Текст книги "Орнамент"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 13 страниц)

– Он там быть не обязан.

– Он и не может. Не очень-то набожный. Какой-то ненормальный. Я смотрела за ним в замочную скважину. Вас не было дома, а он служил мессу. Я сразу поняла: или он священник, или у него ум за разум заходит. В руке держал хлеб, вот так его крестил, а потом ни с того, ни с сего сел и мессу не закончил. Что это за священник! Был бы он настоящий, так служил бы мессу в церкви, а не тут вот с хлебом, который до этого я своими руками хватала, поскольку вы купить забыли, а он пришел и у меня его выпросил. Вот! Теперь хоть будете знать. Ну, скажите, почему он не ходил в церковь? Даже по воскресеньям. Наверняка его выгнали.

– Вы глупости говорите.

– И пусть.

– Он действующий священник.

– Ага! Действующий! Раз он действующий, значит, свихнулся.

– Не свихнулся! По-вашему, так каждый может свихнуться. А он уже два года скрывается.

– Он?

– Скрывается от ареста.

– Да вы что?! – Она перепугалась: – Господи! Еще и нас во что-нибудь втянет.

– Не причитайте! Мы должны узнать, что с ним!

– Пан Гоз, вы серьезно? Господи! Вот ведь какой проходимец! Наплачемся еще из-за него.

– Лучше не пугайте!

– Этот человек свихнулся. Пан Гоз, я так и знала, что он что-нибудь натворил.

– Да ничего он не натворил. Его хотели посадить, как сажали других священников. А ему удалось сбежать.

– Бедненький! И такой молодой! Но я все равно сразу подумала, что он легкомысленный. Вот увидите, он еще и нас во что-нибудь впутает.

– Не бойтесь! Пока ничего не случилось. Может, он на самом деле куда-то уехал. Пойду, еще кое-где поспрашиваю.

– Господи! Идите и быстрее возвращайтесь. Такого страху на нас нагнать, вы только подумайте! Пан Гоз, если что, я ничего не знаю. Это был ваш приятель. А я вашими знакомыми не интересуюсь. Господи!

В комнате я снова оглядел знакомые предметы. Мне не хотелось верить, что Йожо просто так, ни с того, ни с сего исчез и никому ничего не сказал. Если уж он не уведомил о своем уходе хозяйку, тогда где-то здесь наверняка должна быть записка, хоть клочок бумаги, на котором он, пусть наскоро, но что-нибудь да нацарапал. Не взяла ли его хозяйка и не выбросила ли вместе с мусором? Если бы это было так, то она наверняка принесла бы его сюда, поскольку перепугалась еще больше, чем я, и обшарила все, что только можно. Мы вместе заглянули под стол и под кровать, не сдуло ли его туда сквозняком, и в мусоре вместе покопались, а она все твердила, что никакой бумажки из комнаты не выносила. Было ясно, что он рано или поздно вернется, а может, передаст мне через кого-нибудь, где он сейчас, поскольку тут остались все его вещи, он взял с собой только молитвенник.

Вероятно, он, в самом деле, поехал кого-нибудь навестить, собирался вернуться раньше, чем я, но что-то ему помешало, может, заболел или, кто знает, по какой-то причине не решился ехать назад.

