Текст книги "Орнамент"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

– Меня все это даже немного смешит. Сразу видно, что вы меня не знаете. Если бы вы меня знали, то не стали бы в разговоре отвлекаться на ненужные детали, – произнес я довольно убедительно и даже улыбнулся.

Мужчина, что стоял у окна, подошел ближе, оперся об угол кровати Йожо, а потом и сел на ее край, туда, где когда-то, во время бесед с Йожо, сиживал я. Он улыбнулся, словно давая мне понять, что теперь со мной будет разговаривать он и что ничего из уже сказанного мною он не забыл. – Так как зовут эту девушку?

Я снова хотел упомянуть Иренку, хотя понимал, что она им не интересна. Однако он опередил меня: – Эта скрипачка нас в данный момент не интересует. Чтобы было ясно: мы хотим знать, где вы находились все последние дни. Вы говорите, что уезжали. Мы хотели бы знать: куда? Если вы собираетесь жениться, поскольку ваше отсутствие, я повторяю ваши слова, было связано со свадьбой, то вы наверняка посещали свою девушку. Раз уж начали, надо продолжать. Вы должны сказать, как эту девушку зовут и где она живет…

Я хотел его перебить, но он не дал мне и рта раскрыть. И продолжал: – Конечно, эти мелочи для нас не так уж и важны. Или важны только по одной причине: мы хотим узнать, говорите ли вы правду. Предупреждаю, чем более точно и открыто вы будете отвечать, тем лучше для вас. Ведь вы и сами требовали открытости. Итак, если я спрашиваю у вас, как зовут эту девушку, ответ должен звучать: так-то и так-то. В данном случае это… ну, помогите мне! – Он зорко наблюдал за тем, какое смятение вызовут во мне его слова, наверняка он знал, что не ошибается. – В данном случае это Эва Враблова, являющаяся, если не ошибаюсь, двоюродной сестрой Йожо Патуца.

Нижняя губа у меня начала дергаться, и мужчина сразу это заметил.

– Что это с вами? – спросил он.

Я помотал головой. И лишь немного погодя произнес: – Ничего.

Второй мужчина, словно желая прийти мне на помощь, спросил: – Вам уже все ясно?

Я кивнул. С минуту мне казалось, что я уже не смогу взять себя в руки и буду только кивать или мотать головой, или сболтну что-нибудь такое, что может навредить и мне, и Йожо. – Погодите немного, мне надо сначала сосредоточиться!

Они посмотрели друг на друга. – Пожалуйста! – промолвил один из них.

– Дело ведь в чем, – начал я весьма путанно, – я ведь даже не знаю, что именно должно быть мне ясно. Я немного уразумел, о чем мы тут говорим, нет, лучше так: из нашего разговора я уразумел, что речь идет о чем-то серьезном, о чем-то тесно или, не знаю, отдаленно связанном, с кем? Со мной? С Йожо Патуцем или, может, с его двоюродной сестрой? Кто-то из нас что-то совершил? Что именно? Или который из нас троих настолько опасен, что его необходимо разыскивать в вечернее время? И если уж быть откровенным, как вы мне и советовали, то должен признаться, что меня, извините, оскорбляет такой ваш визит. Потому что вы забыли сказать мне главное – о чем или о ком идет речь. Если вы разыскиваете Йожо Патуца, так сами видите – его здесь нет. Его двоюродная сестра живет… зачем мне говорить, вы это и без меня знаете. Если вы что-то против меня имеете, скажите, когда и куда я должен явиться, действуйте в отношении меня судебным путем. Но мне кажется, что против меня вы ничего не имеете, никаких подозрений, а только хотите что-то найти. А если вы, извините, куда-то идете, спросите сначала правильный адрес.

– Подождите! – перебил меня мужчина с мягким голосом. Он стал почти по-отцовски меня увещевать. – Подумайте, вы ведь человек молодой, учитесь. И хотите, наверное, получить диплом.

– Вы знаете, о ком идет речь? – вмешался в разговор второй мужчина.

