хомяка из-за щек брызгало зерно; сквозь пшеничные колосья с поля видна была раскачанная, разволнованная, разгоряченная, развеселенная колоколами Трнава, куда женщины из Цифера, Болераза, Горних и Дольних Орешан, Модранки, Завара, Траковиц – из всех этих деревень приезжали продавать белое и желтое полотно, расшитое желтыми и розовыми нитками.

Однако отец понял, что духовик из меня не получится. Понапрасну он заставлял меня петь и пытался поддержать меня терцией, я съезжал на кварту и карабкался еще выше, если голос меня не слушался, отскакивал назад; хорошо шли у меня дела в пентатонике, я запросто проскакивал хиатус, прялка жужжала, бабушка хлопала в ладоши, а мама смеялась. Яркин муж: – Масть! – Дедуля собрался объявить пики, но сначала ему пришлось оглянуться, поскольку его жена, Яркина мать, лицо мне постороннее, хотя я по дружбе называю ее бабушка, несмотря на то, что тем самым вношу в повествование сумятицу, неожиданно у меня оказываются две бабушки, одна родная, другая неродная, разбила на кухне рюмку. Пока она выметает осколки, я могу поговорить о том, как отец начал быть мною недоволен; он просил, приказывал, льстил и угрожал, что вправит мне мозги, вобьет терцию мне в голову, приму и терцию или приму и сексту, желтую и розовую нитку; желтую – петь, розовую – слушать, радоваться, что два цвета обнимаются, ведь это так легко, это сможет и мама, и бабушка, хотя одна мешает заправку, а другая крутит веретено, пение вьется: «…Она вся во шелку-у-у, ой, платье длинно на моей милой из шелку-у-у…» Бабушка, она уже вымела осколки, пришла к нам в комнату и спросила, не хочет ли кто из нас бисквит. Сегодня, 5-го апреля 1970 года, я бы от бисквита не отказался, но тогда у меня в желудке был порядочный кусок говядины и штук шесть вареных картофелин, поэтому я попросил налить мне вина, чтобы дедуля и Яркин муж могли со мной чокнуться, и чтобы мне было о чем спустя годы вспомнить. Но какой же у меня тут беспорядок. Все время впутываю сюда сегодняшний день, мне его тоже хотелось бы расшить нитками, словно я все еще только играю или словно даже спустя годы все еще хочу поступать наперекор своему отцу. Отец говорил: «Сосредоточься, малый!» И я действительно сосредоточивался. Начинаю: «…Она вся во шелку-у-у…» Бабушка вступает с прялкой. Яркин муж кричит: «Масть!» Мама и пани Ярка начинают смеяться. Яркина мать на радостях бросает на пол еще одну рюмку. Только отец все никак не может включиться в эту полифонию со своим инструментом. Он рассердится на нас или недовольно произнесет: «Давайте-ка все это бросим!» Но ведь у нас здесь сюжет в самом разгаре, с ним что-то нужно делать. Лучше вложим эту фразу в уста кого-нибудь другого.

Пани Ярка: – Давайте-ка все это бросим! Лучше пойдем проведаем Йожко Патуца.

Сейчас-то мне все равно, но тогда я этих слов испугался. Испугался, потому что пани Ярка произнесла их как нечто само собой разумеющееся, а все члены ее семьи точно так же их и восприняли. И сразу же стали собираться. Дедуля пристегнул деревянную ногу и сердито скакал из комнаты на кухню и обратно, ругая всех, поскольку не мог найти свою парадную шляпу. Бабушка спросила: – Я возьму этот бисквит?

Яркин муж вскинулся на нее: – Дайте-ка его сюда! Я его во двор выкину!

Дедуля уже нашел шляпу, снял с вешалки палку и был готов к выходу. – Пошли! – скомандовал он.

Получается, что вместо Эвы я приведу к Йожо всю эту честную компанию? Я намекнул им, что Йожо это может и не понравиться. Но никто меня не слушал.

А ведь действительно! Йожо очень перепугался. Кроме меня он знал только дедулю и пани Ярку. Вслед за ними ввалился Яркин муж, бросаясь ему в глаза своей зубастой улыбкой. Мне даже не пришлось их друг другу представлять.

Йожо извинился за то, что держит в руке огрызок, он как раз доедал яблоко.

– Огрызок? – рассмеялся Яркин муж. – Я же у вас его не отбираю. Разве нет? – повернулся он ко мне.

– Пан Патуцик, вот, пожалуйста! – бабушка поставила на стол тарелку с нарезанным бисквитом.

– Да идите вы с этим! – говорил Яркин муж. – Бутылку надо было принести.

– А вы не взяли? – дернулся дедуля.

– Тебе-то больше всех надо, – цыкнула на него бабушка.

– Ей-богу, я ей врежу! – замахнулся тот палкой.

Я хотел было объяснить Йожо, что я их сюда не тянул, они просто за мной увязались, прямо-таки даже притащили меня сюда. Но он и так успокоился. Достал самогонку, потом побежал к хозяйке одолжить рюмки, поскольку у нас их было всего три. И вскоре вернулся.