Жаль, что я не заехал в Бруски! Может, теперь бы знал больше. Если он до утра не вернется, придется завтра туда отправиться. Не будь дурацкой ссоры, которую мы тогда затеяли, он, может быть, и не ушел бы. Наверняка был уверен, что я поеду к Эве, и в сердцах решил приготовить мне сюрприз, хотел со мной встретиться там. Хотя нет, такой глупости он бы не сделал. Но что ни говори, он все-таки чудак. У него с самого начала были какие-то секреты. Только появившись, он утаил имя человека, который его ко мне послал, хотя говорил, что это был мой знакомый. Я сто раз спрашивал у него имя, а он всегда уводил разговор в сторону, так что мне, в конце концов, надоело выпытывать одно и то же. Я думал, он как-нибудь и сам проболтается, но он молчал, и порой это тоже подвергало испытанию нашу дружбу. Да и считал ли он меня вообще своим другом? Он был осторожен, это правда, однако если мне доверял мой неизвестный знакомый и послал его ко мне, то почему он сам не доверял мне, не желая сказать, кто это был? Наверняка он скрывал от меня и еще многое. Не знал я и о том, что в мое отсутствие он служил мессу. Старуха за ним подглядывала и тоже никогда мне об этом не говорила. И почему он не сказал мне об этом сам? Неужели его оскорбляла моя безбожность? Я не святоша, но все равно, на эту тему мы иногда говорили, и он никогда не упрекал меня за то, что я не хожу в церковь, не заставлял меня молиться, сам всегда мог делать, что хотел, почему же тогда некоторые вещи от меня скрывал? И в разговорах я замечал, что он порой уводил речь в иную сторону, чем я предполагал, а если я спрашивал о чем-то, интересующем меня больше всего, отвечал, что это неважно или что скажет мне об этом в другой раз. Вполне возможно, что и об этом уходе он размышлял еще раньше, в последнее время он действительно казался мне странным, часто бывал раздражен, сердился на меня из-за любой мелочи. Чем ему помешали мои встречи с Эвой? Нет, здесь речь уже не шла об осторожности, из его слов было совершенно ясно, что он пытается Эву защитить, не желает, чтобы я с ней встречался. Неужели в нем говорила ревность? Нет, вряд ли. Ревнивым он не был, надо отдать ему должное. Или я казался ему настолько плохим, что мое отношение к Эве его оскорбляло? Зачем только я ему признался? Я мог бы все от него скрыть, да и, правду говоря, мне не надо было ездить в Бруски. Он сам меня туда послал. Потом-то уже нет, потом я сам туда стал ездить, мне захотелось туда поехать, ну, и что тут такого, он же не такой глупый, чтобы этому удивляться. Или он думал, что Эва какая-то иная, особенная, что ей и одной хорошо и никто ей не нужен, особенно такой человек, как я? Может быть, он все еще видит в ней ту наивную девочку, которая его восхитила, когда сама добралась к нему в монастырь. Возможно, он боялся, что я ее обижу. Но оказалось – если бы речь не шла о его двоюродной сестре, я бы открыл ему глаза – что она – самая обычная женщина, никакая не святая, какой я и сам ее считал, коротко и ясно: в постели она умеет крутиться так же ловко, как и любая другая. Нет, этого я бы ему не сказал. И никому бы об Эве так не сказал.

Прости, Эва, что сейчас, спустя годы, я это здесь написал!

Если он не вернется и не даст о себе знать, что мне делать с его вещами? Оставлю их здесь или отвезу к Эве. Я ведь тоже вскоре отсюда съеду. Защищу диплом и после защиты отсюда исчезну. Принес же черт этого парня. Только мне все усложнил. Ведь пока он тут не поселился, я по нему нисколько не скучал. Только понапрасну мне жизнь усложнил, во все вмешивался, хотел за меня все решать. По правде говоря, мне незачем было знакомиться ни с ним, ни с Эвой, жил бы сейчас спокойно.

Я немного пришел в себя и начал наводить порядок в вещах Йожо. Открыл шкаф и достал оттуда белье: две пары кальсон, две рубашки. Под шкафом в картонной коробке из-под обуви лежали носки, его и мои, четыре пары из них я достал и положил на стол к рубашкам. На кровати под подушкой нашел портфель, в нем два чистых, но не глаженых носовых платка, и коробку из-под конфет; какое-то время я колебался, но потом открыл ее. В ней были письма от Эвы (пять или шесть, каждое в конверте, на котором было мое имя и адрес), несколько листов чистой бумаги, авторучка, два карандаша и медицинский скальпель, Йожо когда-то в прошлом использовал его, наверное, в качестве ножа для разрезания книг. Я сложил все назад и снова закрыл конфетную коробку. Все это я выложил на стол, и кучка вещей оказалась до смешного мала, так что мне пришлось еще раз осмотреть комнату – не забыл ли я чего. Ну конечно, книги! Кроме молитвенника ему принадлежали еще: «Selecta Pietatis Exercitia»[17]17
  Сборник упражнений.