Я посмотрел на него.

– Мы разыскиваем Йожо Патуца, да и вас тоже, поскольку он у вас жил. Почему вы не пришли к нам и не сообщили об этом?

– Да я и не знал про него ничего плохого. Он ничего такого не сделал.

– И в домовой книге он не был записан. Почему вы не позволили квартирной хозяйке записать его?

Он снова застал меня врасплох.

– А я и не знал, что это так важно. Он пришел, работы нет, жить негде, вот я ему и разрешил у меня пожить. Мне и в голову не могло прийти, что это противозаконно. И знал я о нем только то, что он сам про себя рассказал. Что учился где-то, а потом бросил. Заболел. По болезни ему пришлось оставить учебу.

Оба мужчины улыбнулись.

– И вы поверили? – прошепелявил тот, что сидел на стуле.

– Он, собственно говоря, и не собирался у меня жить. Пришел, это было в прошлом году, осенью, искал жилье. Кто-то его ко мне послал.

– Но хотя бы это вы все же могли выяснить, имели возможность убедиться, что все, о чем вам рассказывал квартирант – выдумки. Вот он говорил, что болен, а вы, будучи его соседом по комнате, легко могли заметить, что это неправда.

– Он был болен.

– Был, – улыбнулся один из них.

– Был. У него что-то с желудком. Кажется, он даже что-то принимал, какие-то таблетки.

– Да? И кто их ему приносил? – допытывался второй. – Правда, если у кого-то болит желудок, это еще не значит, что он болен. По крайней мере, не настолько болен, чтобы бросить учебу. К тому же, не кажется ли вам, что для студента он немного староват?

– Я знаю студентов и старше.

– Кто приносил ему лекарства? И на что он жил? Скажите, на что он, собственно, жил?

– У него же есть родные. Мама. И брат.

Мужчина, сидевший на кровати Йожо, слегка поерзал.

– Ну, этот бы ему не очень-то помог, – сказал он и махнул рукой, давая понять, что знает, о ком идет речь. – Говорите, вы с ним познакомились осенью. Вы можете нам сказать, кто его к вам привел?

– Он сам пришел. Я уже сказал, его кто-то ко мне послал.

– Кто?

– Не знаю.

– Как так?! Вы не знаете этого человека?

– Не знаю.

– А он вас знает? – ввернул свой вопрос второй.

– Про людей, которых мы не знаем, нельзя сказать, знают ли они нас.

– А он, Патуц, вам его имя не раскрыл?

– Не раскрыл.

– Хотите сказать, что вас это не интересовало?

– Интересовало, но я же не мог вытянуть из него это имя силком.

– И вас не волновало то, что он был таким скрытным?

– Я не говорил, что он был со мной скрытным. В конце концов, все то, чему вы придаете такое значение, не казалось мне настолько уж важным.

– К нему кто-нибудь приходил?

– Никто не приходил. Только один раз здесь была его двоюродная сестра. Это было еще в прошлом году. Хотя нет, в этом. Через пару недель после того, как Йожо здесь появился.

– И больше никого не было?

– Никого.

– Наверняка она посылала ему и деньги.

– Не знаю. Я не интересовался тем, откуда он берет деньги. Но должен сказать, что жил он очень скромно, намного скромнее, чем я. Ему и надеть было нечего. Иногда я даже думаю, что никто его ко мне и не направлял, а этого знакомого, на которого он ссылался, он просто выдумал. Он замерз. Хотел где-нибудь согреться. Заметил в окне меня и решил со мной заговорить. Он от меня и не требовал ничего, просился только переночевать. А потом мы подружились, и я сам его задержал, но не для того, чтобы он тут жил, а чтобы просто немного отдохнул.

– И до каких пор он тут жил? – спросил тот, что сидел на кровати Йожо. Я посмотрел на него недоуменно. И подумал, что вопрос этот или очень тонкий, или с его помощью у меня хотят выведать что-то другое, с ним связанное.

– Вы не поняли? – торопил он меня с ответом. – Я спросил, до каких пор он тут жил?