За ним по пятам шла и хозяйка. В руке у нее была кружка. Яркин муж заглянул в нее. – Что это вы хлещете? – поинтересовался он у хозяйки.

Прозвучало это грубо, но хозяйка не обиделась. – Глотните-ка чуток! – она сунула кружку ему под нос.

– Чай?

Она кивнула.

Дедуля сказал: – Плесните-ка ей туда!

Йожо плеснул ей в кружку немного самогонки.

Вскоре все мы развеселились. Точнее так: веселые мы уже пришли, а теперь совсем уж разгулялись. Дедуля махал над нашими головами палкой, хотел нас как-нибудь утихомирить. – Помолчите минуту! Хочу рассказать вам один случай.

– А я расскажу анекдот, – требовала слова и хозяйка.

– Имейте же совесть, – не поддавался дедуля. – Я хочу рассказать вам один случай. Когда закончу, тогда и вы можете говорить, что захочется. Ну, слушайте! – и он начал чесать в затылке. – Вот нелегкая! Я уже и забыл!

– Дедуля, вспоминайте, – подбадривала его пани Ярка.

– Хм! – ухмыльнулась бабушка. – И сказать-то ему нечего, а он слово берет.

– Дедуля, сосредоточьтесь! – продолжала подбадривать его пани Ярка.

– Хватит! – отрезал дедуля. – Когда мне было… Это неважно, достаточно того, что было это давно. Иду я, и вдруг навстречу лиса. Была у нас тогда собака, так я натравил ее на лису, а она ее и схватила. Собака была не маленькая, а такая порядочная, маленькая бы с лисой не справилась. Хотел я об этом написать, но все мне советовали поручить это дело кому-нибудь другому. Хорошо. Оделся я и пошел. Ну, раз я оделся, это значит – пошел в Братиславу. Прихожу в одну редакцию, говорю: так и так, моя собака задушила лису, хочу, чтобы вы напечатали про это в газете, поскольку про лису каждому интересно почитать. Ведь сколько поговорок про нее. А они, мол, в этом ничего такого нет. Как же нет? Я же говорю: моя собака задушила лису. Они – а что тут такого? Ну, ничего, раз вы такие умные. Скажите еще, что я все это выдумал. И такие люди хотят еще что-то написать? Ведь уже одного того достаточно, что я пришел в Братиславу пешком. Читай после этого газеты!

– А что дальше?

– Что?

– Что было дальше?

– Ничего. Я хотел только, чтоб вы знали, что я им сказал.

– Вот дурень! – бабушка глянула на него с упреком.

– И ведь что всего интереснее… – он хотел добавить что-то еще, но Ярка его прервала.

– Погодите, дедуля, сейчас очередь другого.

– Я расскажу вам анекдот, – вызвалась хозяйка.

– Йожко, попробуйте этот бисквит, – бабушка принялась угощать Йожо своей стряпней.

– Чего боитесь? – повернулся к нему и Яркин муж. Он потянулся к тарелке, взял кусок пирога и мигом его проглотил.

– Ах, да какой же он желтенький, – заметила хозяйка. Она сразу оживилась. – Это от свежих яиц! – и уставилась на тарелку.

Бабушка подтвердила.

А хозяйка: – Я должна это попробовать.

Вместе с ней протянул руку к тарелке и Йожо.

– А-я-яй, какой вкусный! – нахваливала хозяйка. – Это вы сами испекли?

Бабушка снова кивнула. – Такого вкусного бисквита я давно не едала, – призналась хозяйка в надежде взять еще один кусочек.

– Матько, плесни мне еще немного! – толкнул меня в бок дедуля.

– Ты уж и так налакался, – отозвалась бабушка, но дедуля не обращал внимания.

Хозяйка подсела к ней и стала говорить о бисквите. Бабушка слушала ее вполуха, примечая и то, что говорили остальные. Когда тарелка опустела, она потянулась за ней, собрала с нее крошки и бросила себе в рот.

Пани Ярка наклонилась ко мне, хотела вместе со мной спеть. Я стал отговариваться, а тем временем нас опередил ее муж. Бабушка сперва хмурилась, не понятно, отчего – то ли от пения своего зятя, то ли от речей хозяйки. Иногда она кивала головой, но хозяйка не могла быть уверена в том, что это относится к ней, поэтому вскоре повернулась к Яркиному мужу и поддержала его пение гнусавой терцией. Загудел и дедуля. Бабушку это насторожило, правда, лишь на несколько секунд, а потом она смеялась вместе с остальными. Дедуля все больше оживлялся. Когда пришла очередь его любимой песни, он отстегнул деревянную ногу и стал ею дубасить по нашему домашнему алтарю. Бабушка вырвала у него ногу и – бац ему по спине. Но даже это его не остановило. Он принялся колотить по гардеробу обеими руками, а когда песня закончилась, затянул ее снова: «Дверь моя кленовая, отворись сама…»

Когда они уходили, все было перевернуто вверх дном. Ярка успокаивала Йожо: – Не бойтесь, Йожко, ваша двоюродная сестричка приедет в другой раз.

– Пускай пока другую себе найдет, – отозвался ее муж. – А что такого? – повернулся он ко мне.