[Закрыть], затем французско-словацкий словарь, томик избранных стихов Рильке, «Обряды пасхальной недели» и книжечка с золотым обрезом, в которой, правда, не хватало нескольких страниц (титульная страница тоже была вырвана). Когда я ее открыл, из нее выпал листок бумаги, а на нем было одно из стихотворений Рильке:

 
Сосед мой, Бог, ведь я не без причин
тебя в ночи тревожу громким стуком,
но лишь тогда, когда совсем ни звука
из комнаты, где ты один.
Быть может, в чем-то у тебя нужда,
там ни души, а твой стакан порожний?
Я начеку. Дай знак, хотя б ничтожный —
приду всегда.
 

 
Меж нами только тонкая стена
по воле случая, но если чей-то рот —
твой или мой – вдруг кликнет, то она
неслышно упадет,
распавшись на щиты:
портреты, на которых ты.
 

 
Перед тобою как молва – твои же лики,
и если вдруг во мне проснется свет,
которым глубь моя тебе пошлет привет —
он раздробится по окладам в блики.
А дух мой, обессилевший насквозь, —
безроден, если он с тобою врозь. [18]18
  Перевод Ю. Тарновского.


[Закрыть]
 

Стихотворение было напечатано на машинке, строки, расположенные очень густо, почти соприкасались друг с другом, но все равно два последних стиха не поместились и оказались на обратной стороне. Под ними было приписано рукой:

Это выглядело так, будто имя Рильке было связано со значками, которые, как мне показалось, указывали на какие-то церковные обряды и молитвы. Полистав книжку, я увидел, что они вставлены в тексте то тут, то там.

Я закрыл книгу и снова оглядел комнату. Что я еще забыл? Зимнее пальто может пока повисеть в шкафу. Остальные вещи я затолкал в портфель и был очень удивлен, что туда все поместилось. Портфель я поставил к дверям, словно Йожо в любой момент мог за ним прийти. Но у меня было такое ощущение, будто я сам собираюсь куда-то уехать.

Вскоре я снова нагнулся за портфелем. Какой же я дурак! Йожо приедет и рассердится на меня еще больше, увидев, что в его отсутствие я все собрал и смирился с его уходом. И действительно возьмет свои вещи и уйдет.

Правда, теперь ему и так придется это сделать, поскольку квартирная хозяйка его тут больше не потерпит, сказала же она, что стоит ему только вернуться, как она тут же выставит его вон.

И если он вернется, я должен буду объяснить ему позицию хозяйки!

Пусть хозяйка делает, что хочет, я в это вмешиваться не собираюсь. По мне, так пусть живет тут, сколько ему нужно, а меня и так скоро здесь не будет. Я взял портфель и разложил его вещи туда, откуда их достал. По мне – пусть живет тут. А я и так отсюда съеду. Но то, что сказала хозяйка, придется ему передать.

Ночью то и дело что-то тревожило мой сон: скрип калитки у соседей, шаги прохожего под окном, шорохи где-то на чердаке или в комнате.

Встал я ни свет ни заря. Не успел одеться, как пришла хозяйка. Она приоткрыла дверь и сначала сунула внутрь одну голову. – Вы уже встали? – Потом влезла в комнату вся целиком. Кивком ответила на мое приветствие и озабоченно на меня уставилась. – Пан Гоз, ну, скажите на милость, что ж это за человек такой?!

– Я тоже на него сержусь.

– Вот, видите. Этого нам только не хватало! Послушайте! Пан Гоз, не случилось ли чего?

– Не знаю. Что-то могло помешать ему вернуться.

– Серьезно? Я всю ночь думала, и в голову приходило самое плохое.

– Бросьте! О самом плохом даже не думайте.

– Лишь бы нас не забрали!

– Еще чего! Вы и не знаете ни о чем. Он был всего лишь у меня в гостях, и вам о нем, может быть, ничего не известно.

Она немного успокоилась. – Пан Гоз! Он ведь и в домовой книге не был записан.

– Вот видите! Вы о нем и не слышали никогда!

– А с вещами его что сделаете?

– Не знаю. Подожду еще. А там видно будет.

Я решил поехать в Бруски.