– Понял. Про людей, которых мы не знаем, нельзя сказать, как проходит их время.

Надо быть очень осторожным. Мне не верилось, что он мог быть настолько невнимательным, чтобы задать мне такой глупый вопрос. Откуда мне знать, когда Йожо ушел или когда его отсюда увели?

– Почему вы говорите, что он тут жил, когда он тут не жил? Из ваших слов я сделал вывод, что вы наверняка выясняли, имел ли он тут постоянный или временный вид на жительство. Нет, не имел, ведь он даже не записан в домовой книге. А значит, понимайте это так, что он у меня только несколько раз переночевал.

– Не юлите! Чем больше вы это дело запутываете, тем хуже для вас. Мы хотим знать, где находится Йожо Патуц. Вы поддерживали с ним отношения, и поэтому должны нам сейчас помочь.

Я глядел на него с возрастающим недоумением. Притворяется? Если он не знает, что с Йожо Патуцем, значит, Йожо удалось сбежать. Нужно об этом каким-то образом у них выведать.

– Если уж вы не знаете, что с Йожо Патуцем, то мне-то откуда об этом знать? Я не видел его, ну, давно я его не видел. В последний раз мы с ним поругались.

– А вчера?

– Что?

– Вчера вы его не встречали?

– Как я мог его встретить, если меня здесь вовсе не было?

– А где вы были?

– Я же вам говорил. Я был у своей подружки. У его двоюродной сестры. Она в положении, если хотите знать. Потому-то я туда и поехал. Может быть, женюсь. – И потом добавил: – Конечно, если вы мне в этом не воспрепятствуете.

– А если да? – спросил тот, что сидел на кровати Йожо.

– Тогда не женюсь, – ответил я как бы в шутку, но никто из них не засмеялся.

– Ну, как знаете, – сказал мужчина. Он поглядел на своего коллегу, потом снова на меня. – Одевайтесь!

Я взял с кровати пальто и стал неловко его надевать.

Мы вышли во двор. Вот бы сейчас встретиться с квартирной хозяйкой! Я мог бы сообщить ей, что со мной происходит! Это желание показалось мне вполне скромным, и я хотел попросить мужчин позволить мне зайти в ее комнату. Однако они начали меня поторапливать, как-то вдруг очень заспешили.

– Куда мы идем? – спросил я. Мне пришло в голову, что надо было попробовать оказать им сопротивление. Не могут же они заставить меня идти с ними, раз не говорят, куда мы идем.

Младший мужчина слегка подтолкнул меня, и мы оказались на улице. Шли мимо городского парка, встретили нескольких прохожих, но ни один из них не обратил на нас внимания. Выглядели мы вполне обычно. Мужчины шли в паре шагов от меня и беседовали о чем-то будничном, о чем-то, совсем не связанным со мной. И держались так, будто не имели ко мне отношения. Я даже подумал, что если бы мне вздумалось сейчас побежать, если бы мне захотелось от них улизнуть, то они, возможно, и не стали бы меня догонять.

Парк остался позади. Мы шли по улице Кузмани, которая была слабо освещена, потом, когда улица разошлась надвое, старший мужчина жестом показал мне, что нужно свернуть направо. Мы прошли еще шагов двести. В одном из переулков нас ожидала машина. Шофер стоял рядом с ней, ему могло быть примерно столько же лет, сколько и мне. Он ничего не сказал. Даже с мужчинами не поздоровался. Только открыл двери. Один подсел к нему, другой устроился сзади возле меня. Прежде чем мы тронулись, тот, что сидел спереди, повернулся ко мне и спросил, есть ли у меня шарф, я ответил, что нет. Тогда он попросил носовой платок. Я сунул руку в карман и нащупал там горсть камешков, которые я еще засветло насобирал на улице у входа в парк и хотел отдать Йожо. Сейчас я предпочел бы их выбросить, но некуда было. Из другого кармана я вытащил носовой платок и подал его сидящему спереди. Но взял его тот, что сидел рядом со мной, и попытался завязать мне им глаза. Разумеется, я стал сопротивляться. Мне сказали, что бояться нечего, это нужно для того, чтобы я не видел, куда меня везут. Конечно, такое объяснение не могло меня удовлетворить. Но я решил, что будет лучше не сопротивляться, возможно, это обычное правило, формальность, которую они должны соблюдать.

