Текст книги "Орнамент"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 13 страниц)

– Думаю, да. А можно и мне кое о чем спросить?

– Конечно. Спрашивайте о чем угодно.

– Кто послал Йожо ко мне? От кого он узнал, что ему можно будет у меня пожить?

– А разве нельзя? Вы ведь говорили, что можно…

– Можно. Но кто ему это предложил?

– Разве не вы? Вы же должны были на это согласиться.

– Я и согласился. Но кто ему обо мне рассказал? Кто посоветовал прийти ко мне?

С минуту она удивленно глядела на меня. – Я не знаю. Это же вы должны знать. Он вам не сказал?

– До сих пор так и не сказал. Сначала говорил, что после расскажет, но так до сих пор ничего и не сказал. Вернее, кое-что сказал, – я сразу поправился, – но не сказал только, кто его ко мне послал. Я даже на него за это сержусь.

Она снова глянула на меня с удивлением, а потом и с опаской.

Я улыбнулся ей: – И кто же его ко мне прислал? Вы, в самом деле, не знаете?

– В самом деле, не знаю, – она глядела на меня испуганно.

Я наклонился к ней, и мы довольно долго смотрели друг другу в глаза. – Если вы не знаете, то я тем более не знаю. – Я хотел ее успокоить и погладил по щеке. – Но за меня вам бояться не надо! И за Йожо!

Погладил ее по щеке еще раз, а потом сел на велосипед и весело помчался вперед.

Я действительно ехал домой в веселом настроении. Правда, мне было немного зябко, а потом стало просто холодно. Ветер щипал мне лицо. Домой я приехал продрогший до костей.

А Йожо, само собой разумеется, спал. Мне не хотелось его будить. Хоть я и привез столько пирожков. А еще и мед. Яблоки и бутылку молока, кусок сала, и, кажется, четвертушку курицы. Свет такого не видывал, вдруг сразу столько вкусностей! Надеюсь, до утра все это не испортится! Но на всякий случай я вывесил самые ненадежные продукты за окно. С минуту я подумывал, не разбудить ли его, но уже сам был вымотан. Езда на велосипеде все-таки была очень утомительной. И я предпочел поскорее забраться в постель…

А утром он меня разбудил. – Вставай! Когда ты приехал? А я и не слышал. Тебе на учебу пора! Расскажи хотя бы вкратце, как там было?!

Я успел рассказать обо всем действительно лишь вкратце. Наспех умылся, схватил пару пирожков и яблок и поспешил на автобус.

9

Я думал, что люблю Иренку, просто не знаю, как, но вдруг между нами все развеялось, лопнуло, будто пузырь. Вот именно, будто пузырь. Сейчас объясню. С ней случилась неприятная вещь, кому-то она показалась бы смешной, но для нее была неприятной, поэтому расскажу об этом серьезно, настолько, насколько смогу. Иренка должна была идти на занятие, но накануне что-то праздновала и не успела подготовиться. А без подготовки в класс войти не решалась. Она бегала по всей консерватории, хотела проиграть где-нибудь задание, но все классы были заняты. Она бросилась к сторожу. – Пан сторож, вы должны мне помочь.

– Да что ты говоришь? – обрадовался сторож. – Помочь такой ласточке, ах! Какая приятная весть!

– У меня есть только двадцать минут, – торопила она. Переступая с ноги на ногу, гремела футляром со скрипкой «Амати» (это было написано на табличке в резонансном корпусе), скрипкой известной итальянской фирмы и смычком с натянутым белым конским волосом, с колодкой из эбенового дерева с перламутровыми вставками. – Пан сторож, никто другой меня не может спасти!

– Да-да-да! Таких молодых ласточек спасать я люблю. Только двадцать минут – это маловато, – промолвил сторож разочарованно. Потом взял ее за локоть и отвел в сторонку. Что там, в восемнадцатой аудитории?

– Там занятие.

– В шестой и в восьмой… Знаете что? – воскликнул сторож. – Ступайте в двенадцатую, там Ярко Штейнекер, мой земляк. Скажите ему только: «Что это с вашей Горной Стредой? Вчера на турнире в Кракованах играли, так все вас побили, даже Малженицы». Как-нибудь к нему подкатитесь, вы же это умеете.