Но сначала надо было показаться в Братиславе, поскольку перед праздниками я договорился о встрече с профессором по поводу моей дипломной работы. Пришлось ждать его битых два часа. Наконец, мы увиделись с ним в коридоре. К моей работе у него было лишь несколько мелких замечаний, в целом она ему понравилась. У меня сразу поднялось настроение. Немного повеселевший, я поспешил на вокзал. По дороге мне пришло в голову, что я не поздравил Эву и ее родителей с праздниками – хотел было к ним заехать, но Йожо спутал мои планы, и я решил исправить это сейчас. Купил Эве носовые платки, а ее маме коробку конфет, пусть видят, что я о них не забывал. Старику я не купил ничего, хотя и собирался, даже присматривался к бутылке боровички, но потом передумал. Все-таки нельзя оставаться совсем без денег!

Я пришел к ним как раз в тот момент, когда они ссорились. Эвин отец вернулся с работы и был недоволен обедом. Он подал мне руку и сказал: Привет, Матько! – А потом потихоньку вышел из комнаты.

Эва тоже со мной поздоровалась. Подавая мне руку, она, как я заметил, покраснела. Мне показалось, будто это заметила и ее мать и украдкой глянула сначала на Эву, потом на меня.

Я объяснил, что хотел заехать к ним еще до праздников, но не смог. С самого начала меня так и подмывало выложить, ради чего я приехал сегодня, но не хотелось их сразу пугать. Я достал подарки, которые показались мне сейчас намного скромнее, чем тогда, когда я их покупал, но что поделаешь, от студента многого ждать не приходится. Однако обе они и так были приятно удивлены. Эва опять покраснела. И чтобы избежать благодарностей, я сразу же перевел разговор на Йожо.

Они не могли поверить моему рассказу. – Это невозможно! – сказала Эва.

Эвин отец, услышав, о ком речь, вышел к нам. – Его что, поймали? – спросил он.

– Я ничего о нем не знаю. Он исчез еще до праздников, сразу, как только я уехал домой. Наверняка ушел сам, ведь ворота у нас всегда бывают заперты. Если бы за ним пришли, квартирная хозяйка знала бы. А она подумала, что он уехал со мной.

Из этого разговора не было никакого толку. Правда, мне стало легче оттого, что я с кем-то поделился, но долго задерживаться не стал. С Эвой мы договорились встретиться в другой раз.

На свидание я пришел с опозданием. Эва, наверно, подумала, что я вообще не приду. Она отпросилась с работы, и сейчас это казалось ей лишним, даже унизительным. Сама пригласила на свидание, приехала ради меня и теперь сидит в зале ожидания, поминутно оглядываясь на дверь. Увидев меня, она очень обрадовалась. В зале ожидания было полно людей, поэтому не хотелось там задерживаться. Мы вышли на улицу, я стал объяснять ей причину своего опоздания, но Эва вновь заговорила о Йожо.

– Я за него боюсь, – промолвила она словно про себя.

– Не будем о нем говорить. Если у тебя какие-то дела, мы можем сразу же этим заняться.

– Никаких дел у меня нет. Я только хотела с тобой поговорить.

– Прямо сейчас? А я думал, что мы можем поехать в город.

– Можем. Но мне хотелось бы пройтись пешком.

Меня это тоже вполне устраивало. Я взял ее за руку и легко зашагал вперед. Эва шла рядом со мной, погрузившись в свои мысли, и я был уверен, что думала она о Йожо. Зачем о нем вспоминать? Только настроение себе портить. Я тоже был не в духе, только старался это скрыть. Придумала же какое-то свидание, делать ей, что ли, нечего! Захотела со мной встретиться и приехала, а нет, чтобы спросить заранее, есть ли у меня на это время. Может, даже сердится за то, что я опоздал…

Я остановился. Хотел обнять ее. Огляделся вокруг, на улице было полно прохожих. Протянул руку, чтобы погладить ее, но не погладил, а только показал жестом, что хотел это сделать. И на душе стало радостнее. Она тоже как будто обрадовалась. Но тут же посерьезнела. Я вопросительно глянул на нее: – Почему же ты ничего не говоришь?

Перед нами был перекресток. Эва, словно желая оттянуть ответ, стиснула мою руку и кивнула, как бы предлагая перебежать через дорогу.

Мы перебежали. И остановились возле скамейки.

– Можем присесть.