– Это мои мальчики, – прижимала нас к груди хозяйка. Она смеялась, и изо рта у нее разило тухлыми отрубями.

13

Эва приехала навестить нас после Громниц. Я как раз разговаривал во дворе с хозяйкой, когда кто-то – мы оба сразу же это заметили, но не могли знать, что это она, Эва, – повернул ручку, а поскольку было закрыто на ключ, то постучал в ворота. Я пошел открывать.

– Добрый день! – поздоровалась Эва. Она стала снимать перчатку, видимо, хотела подать мне руку, но я вдруг начал сыпать словами и энергично жестикулировать, так что мы даже не смогли как следует поприветствовать друг друга. Потом мне пришло на ум, что наверняка выгляжу глупо, так егозя и ойкая перед ней, ведь она приехала не ко мне, а к Йожо. К счастью, она тоже была рада, смеялась, не обращала внимания на то, что я говорю, и не искала в моих словах и фразах какого-то смысла. Наконец, я слегка опомнился: – Заходи, пожалуйста!

Хозяйка все еще стояла во дворе. Эва не знала, надо ли к ней подходить, но увидев, что я не подхожу, только поздоровалась, кивнула головой и пошла дальше. В прихожей она остановилась, потянула носом и спросила: – Чем это у вас тут несет?

Я объяснил ей, что хозяйка держит под лестницей бочонок с квашеной капустой, но Эва уже заметила Йожо и побежала к нему вверх по лестнице. Я прошел мимо них в комнату. Они радостно жали друг другу руки. Потом зашли вслед за мной, Эва хотела поздороваться еще раз; подходила то к одному, то к другому, заполнив собой всю комнату. Йожо она говорила: – Ты здесь, как на каникулах! – Потом обратилась ко мне и стала выговаривать, почему я ее не встретил.

– Ты же должна была приехать раньше, а на сегодня мы не договаривались.

– Ладно, ничего, – смягчилась она. – Главное, что я вас нашла.

Она сняла пальто и снова принялась носиться по комнате. Вскоре обнаружила, что наш стол стоит прямо в проходе, и нам пришлось срочно его переставлять. Через минуту мы уже двигали домашний алтарь. Больше всех старалась Эва, поскольку мы сначала не понимали, чего она от нас хочет.

– Боже мой! – вздыхала она. – Сколько же работы с этими недотепами-мужчинами!

Через полчаса мы сидели возле печки, оглядываясь кругом, но улучшать уже было нечего. Комната показалась нам более просторной и уютной.

– Ой, а ведь я вам столько всего привезла! – спохватилась Эва и снова вскочила. Она поставила на стол сумку, достала из нее сначала рубашку, потом яблоки, пирог, два лимона. – А это послал Рудо. – Она вытащила банку меда.

Йожо встал. – Рудо? А как у него дела?

– В прошлом году работал в сельхозкооперативе. Сейчас всю зиму сидит дома и никого не слушается.

Йожо взял у нее банку и стал смотреть на мед, в котором виднелись кусочки пчелиного воска. – Может, он плохо себя чувствует. Его не слишком работой нагружают?

Эва отвечала, что нет, в кооперативе никто особенно не надрывается. Йожо открыл банку, сунул туда палец и облизнул.

Эва глядела на него; и когда он облизнул палец, сделала глоток вместе с ним. Некоторое время он морщился, будто у него во рту что-то щипало. Потом облизнул губы, достал носовой платок и вытер им рот и подбородок.

– Сколько же у него ульев? – спросил он.

– Шесть. Точнее, уже только два, четыре он продал.

– А на флейте играет? – продолжал расспрашивать о брате Йожо.

– Да. Играет, – отвечала Эва. – У него новая флейта. Я заходила к вашим, и на праздники тоже, но его не было дома, пошел с мужиками по деревне играть. Мама все так же, – говорила она о матери Йожо. – Летом ей было немного лучше. Два раза ходила на виноградник, в Чинишек, лозы подвязать. Но потом с трудом до дому добрела.

Заметив, что я закуриваю сигарету, она в шутку попросила угостить и ее. Йожо удивленно спросил: – Ты куришь?

– Не курю. Но сейчас хочу попробовать. – И действительно взяла сигарету и прикурила от моей спички.

Беседа продолжалась. Эва рассказала, что два года назад решила поступить на заочное обучение и теперь готовится к экзаменам. Хотела взять с собой учебники, но забыла. Жаль! Могла бы позаниматься в поезде и в Трнаве на вокзале, пока ждала автобус. – Ну, ничего, – заметила она. – Час или два меня все равно не спасли бы.

Вечером я отправился ее провожать. Йожо шел за нами до самых ворот. Эва долго с ним прощалась и все время повторяла, чтобы он был осторожен. Говорила, что позднее, возможно, в мае или в июне снова приедет нас повидать. Выберет какое-нибудь неприметное время, так что нам не стоит бояться ее визита.

– Правда, до той поры Матей Гоз еще поедет навестить родителей и наверняка заглянет к нам, – сказала она.

Мы все втроем над этим посмеялись. Она еще раз пожала Йожо руку и два раза поцеловала.