Иренка побежала туда.

Но возле Ярко стоит профессор-чех, очень рассерженный. – Цо ви тут хотитэ? – закричал он на Иренку. – Уж уходитэ вэн!

Перепуганная, она выбежала в коридор, помчалась вниз по лестнице и остановилась только в цокольном этаже. Остановилась и прислушалась. Откуда-то доносился Романс фа-мажор Моцарта. Какая красивая музыка! – подумала Иренка. Она открыла двери котельной, а там репетирует один молодой цыган. Разложил на куче угля ноты и упражняется, вернее, играет, играет, хмурит брови и покачивает головой. Вот он перестал хмуриться, наклонил голову, совсем набок, смотрит на гриф; между левой рукой и глазами словно завибрировали невидимые волокна. Тоны были тихие и чистые, таким было и его лицо, по нему было видно, что в музыканте музыки намного больше, чем это может показать обычная скрипка. Закончив игру, он глубоко вздохнул и облизнул нижнюю губу. Потом провел пальцем по струнам и поклонился Иренке.

– Деметрик, миленький, я бы хотела тут немножко поупражняться.

– Ну, нет, никак нельзя, – отвечал тот. – У меня как раз лучше всего стало получаться.

– А мне бы только гаммы и этюды проиграть.

– Ой, если уж гаммы для тебя трудны, да еще и этюды… Что, я тебя не знаю?

– Ну, Деметрик! – она подмигнула ему и стала доставать скрипку. – Не бойся, в следующий раз я тоже тебе помогу.

– Знаю я эту помощь! – ворчал цыган. – Все только мудрят да мудрят… Раз у тебя голова дубовая, не надо было на музыку идти.

Но Иренка его уже не слушала. Он немного побренчал на скрипке возле нее, потом умолк.

На занятие Иренка опоздала. Еще в дверях она заметила, что профессор злится. Быстро сняла пальто и повесила его на вешалку, а скрипку, портфель, все, что было у нее с собой, положила на стул. Достала из футляра зачетку и подала ее профессору. Взяла пюпитр, поставила его посреди аудитории и положила на него ноты.

– Быстрее, быстрее, – подгонял ее профессор.

Она уже держала инструмент, но еще наскоро вытащила из кармана носовой платок и отерла вспотевшие пальцы. Указательным пальцем правой руки она провела по струнам: ми-ля-ре-соль, каждая струна отозвалась по отдельности. Потом приложила смычок, снова отозвались квинты, на этот раз созвучные: ми-ля, ми-ре, ми-соль, ре-соль. Она сыграла гамму. – Еще раз! Быстрее! – Она послушно повторила. Сыграла гамму еще раз, без ошибки. Больше всего она боялась за этюды, но до них дело не дошло, поскольку профессора больше интересовало исполнение пьесы. Эту часть Иренка отработала, а значит, все должно было закончиться хорошо.

Но не тут-то было. Играет она, играет, и вдруг смычок начинает скрипеть, скрипит и скрипит. Это заметил и профессор. – Почему ты не натрешь его канифолью?

Иренка бросилась к футляру, стала искать канифоль, а канифоли нет. Куда она могла деться? Профессор стукнул кулаком по фортепьяно, отозвался диссонансный аккорд, а после него – множество аликвотных тонов. Неожиданно запустился маятник метронома и начал боязливо тикать. – Профессор, у меня ее кто-то украл!

Но тот разозлился еще больше. – Кто ее мог у тебя украсть? Иренка уже не в первый раз приходила на занятие без канифоли. И сейчас его терпение лопнуло. Он схватил ее за плечо и вытолкал вон, выкинул вслед за ней ноты, портфель, футляр и пальто, вдогонку полетела по ошибке и его шляпа.

В слезах Иренка побежала вниз по лестнице, прямо в котельную, но там уже никого не было. Она бросилась к сторожу. – Пан сторож, где моя канифоль?

Тот ей посочувствовал. – Ласточка моя, я твою канифоль в глаза не видел.

Она помчалась дальше. Хотела успеть на автобус, на половину двенадцатого, чтобы поскорее попасть домой и пожаловаться родителям. И тут на бегу замечает в городском парке цыгана, который репетировал в котельной. – Эй, Деметр! – крикнула она ему. – Отдавай мою канифоль!