– Мне не хочется сидеть. Господи! Как же мне тебе сказать? – она опустила глаза.

Я занервничал. – Что случилось? Что-то серьезное? – я предположил, что речь идет все о том же Йожо. – С Йожо все выяснится. Можешь быть спокойна.

– Матей! Ведь я не о нем говорю. – Она помолчала, а потом промолвила чуть слышно: – Я в положении.

Я смотрел на нее, словно не понимая ее слов. Ей пришлось повторить это еще раз.

В моей голове завертелся целый рой вопросов. Уверена ли она в том, что говорит? Проверялась? Была у врача? Подумала ли, узнав это, только про меня или про кого-нибудь еще? А что, если она встречалась еще с кем-то?

– Что будем делать? – спросила она, тем самым давая понять, что это касается и меня точно так же, как ее.

– Ты была у врача?

– Была.

– И что он тебе сказал?

– Что это правда.

Я хотел спросить: что, если бы ты от этого избавилась? Но она так на меня смотрела, что я вдруг понял: именно ей я не смог бы сказать таких слов. Поэтому я изменил вопрос: – Что, если бы ты вышла замуж?

И теперь она словно бы хотела спросить: что, в самом деле? И хотя боялась сама дать ответ на этот вопрос, по ней было видно, что бы она предпочла.

Тем временем я успел сообразить, насколько необдуманно было мое предложение. Я не собирался жениться. Этой фразой я хотел лишь наскоро разрядить обстановку. Но увидев, какое действие она возымела, начал развивать свою мысль: – Конечно! Ничего не случилось. Мы поженимся, и все будет в порядке. – И тут же сам испугался собственных слов.

Эва только слабо улыбнулась, а потом снова посерьезнела, я подумал, что она обдумывает мое предложение, но это длилось недолго. Она взглянула на меня, и на ее лице было такое выражение, что я на всякий случай еще раз повторил свое предложение.

Эва сжала мне руку. В голове у меня невольно мелькнула мысль, что я, наверное, на самом деле люблю ее.

Мы снова зашагали вперед и больше об этом уже не говорили. Лишь когда мы прошли изрядный отрезок пути, молчание нарушила Эва, сказав, что если у меня есть еще время, мы могли бы поехать к ним, сообщить обо всем ее родителям.

Ну, что тут поделаешь! По крайней мере, одной заботой будет меньше!

– Так зачем же мы тогда идем в город?

Она улыбнулась и пожала плечами.

Мы повернули назад, и пошли к вокзалу.

Родителей Эвы эта новость очень удивила. Когда Эва им ее сообщила, они сначала подумали, что она шутит, но потом в разговор вмешался я и подтвердил ее слова.

– Послушай, – набросилась на нее мама. – Вы случаем каких-нибудь глупостей не наделали? – и потом то и дело подозрительно ее оглядывала, а порой косо посматривала и на меня, казалось, что ей что-то во мне не нравится. Под ее взглядом я чувствовал себя неловко, но Эвин отец вскоре отвел меня в сторонку, словно намекая, что это женское дело, пусть сами разбираются.

– Кто это придумал? – допытывалась мать Эвы.

– Это ведь неважно, – отвечала Эва. – Я уже достаточно взрослая. Почему ты меня в чем-то подозреваешь?

Однако мать была намерена во всем разобраться. Разумеется, теперь на очереди был я; она стала расспрашивать, не отстаю ли я в учебе, когда я получу диплом, какая у меня будет зарплата, не слишком ли я много пью. Сказала, что один выпивоха у нее в доме уже есть и второго ей не надо.

Я заметил, что тоже уже взрослый и смогу позаботиться о семье.

Эвин отец увидел, что такие разговоры ни к чему хорошему не приведут и решил их завершить. – Если хотите пожениться, я ничего против этого не имею. Можете сыграть свадьбу хоть через неделю. Один мой знакомый работает на мясокомбинате, могу там достать дешевое мясо, поскольку того поросенка, которого мы тут тайком выкармливаем, было бы жалко заколоть, он сейчас только стал разъедаться. Значит, я скажу своему знакомому, и тогда самую большую заботу скинем с плеч долой. Вина уже немного осталось, но можно было бы сколько-нибудь прикупить, лучше – целую бочку.