Тем временем шофер включил зажигание. Мы тронулись с места. Сначала ехали медленно. Глаза у меня были завязаны, но все равно я то и дело замечал полосы света, поскольку с одной стороны платок прилегал к лицу неплотно. Я сидел спокойно и пытался представить себе план улиц, чтобы понять, где мы проезжаем. Однако это оказалось невозможно. Шофер ехал то быстрее, то медленнее, делал много поворотов. Временами я был почти уверен, что мы едем по Главной площади по направлению к площади Борша, где всегда бывают торжества, да, мне показалось, что мы повернули возле памятника павшим, где всегда возводили трибуну, на которой по праздникам стоит целая рота городских функционеров с бумажными гвоздиками на лацканах пиджаков, они улыбаются, приветственно машут руками. Потом еще несколько слабых световых полос, а потом уже ничего.

Мужчины вскоре про меня забыли. Шофер рассказывал им какой-то анекдот, смысл которого я не понял. Все трое смеялись. Снаружи дул ветер. Может быть, не такой уж сильный, но двери машины были закрыты неплотно, и из щелей все время завывало и свистело. Несколько раз мне казалось, что мы останавливаемся, но потом машина снова набирала скорость. Спустя примерно полчаса мы действительно остановились, шофер нажал на клаксон. Потом мы снова тронулись. Наверно, мы въехали во двор, подумал я. Нет, я ощутил свежий горный воздух и поежился от холода. Это открыли двери, и мне пришлось выйти. Мужчины о чем-то шепотом переговаривались. Шофер выключил мотор. Кто-то, но не из тех двоих, что меня привезли, давал ему какие-то новые распоряжения. Кто-то схватил меня за локоть и сказал: – Пойдемте!

Это был мужчина, что сидел возле меня, я узнал его по голосу. Мне было жутко, я едва волочил ноги. Мужчина мягко подталкивал меня перед собой.

Машина уже отъехала. Гул мотора звучал все тише. Я хотел спросить, где мы, но тут же понял, что это было бы напрасно. Никто бы мне не ответил. Или не сказал бы правды. Я машинально коснулся рукой платка, хотел снять его с глаз. Нельзя! Я сунул руку в карман и снова нащупал камешки, они мне мешали, и хотя я знал, что нахожусь где-то за городом, может быть, в горах, побоялся их выбросить. Что-то передо мной блеснуло. Звезды! Я поднял голову к небу. Господи, неужели у меня уже начались видения! На небе полно маленьких светящихся сердечек. Как это может быть? Мужчина все еще держал меня за локоть, я хотел у него спросить: Что это вы со мной сделали? Через несколько шагов я обнаружил, что мы приближаемся к какому-то зданию. А эти сердечки – свет, который струится через ставни. Где я видел такие ставни? Кажется, мы уже у входа.

– Осторожно! Ступеньки! – предупредил меня мой провожатый. Но раньше, чем он договорил, я споткнулся и упал. Расшиб себе колено. Боль была не сильная, я даже ее не почувствовал. Но дальше идти уже не мог, сорвал с глаз повязку и сел на ступени. Мужчина наклонился ко мне: – Пойдемте! Тут вам сидеть нельзя.

Я посмотрел на него. За его спиной я заметил еще одного мужчину, ему могло быть за тридцать, он стоял на лестнице и улыбался, широко расставив ноги и скрестив руки на груди… Было видно, что он ожидает нас. – Пожалуйста, проходите! – сказал он с видом хозяина дома. Я кое-как встал. Подошел к нему, он подал руку мне, потом моему провожатому. И спросил: – Почему так поздно? Где это вы так долго гуляли? – Он обратился ко мне, все так же улыбаясь: – Да! Мы ведь с вами еще не знакомы. – Он снова подал мне руку и назвался каким-то именем, но произнес его так быстро, что я не смог уловить. Видимо, заметив по моему лицу, что я ему не доверяю, он перестал улыбаться и смотрел немного растерянно. – А я как раз ужинал, – сказал он. – Видите, человеку тут даже поесть некогда. Но не будем стоять в дверях!