– Канифоль? А я тут при чем?

– Отдавай, отдавай! А если не отдашь, я в комитет ЧСМ[13]13
  Чехословацкий союз молодежи.


[Закрыть] заявлю.

– Заявляй, если хочешь! Ты, видать, от своих гамм совсем тю-тю!

– Ну, подожди! Не будешь больше воровать!

– А тебе уже кто-нибудь затрещину на улице давал?

Но она не испугалась. Выхватила у него футляр и прямо на улице открыла. – Ага! Вот же она! Я ее только сегодня утром купила!

Цыган сделал удивленные глаза, будто никогда в жизни не видел канифоли. – Откуда она там могла взяться? Ты, наверно, сама ее по ошибке в мой футляр положила.

– Не ври, не ври!

– Ой! А я думаю, что это там так гремит? – он хлопнул себя по лбу.

– Мошенник! Погоди! Я на тебя пожалуюсь!

А он начал смеяться. – Ты меня разозлить хотела, потому-то я тебя и провел. А я – что ты на это скажешь?

– Вор! Значит, признаешься!

Сначала он смеялся через силу, а потом стал прямо за живот хвататься. – Ой, не могу, лопну! Ой, давай, всем пожалуйся! А я – что ты на это скажешь?

Вот как-то так рассказала мне Иренка эту историю, по крайней мере – мне кажется, что так. Если бы кто-то захотел со мной поспорить, я не стал бы настаивать на своем. В конце концов «как-то так» не значит – «в точности так».

10

Я поехал навестить родителей. Давно уже скучал и по маме, и по отцу. Но отец говорил со мной только о своем положении. Ему все время казалось, что все его обижают.

Я сказал ему: – Папа, ну и наплюйте на них!

Он мне: – Это не так-то просто, сынок!

И опять стал жаловаться.

Я снова ему сказал: – Так и наплюйте на них!

Но отец был мудрее: – Так и они на тебя наплюют!

Я привез из дома несколько бутылок вина и зельц. Иной раз достаточно лишь упомянуть о таких вещах, как настроение у человека сразу поднимается. Каждый вечер я нарезал к этому еще пару луковиц, и мы с Йожо с аппетитом принимались за еду.

Я был с Иренкой на концерте Краковской филармонии. Исполняли Чайковского и Шимановского. Мне очень понравилось, но и там я вспомнил о еде. После концерта хотел зайти с Иренкой на наш факультетский бал, но по дороге мы поругались. И никуда не пошли! Поодиночке добрели до автобуса и по пути домой не разговаривали. Ну и пусть! Пусть она, наконец, поймет, что уже начинает действовать мне на нервы. Даже не знаю, почему я с ней еще вожусь.

– Если мы кого-то любим, – говорил я Йожо, – мы можем все ему простить. – Я пододвинул к нему на клочке бумаги зельц, чтобы он не давился одним хлебом с луком. – Мы прощаем его особенно в том случае, если еще не узнали как следует, и наши отношения еще не успели достаточно окрепнуть. Позднее мы смотрим на любовь уже более трезво, намного трезвее, чем сами себе можем признаться. В разговорах на эту тему люди высказывают противоположные мнения. Одни ссылаются больше на разум, другие – на чувства. Некоторые считают, что когда речь идет об отношениях между людьми, то не следует отделять друг от друга эти два понятия. Тот, кто слишком полагается на свои чувства, скорее позволил бы себе грубость, если бы узнал, что его жена целуется с чужим мужиком или, например… Не дай бог! Он бы с ней сразу развелся.

Йожо улыбнулся. Он начал говорить с набитым ртом, но потом сделал глоток. – Что с того, если кто-то глуп и в своей глупости любит меня? Я могу этому радоваться, а могу и огорчаться. Другой же – умен, но не чувствует ко мне ничего. Я окликну его – а он и не повернется, ему не интересно, кто с ним заговорил. Улыбнусь ему – а он покажет мне язык. Попрошу дать мне руку – а он сделает кукиш. И мудрый, и глупый может любить, и тот, и другой может ненавидеть; но мудрый всегда стоит выше глупого, поскольку способен судить о том, что диктуется разумом, а что – сердцем. Любовь – понятие широкое и трудноизмеримое, одна лишь мера здесь известна: люби ближнего твоего, как самого себя. А если ты не любишь себя, как тогда можешь любить других? Любить – значит не только чувствовать, любить – это еще и думать. – И он вдруг быстрым движением выхватил у меня из-под носа последний кусок зельца. Рассмеялся и сказал: – А я – что ты на это скажешь?