– Только не вздумай ничего покупать! – одернула его жена. – Если нужно будет, я сама все достану.

У Эвиной матери тоже развязался язык, она рассказала, что в кладовке у нее есть немного лука, она собиралась его продать, но теперь не продаст, потому что лук дорогой, на него большой спрос, а он еще пригодится для свадебного стола. – И когда же вы хотите пожениться? – спросила она.

– Мы пока не договорились, – ответил кто-то из нас.

Мать еще немного порассуждала, после нее слово взял тесть, сказал, что ему наше решение по душе, что он рад, точно так же, как и его жена, которая, как мы уже могли заметить, наделена даром языка, но не даром слова, а потому только мелет и мелет языком и никак не может добраться до сути. Вот и сейчас она все про свой лук.

Эвина мама даже испугалась. Знала, что если ее муж разговорится, его так просто не остановишь. Она подошла к нему и отвела в сторону, будто хотела что-то шепнуть, но сказала громко, чтобы он сходил в кладовку и принес кусок сала. Муж нахмурился. Снова, того гляди, могла вспыхнуть ссора, поэтому я тут же предложил ему сходить туда вместе. Отец обрадовался и сказал, что женщины его нисколько не волнуют и все, что он хотел сообщить, доскажет мне одному. – Матько! – обнял он меня. – Я чувствую себя, как в Рождество.

22

Я снова поехал в Бруски.

Взял с собой все вещи Йожо, только зимнее пальто, которое подарил ему, оставил в шкафу, но не потому, что хотел вернуть его себе. В другой раз привезу.

Но мой приезд закончился так же, как и предыдущий. Даже, наверное, еще хуже.

Дело в том, что Эва расплакалась и стала на меня кричать: – Зачем ты все это сюда притащил? Хочешь, чтобы Йожо ходил голым?

Назад я добирался уже ночью. От голода урчало в животе, поскольку меня даже ничем не угостили. Ах, если бы на небе было больше путей и созвездий, я б от огромной любви ко всем этим звездам засох!

Я шел осторожно. Йожо, может быть, уже сидит в нашей комнате.

Но дома я его не было.

Вся моя решимость тут же улетучилась. Я хотел было все ему рассказать, и по дороге тщательно к этому готовился. А теперь был даже слегка разочарован. Йожо никогда никуда не ходил, но сейчас словно хотел сделать мое неприятное положение еще более неприятным и сложным. Словно хотел таким образом мне отомстить. Раньше, изредка выходя из дому, он гулял только по двору или саду, да и то лишь вечером или ночью, ему хотелось подышать свежим воздухом и побыть одному. Но иногда он приглашал с собой и меня, мы разговаривали шепотом, и наши разговоры были особенными, эту особенность придавала им, видимо, тишина вечера, время от времени нарушаемая отдаленным гулом машин, проезжающих по центральной дороге мимо магазинов на площади Борша и памятника павшим. Иногда мы увлекались и начинали говорить громко. Каждый раз, замечая это, мы отходили немного в сторону и ненадолго умолкали. Я часто вспоминаю об этом. Раза два мы были в парке, а один раз ходили за город, но об этом я уже говорил.

Я вышел во двор и поверх забора поглядел в сад, но никого там не увидел. Хотел зайти к квартирной хозяйке, но передумал, решив сообщить о своей свадьбе сначала пани Ярке. Я надеялся, что к моему возвращению придет домой и Йожо. Но пани Ярки в корчме не было, работала ее напарница, а потому долго там задерживаться я не стал. Зайду к ней в другой раз, говорил я себе, сейчас для меня важнее Йожо. Нужно сегодня же ему обо всем рассказать. Может быть, он уже вернулся. По дороге я собрал с пригоршню камешков, хотел отдать ему вместо тех, что выбросил несколько дней назад и из-за которых мы поссорились. Я был уверен, что про ссору он уже забыл, и когда я вот так о ней напомню, он наверняка посмеется. С этого можно было бы начать. Если надо, я могу и извиниться, лишь бы только он не сердился, а потом выложу главное. Скажу ему, что ничего уже не поделаешь. Что мы с Эвой уже решили, хотим пожениться. Интересно, что он на это скажет? Мне вдруг стало смешно оттого, что я теперь буду родственником Йожо. Правда, о том, что Эва в положении, говорить было нельзя. Я поднял еще несколько камешков, у меня их была уже целая горсть.