Потом это разлетелось повсюду.

Одна девушка должна была сдавать экзамен по какому-то очень важному предмету, но нигде не могла достать учебник, и денег на него не было. Пошла она в магазин, долго искала, а потом – цап его, и в сумку. Ушла, не заплатив. А я – что они на это скажут?!

Некий болван захотел прославиться, украл у своего приятеля стихотворение и опубликовал под своим именем. А я – что он на это скажет?!

Какой-то проныра взбаламутил компанию молодых ребят, наобещал им, что вместе с ними и с несколькими высокопоставленными товарищами создаст оппозиционную партию. Позанимал у них небольшие суммы денег, которые потом не вернул, однако все раскрылось, и он вынужден был за свои дела оправдываться перед общим собранием. – А я – что они на это скажут?!

Его исключили из института, а вместе с ним и нескольких оппозиционеров.

И сегодня меня бы нисколько не удивило, если бы кто-нибудь из наших политиков или хозяйственников выступил на телевидении и нагло засмеялся нам в глаза: – А я – что вы на это скажете!

Я разыскал Иренку. Точнее, ее даже искать не пришлось, я просто ее подождал. – Слушай, девочка, зачем нам друг на друга злиться? Пойдем, прогуляемся и во время прогулки все обсудим.

И мы пошли. За южной окраиной города, неподалеку от сельскохозяйственных построек, откуда всегда несло навозом и еще незнамо чем, потому что рядом была еще и городская свалка, на которой постоянно что-то горело, я вспомнил ее однокашника и, не обращая внимания на дым, начал рассказывать ей о том, что эта несчастная фраза натворила. Она сначала и не поняла, о чем речь. Я поцеловал ее и произнес: – А я – что ты на это скажешь? – Она засмеялась и как раз в этот момент, я даже боюсь это сказать, возле ее ноздри заблестел пузырь, который тут же и лопнул. Иренка вытащила носовой платок, но он уже не понадобился.

Я сделал вид, будто ничего не заметил, но Иренка неизвестно почему стала злиться, даже пару раз стукнула меня кулаком по спине. Я засмеялся, убеждая ее, что такая ерунда с каждым может случиться. Но она отвернулась и зашагала прочь.

Человеку свойственно забывать, повторял я снова и снова. Но Иренка была уже далеко от меня. Тепло и радость жизни улетучились. В один прекрасный день я пришел к их дому, нажал на звонок, мне открыл хорошо одетый молодой человек и сказал: – Тебе здесь делать нечего. Она не хочет тебя видеть.

Но неожиданно я стал по Иренке скучать. Раньше я это как-то не очень сознавал, но сейчас, после такой размолвки, мне ее постоянно не хватало. Я все время говорил себе, может быть, она мне где-нибудь встретится, но это все никак, никак не случалось! Ни на улице, ни на автобусной остановке, ни в автобусе, ни даже перед консерваторией, хотя я торчал там изо дня в день, как будто мне делать было нечего.

Проклятье, что же я натворил! Хотя в действительности я ничем ее не обидел. Только посмеялся, когда у нее был насморк и чуть-чуть заблестело под носом.

Ну и что?! Конечно, я мог бы и не смеяться! Но почему бы и нет, у меня же не было насморка или простуды, у меня пузыря под носом еще никто не видел, нечему было и лопаться, в чем же я тогда виноват? Ведь это я должен был оскорбиться: если у тебя в носу сопля, нечего на свидание ходить, тоже, воспитательница нашлась! И музыке нечего учиться! И скрипку не надо было тебе покупать! Как же это ты учиться хочешь? А если бы это случилось с тобой на концерте? Бац – под носом лопнул пузырь, и тут же во всей Словацкой филармонии, во всей Редуте, свет погас. А я почему-то во всем виноват.

Раз нос заложило – лучше на скрипке не играть. Что, если брызнет на струны или на смычок? Тут и шершавая канифоль не поможет.

Эх, проклятье, ну что же я наделал! Даже как-то немного жаль, немного жаль. Да нет, просто зло берет. Ведь мы и не поругались вовсе, все это выглядело скорее как шутка, а вместо меня к ним уже начал ходить какой-то болван. Кто знает, может он и раньше к ним ходил? Да еще такой прилизанный! Наверняка каждый день рубашку и галстук меняет. Ну и пусть! Ты сама так решила. Захочу – и сам с тобой расплююсь…

11

Мне вдруг снова захотелось поехать в Бруски. Однако Йожо с этим не соглашался.

– Ну почему бы и нет? Ведь я только заглянуть хочу. По крайней мере, тебя потом проинформирую.

Но он и слушать не хотел. А меня это злило. Сначала сам меня посылает, а когда я уже познакомился, и меня даже пригласили, он вдруг не желает. Мне было немного обидно. Разве я хотел, чтобы он ко мне приехал и жил тут у меня тайком? Он ведь даже в домовой книге не записан! Если кто-нибудь узнает, у нас будут неприятности, у меня и у моей хозяйки. А еще он до сих пор так и не сказал, кто его ко мне послал, кто посоветовал, чтобы он заявился именно ко мне. Не нравятся мне такие секреты, ведь я тоже рискую. И все из-за него! Черт побери, черт вас побери, черт бы вас всех побрал! Ты часом не влюблен в собственную двоюродную сестру? Если да, не надо было учиться на священника, выбрал бы себе другую профессию, дяде надо было выучить тебя колодцы копать, каналы выкладывать, канальщики-то сейчас, наверно, и зарабатывают хорошо, раз кругом все осушается, регулируется, мелиорируется, повсюду прокладываются водоотводные трубы, каждый вонючий ручеек отделывают камнем. И тогда не надо было бы скрываться, мог бы на себя зарабатывать, разве я тебе указывал, что ты должен, а чего не должен, что ты можешь, а чего не можешь делать? Если бы не я, кто бы тебя тут приютил?

Мне снова хотелось поехать в Бруски, хотелось встретиться с его двоюродной сестрой, сказать ей, что между мной и Йожо начали возникать какие-то недоразумения. Правда, это были не бог весть какие недоразумения. Просто мы даже о мелочах говорили как-то раздраженно. А ведь я мог бы и выставить его вон или всего лишь намекнуть квартирной хозяйке, чтобы это сделала она. А мог бы поехать в Бруски и против его воли, мне же не надо было ни от кого прятаться.

Я давно не встречался с Иренкой, и мне вдруг показалось, что я, пожалуй, могу найти понимание у Эвы. И показалось даже, что мы с ней, хотя и виделись всего раз, уже немного подружились. Разве я не имею на это права? Каждому хочется найти у кого-то понимание. И я мог быть уверен, что мы с ней подружимся, хотя тогда еще не предполагал, как усложню себе этим жизнь.

Поездка в Бруски вовсе не была делом случайным. Я долго к ней готовился. Еще не познакомившись с Эвой, я уже знал, что навещу ее. Не нужно воспринимать мои слова буквально, ведь речь шла не только о ней. Правда, Йожо о своей двоюродной сестре мне много рассказывал, но по одним рассказам, пусть даже самым живым и интересным, нельзя о каком бы то ни было человеке составить полное представление, представить себе его образ в деталях, особенно если речь идет о таком утонченном и непростом создании, как Эва.

Порой я вспоминаю этот период (который начался с появления Йожо) и обнаруживаю, что он оставил в моей памяти гораздо более живые впечатления, чем все другие, до и после него. События, которым сегодня я приписываю определенную закономерность и последовательность, развивались не так уж стремительно. Некоторые из них я мог бы спокойно опустить или поменять местами, и никто бы не заметил ошибки. Я отправился в Бруски и был убежден, что Йожо все-таки этим порадую. Правда, к этому доброму намерению примешивалась и некая другая, корыстная цель, но и она не могла быть дурной, по крайней мере, не настолько, чтобы причинить кому-то вред. Ничего подобного я не замышлял. Наверное, мне просто было любопытно, хотелось поближе познакомиться с миром, о котором я так часто слышал. Точно так же нам порой хочется прикоснуться к каким-то предметам, свойства которых нам известны, но нас тянет потрогать их своими руками. Раньше я думал об Эве, лишь связывая ее с Йожо. Но теперь решил с ней встретиться, хоть и не собирался влезать в их жизнь. Не знаю, удалось ли мне это на самом деле. Правда, между Эвой и Йожо были родственные отношения, но все равно мне кажется, что в этих отношениях я многое испортил.