Возле дверей я столкнулся с двумя мужчинами. Подумал, что они идут к хозяйке и хотел пропустить их вперед, но, как мне показалось, они были в нерешительности, я тоже растерялся и не знал, надо ли нажать на ручку раньше, чем это сделают они, и открыть им дверь.

– Заперто? – спросил я и хотел их обойти. Один из них остался на месте, зато другой сделал маленький шаг, и я вдруг понял, что он заступил мне дорогу. Это выглядело, как шутка. Я взглянул на них и непринужденно улыбнулся. Тот, что стоял передо мной, опустил глаза и слегка шевельнул губами, будто хотел что-то сказать и будто даже сказал, только я ничего не услышал. Вместо него подал голос второй: – Подождите, товарищ Гоз, мы бы хотели с вами поговорить.

Это меня так удивило, что я невольно огляделся по сторонам. Однако больше здесь никого не было, только они и я. Я их раньше никогда не видел и был уверен, что и они никогда не видели меня, хотя смотрели с таким выражением, будто намекали, что знают обо мне больше, чем любой из моих знакомых, это было прямо написано на их лицах, казалось, они хотели дать мне понять, что у них нет других забот, как только смотреть на меня.

– Вы меня ищете? – спросил я.

Он кивнул или как будто кивнул. – Мы из органов, – проговорил все тот же. – Пришли к вам по одному вопросу… – Потом улыбнулся и зашел с другого конца. – Хотели утром прийти, но, как видите, перенесли визит на вечер.

– Из органов? – переспросил я, повторив его слова. Действительно, я сразу не понял, с кем разговариваю. И по привычке, раз уж люди пришли ко мне с визитом, пригласил их войти: – Прошу вас.

Я достал ключ, хотел отпереть дверь, однако она была уже открыта.

Войдя в прихожую, я оглянулся и посмотрел, идут ли они за мной следом. Но уже на лестнице до меня вдруг дошло: – Господи, это же гэбэшники! Но делать было нечего, пришлось впустить их внутрь. Йожо там не было. И если еще минуту назад я мечтал увидеть его в своей комнате, то теперь вздохнул с облегчением. Они без особого интереса оглядели помещение, словно все это было неважно, и снова, как раньше, уставились на меня, один из них спросил: – Знаете, почему мы пришли?

Я взглянул на него: – Не знаю. Случилось что-нибудь?

Ни один из них не ответил. Тот, что обратился ко мне первым, придвинул к себе стул, но ради приличия и порядка предложил сначала мне: – Пожалуйста! Можете сесть.

Потом огляделся вокруг, видимо хотел снять пальто, и искал место, куда его положить. Я встал, чтобы повесить его в шкаф.

– Сидите! – сказал мужчина.

Он расстегнул пальто, но не снял его, уселся, с минуту вертел свою шапку, потом положил ее на стол. Это был мужчина в летах, невысокий и, видимо, когда-то крепкий, но, похоже, он как будто перенес серьезную болезнь, а может, и сейчас страдал какими-то желудочными или подобными хворями, сильно похудел, и на его лице остались морщины, немногочисленные, но глубокие, свидетельствовавшие о том, что его лицо было когда-то полным и круглым. Ему могло быть за пятьдесят. Голова у него была лысая, только по бокам осталось немного черных волос. Верхняя губа слегка вытянута вперед. Мне пришло в голову, что он наверняка носил когда-то усы, я даже мог бы представить себе их форму, как именно они были подстрижены, может быть, он только недавно сбрил их. Его нижняя губа глубоко запала, отчасти по причине того, что у него отсутствовал нижний ряд зубов, это я заметил позже, когда мы говорили уже довольно долго. Одновременно я заметил и то, что это придает его речи мягкость и что этот недостаток, который я мог понять и объяснить, вызывал во мне какое-то доверие, если в этом случае можно говорить о доверии. Скорее о нем можно было бы говорить при сравнении этих двух мужчин. Потому что второй производил на меня очень неприятное впечатление. Он стоял у окна, не говорил ни слова, делал вид, будто нас не слушает, но каждый раз, когда повисало молчание, повторял вопрос своего коллеги. Два раза он предупредил меня, что я не должен ничего скрывать.