Ко всему этому прибавились и другие заботы. Квартирная хозяйка заявила, что нам нужно разморозить колодец, поскольку вода в нем замерзла. Мы долго размораживали его горячей водой, но мороз стоял крепкий, и мы боялись, как бы не лопнул железный водяной насос или труба. Даже умыться было нечем. Хозяйка упрекала нас в том, что мы совсем ей не помогаем, и только что не плакала. Я тоже из-за всего этого переживал. И стал уговаривать Патуца: – Йожко, ну, пожалуйста, не мог бы ты сам это починить? Мне уже действительно пора ехать в университет.

– Попробую. Только нагрей мне еще кастрюлю воды.

Я быстренько нагрел воды и – слава богу! Колодец не лопнул, и водяной насос был в порядке, только еще какое-то время в нем постукивали кусочки льда. Пока я был на занятиях, Йожо отвернул вентиль на колодезной трубе и смазал его, а потом на радостях от того, что колодец заработал, обвязал насос ржаной соломой, и теперь колодец заработал – ого-го как! Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Йожо поначалу не сказал мне ничего, но на второй день после того, как он обвязывал колодец, пожаловался: – Матё, у меня ужасно болит рука, я всю ночь не спал. Когда я обвязывал насос соломой, то залез на самый верх, на деревянную крышку, а на крышке была наледь, и я поскользнулся. Думал, поболит-поболит и само пройдет, но сейчас стало еще хуже. Всю ночь не спал, вот, посмотри на мою руку, Матё, она к утру вся посинела.

Я глянул на его руку. – Вот черт, выглядит паршиво, тебе к врачу надо.

– К какому врачу? Видишь, рука распухла, но у меня все время такое ощущение, будто в локте торчит что-то, хотя я только слегка поскользнулся, но упал прямо на локоть. И как будто у меня здесь, возле локтя, какое-то тупое стальное перо засело, оно вибрирует и бьет прямо по мозгам.

– Ах ты, дьявол! Что же нам делать?

– Не знаю, Матё.

– Йожко, ведь мне нужно идти на занятия.

– Матё, ну, пожалуйста, посмотри на мою руку… На занятия я, конечно, не пошел. И долго размышлял, что же делать.

Решил, что надо пойти к участковому врачу. Осторожно объяснил ему, при этом еще и осторожно наврал, что ко мне приехал в гости родственник и что у него, видимо, сломана рука в локте и, наверно, от локтя откололся кусочек. Сказал и о том, что сам я – всего лишь бедный студент.

Врач этот был евреем. Или немцем. По акценту мне показалось, что он – венгр. Но может быть – и венгр, и еврей. Он был человек пожилой и со студентом держался вежливо. Наверняка это был венгр, хотя и с немецкой фамилией. А может – еврей и христианин…

Сначала он немного подумал, просчитывая в голове свое будущее на ближайшее время, потом сказал: – Приходите со своим родственником в восемь тридцать, приходите к половине девятого!

В восемь тридцать! И мы пришли! Рука у Йожо распухла уже до толщины ноги. Однако там был не только участковый врач, там сидело еще четверо. И все пятеро смотрели на руку Йожо.

– Покажите ее!

А потом: – Руку нам придется разрезать. Там у вас осколок кости. Мы сделаем вам укол, но все равно будет немного больно. Потом мы наложим вам гипс, не бойтесь, гипс – это совсем не больно, под ним только чешется. Как будто у вас чесотка, а вы не можете под гипсом почесаться. Гипс – это не больно, но рука у вас еще поболит. Мы удалим у вас осколок кости. И еще вам придется принимать пенициллин, поскольку рука очень опухла. Почему же вы раньше не пришли?

Тишина. Не в больнице, а в частном доме. Четыре врача. Спокойно. Небольшое хирургическое вмешательство. Один из них точным и осторожным движением вынул осколок кости, три пары глаз внимательно за ним следили.

Потом они сами, без медсестер, развели гипс и наложили на руку шину.

Налепили гипс и перевязали руку бинтом, дали и пенициллин, и еще какие-то таблетки. Таблетки тоже бывают разные!

Тогда там собрались старые, порядочные врачи, которые, возможно, и не знали новейших лекарств, зато помнили о врачебной чести и обладали чем-то еще, что есть в человеке, который, если надо, на фронте, солдатской пилой может отрезать кусок ноги или кости, а если нет выбора, то сам этой пилой пилит, долбит чужую кость, чтобы только товарища, несчастного солдата, спасти, хотя бы ради самого себя.

Приближалось Рождество. Я договорился с несколькими приятелями из университета поехать на лыжную турбазу под Розсутцом, но в последнюю минуту передумал и сказал им, что поеду домой.

Я пригласил с собой и Йожо, хотя заранее знал, что тот откажется. Он попросил меня купить ему хлеб и чай, а сам решил отметить праздник в одиночестве.

– Я не брошу тебя. Лучше тоже здесь останусь.

– Нет, на это я не согласен. Тебе полагается быть дома. А обо мне не беспокойся. Рождество и так будет чудесным.

Я уехал один. И хотя сказал, что поеду прямиком к родителям, но вышел из поезда в Трнаве, чтобы навестить Эву. Меня снова встретили с радостью и не имели бы ничего против, останься я у них на все праздники. Я обещал приехать потом, на день святого Штефана, и действительно приехал. Мне хотелось утаить эти поездки от Йожо, но они послали ему со мной рождественские подарки – рубашку и свитер.

Эва сказала, что сама как-нибудь приедет нас повидать. Что, если, скажем, на Сильвестра? Конечно, было бы хорошо, но я не знаю, обрадовался ли бы этому Йожо. Не думаю, что у нас опасно, но все-таки нужно проявлять осторожность. Она повторила еще более настойчиво, что очень хотела бы повидать Йожо. И что никто об этом не узнает. Да и кто может ею заинтересоваться? Йожо ведь родился не в Брусках, а в соседнем селе. Мне-то все равно, я даже с удовольствием позвал бы ее к нам в гости, но за Йожо решать не могу, сначала надо спросить у него. Это ее еще больше раззадорило. Сказала, что обойдется. Йожо наверняка примет ее, даже если она приедет без спроса.

– Не говорите ерунды, – одернул нас Эвин отец. – Не будите лихо, пока оно тихо. Если мы тут начнем придумывать… – Он не закончил. Посмотрел на Эву, потом на меня, я отвел взгляд, но понял, что он хочет намекнуть, чтобы я вел себя осторожнее.

Эва пошла меня провожать. На автобусной остановке сказала, что ей не обязательно видеться с Йожо именно на Сильвестра. Этот праздник она упомянула только потому, что тогда у нее не будет никаких дел. А приехать можно и после Нового года. Или в конце января, а то и на Громницы. А до той поры мы, возможно, еще увидимся.

Я кивнул ей – конечно, увидимся. Накануне Нового года я поеду домой и могу опять к ним заехать. Но тут же спросил, не покажутся ли такие частые визиты кому-нибудь подозрительными.

– Даже не беспокойтесь, приезжайте! Или, – предложила она, – если не хотите ехать в Бруски, можем встретиться в Трнаве.

– Это было бы отлично. Нужно только точно договориться.

– Я вам сообщу. Не хотелось бы, правда, писать слишком много писем. Я дам адрес в Трнаве.

Она достала из сумки блокнот, нашла ручку и нацарапала в блокноте свое имя и еще какие-то каракули, действительно каракули, поскольку уже нужно было садиться в поезд.

Мы огляделись по сторонам. Это было в канун праздников. И мы наскоро поцеловались.