Они спрашивали меня, где я был всю эту неделю. Я отвечал, что когда нет занятий, я по большей части остаюсь дома, поскольку в этом году заканчиваю учебу и уже начал писать дипломную работу. Но недавно со мной случилась одна неприятность, хотя, собственно, это вовсе и не неприятность. Я женюсь. Недавно только решил. Позавчера. Мое отсутствие связано как раз с этим решением. Мужчина, сидевший напротив меня, улыбнулся и кивнул, словно о моей свадьбе уже давно знал: – На ком женитесь? На этой скрипачке?

Я мог бы сказать: нет, на Иренке я жениться не собираюсь, но вместо этого лишь покачал головой и сделал вид, будто меня совсем не удивляет то, что они знают о моих знакомствах и даже наверняка в курсе других подробностей моей жизни. Я пожалел, что завел речь о женитьбе, мог бы и что-нибудь другое придумать, теперь они наверняка начнут выпытывать про это, а я могу запутаться в своих же случайно брошенных словах. Почему они подбираются ко мне таким кружным путем, а не спрашивают сразу о Йожо?

– Я все еще не могу понять, в чем провинился, – я посмотрел на того, что стоял у окна, но, как будто боясь его взгляда, снова обратился к тому, что сидел напротив меня. – Я совершил какой-то проступок? Но ничего такого я за собой не знаю. Почему вы меня допрашиваете?

– Как зовут эту девушку? – спросил он.

– Ту, что со скрипкой?

– Нет. Ту, о которой вы говорили, что хотите на ней жениться.

– Ну, это еще не решено. В последнюю минуту могу и передумать. Я ведь еще не окончил университет. Сейчас, когда у меня столько дел, я связался сразу с несколькими девушками. Иной раз мне и самому кажется, что я немного легкомысленный. Принимаю какое-нибудь решение, а потом начинаю об этом жалеть. Только жизнь себе осложняю. Самому даже смешно бывает. Я всегда избегал женщин, а в последнее время… да мне, собственно, и жениться-то не хочется. Зачем я вообще об этом говорю? Это мое личное дело.

Мужчина у окна покрутил головой. Из этого стало понятно, что мой ответ его не удовлетворил. Я попробовал вспомнить, как звучал вопрос, но сообразил не сразу. И решил все то, что я с этой минуты скажу, сначала обдумывать, а если придется отвечать быстро, начну с какой-нибудь посторонней мелочи, как это делают они, или постараюсь вопрос совсем заболтать. Я уже был совершенно уверен, что их приход связан с Йожо Патуцем. Что-то должно было за время моего отсутствия стрястись. Я понял, какую глупость совершил, так необдуманно впустив их в свою комнату. Но если бы я этого не сделал, какой был бы прок? Может, они уже были здесь раньше, действительно, я же оставил двери не запертыми. Но что все-таки с Йожо, куда он мог так надолго пропасть? Вот бы кто-нибудь подал ему знак! Нет, это бы не помогло. Они наверняка здесь были, эти двое или какие-нибудь другие. И хотя я старался держать себя в руках, нервы мои напряглись до предела. Я смотрел на мужчину, что сидел напротив меня, и хотел попросить его не говорить загадками, а сказать прямо, что им от меня надо. Если ищут Йожо Патуца, то сами видят, его здесь нет. Почему же тогда они допрашивают меня? Я хотел поговорить с ними решительно, но не знал, с чего начать, да и голос меня не слушался. Я злился на самого себя. Перед приятелями мне легко было показывать себя с лучшей стороны, я держался самоуверенно, отличался от других своим красноречием, а этих двоих не сумел даже вызвать на то, чтобы они говорили прямо и открыто. Если бы они меня знали, не говорили бы со мной в таком странном тоне. Ведь я никому из них, да и вообще никому, не сделал ничего плохого. Если бы можно было побеседовать с ними в более свободной манере! Почему я должен говорить только о том, о чем им хочется? Ведь если они допрашивают человека таким способом, то и получают о нем лишь односторонние, неполные сведения. Нужно их расшевелить.