После праздников мне пришлось отдать Йожо свитер. И еще кое-какие подарки. Может быть, и от меня, о чем я не хотел бы упоминать. И подарок от моей мамы, которой я вскользь намекнул, что живу уже не один, а со мной еще и друг. И мама, собирая меня, положила гостинцев больше, чем обычно: – Возьми и для друга! Передай ему привет и скажи, что это от твоей мамы! Сынок, всегда заводи только хороших друзей! Посмотри на своего отца, его ведь каждый пнуть норовит! А за что, сынок, за что? Раньше-то не пинали. А теперь расхрабрились, все расхрабрились. Ты и не представляешь, как нас тут пинают. Особенно отца. А когда наш отец кому навредил? Мы же скоро на самом дне окажемся, мы же бедные как церковные мыши! Никогда ничего у нас не было, да и не будет! Но ты, мой мальчик, если найдешь себе друга, да хоть приятеля, окажи ему внимание, всегда поделись, поделись даже малым! Вот так научись поступать. Всегда имей только хороших друзей!.. Если даже и нет у тебя ничего, кроме сухой корки, научись и коркой делиться. Даже если одна корка, все равно – пополам!

Наш отец, твой дедушка, был порядочным человеком. А мама была еще лучше, потому что, когда в конце Первой мировой войны умирала, уже на смертном одре приподнялась и сказала: – Дети, наверное, у меня вас было много. Только я в этом не виновата, такая уж я была! Со мной тоже привелось прощаться на смертном одре вашему деду, раненному солдату Первой мировой, мама овдовела, но и она прощалась сразу после войны с нами так: наш Густо, ваш брат, слюбился в соседнем селе, где одни протестанты, с молодой девушкой, перед тем, как его призвали. Остался после него ребенок! Мы католики, а ребенка он завел с лютеранкой. Но когда вы будете делить имущество, если будет что делить, не забудьте и о нем. Позаботьтесь о нем! Если у тебя совсем ничего нет, подари хоть солдатскую шапку. Пусть достанется тому, кому полагается. А шапку полагается отдать младшему.

12

Оговорил я Иренку, ей-богу, оговорил. Чего я только ни наболтал, чтобы объяснить, почему мы расстались, хотя достаточно было сказать, что я познакомился с Эвой. Правда, не могу утверждать, что между Эвой и мной сразу же возникло нечто сильное и прочное, конечно, нет, все развивалось постепенно, как это обычно бывает; одни отношения ослабевают, другие зарождаются, человек даже не замечает решающего момента, хотя задним числом рассуждает о нем с умным видом. Часто такого решающего момента и вовсе нет. Достаточно и того, что я уже не бегал с Иренкиной скрипкой, вместо меня бегал кто-то другой, а я ему, наверное, немного завидовал. Что тут такого? Почему бы в этом не сознаться? Я смеюсь над Иренкой, но при этом смеюсь и над самим собой, ведь все, что с ней связано, в том числе все смешные и наивные истории, которые я сегодня вспоминаю, а порой кажется, что и придумываю, хотя, может, они и случились только для того, чтобы сегодня я вплел их в свое повествование – все это было мне близко, принадлежало мне так же, как и ей. Мой тогдашний смех был не таким, как сейчас, в нем ощущалась радость, радость от того, что какая-то девушка, которой я небезразличен, колотит меня кулаком по спине или кончиком смычка тюкает меня по голове и говорит: «Прекрати смеяться!» И я мог радоваться уже тому, что не смеюсь. Разве этого недостаточно? Если я и был наивным, то не стыжусь в этом признаться.

Это был мир, в котором часто упоминалась Голландская школа, Мангейм, Вена, «Могучая кучка», знаменитый валторнист Пунто Штих, все крутилось вокруг Бетховена и Моцарта, залетал туда и Скрябин, но на него вешали ярлык метафизика и формалиста. «Русский и метафизик?» – недоумевал Иренкин отец. – «Интересно, что это у него за музыкальная метафизика!»

Чайковский был здесь как дома. Его концерт для скрипки с оркестром и Торжественная увертюра «1812 год» звучали почти каждое воскресенье. На стадионе стоял гул. Футбольная общественность подбадривала игроков или ругала судей, и в эти звуки вливались знакомые аккорды. Когда болельщики особенно расходились, гремел весь оркестр, вступала группа духовых военного оркестра, звучал старый царский гимн. Да, так оно и было. Я мог бы упомянуть и песенку «Цветет ли еще липка в чистом поле…» И это действительно было бы смешно. Но к чему так мучиться? У меня впереди еще много чего, на все хватит времени. Если захочу, могу и посмеяться, могу послушать и музыку, и пение. Сколько раз я еще призову на помощь Иренку!