Мы вошли в небольшое, просто обставленное помещение. Тут стояли только шкаф, диван, низкий треугольный столик и возле него три креслица.

– Чтобы вы меня не боялись, я должен вам сказать, что не являюсь сотрудником госбезопасности, я журналист. Вы когда-нибудь встречались с журналистом? Глупый вопрос. Вы же студент. Что бы это был за студент, если бы он никогда не видел журналиста, человека из газеты. Ладно, скажу вам начистоту: я майор… – он снова произнес какое-то имя, но как я заметил, уже не то, что раньше. – Видите, я офицер, но военную форму в жизни не надевал. Пожалуйста, присаживайтесь.

Я придвинул к себе креслице. От него отлетела спинка. Наверное, плохо держалась.

– Видите, – улыбался майор, – какие у нас тут негодные кресла, все поломано. Сядьте лучше сюда.

Я поднял спинку, хотел ее как-нибудь приделать.

– Бросьте! Не стоит отвлекаться, – он уступил мне свое место, а сам сел на диван.

– Мы давно хотели вас пригласить, – сказал он. – Однако думали, что, возможно, вы сами придете. Кстати! Относительно журналистов я вас не обманывал. Действительно, случается и мне кое-что написать, какой-нибудь детективный рассказ. Люблю читать детективы, это меня немного даже вдохновляет. Правда, и сама профессия вдохновляет. Но работы у меня много. И времени для писательства почти не остается. Но это так, к слову пришлось. Хочу спросить: вам никогда не приходило в голову, что нужно было нас посетить?

– Я ведь даже не знаю, где я. Почему меня сюда привезли?

– Не знаете? Я думал, вам сказали, – он повернулся к моему провожатому, будто хотел его упрекнуть, но потом снова улыбнулся. – Они же уверены, что любой сразу понимает, почему за ним пришли.

– Я ничего не сделал.

– А мы вас ни в чем и не обвиняем. Мы пригласили вас лишь для того, чтобы с вами побеседовать. Понимаю, вам, наверное, не понравилось, каким образом вас сюда доставили. Но тут уж ничего не поделаешь! Мы не можем со всеми деликатничать. Правда, с вами все-таки перегнули палку. Откуда им знать, с кем они имеют дело? Но, если меня правильно информировали, ничего серьезного с вами не случилось. Или вас кто-нибудь из них бил?

– Никто не бил. Но думаете, приятно человеку, когда ему завязывают глаза и везут неизвестно куда?

– Вы должны их извинить. По крайней мере, сейчас вам это известно. Вы курите? – он пододвинул ко мне пепельницу и предложил сигарету.

Мужчина, который меня привел, поднес мне спичку.

– Теперь перейдем к сути дела, – начал майор. – Вы уже знаете, о чем идет речь?

– И знаю, и не знаю. Если я правильно уразумел, вы ищете Йожо Патуца.

– Вот видите, вы уразумели вполне правильно. – Он продолжал говорить в какой-то шутливой манере. – С какого времени вы с ним знакомы?

– Я уже несколько раз сегодня это повторил. Познакомился с ним в прошлом году, осенью.

– Он у вас жил?

– Не жил. Только несколько раз переночевал.

– Кто его к вам прислал?

– Не знаю. Он никогда мне не говорил. Это было как-то раз утром, он прогуливался под окнами моей квартиры, я с ним разговорился. Знаете, тогда было довольно холодно, а он был легко одет. Потому я его и заметил. И пригласил в дом, чтобы он мог согреться. Тогда я еще не мог знать, с кем имею дело.

– А сейчас уже знаете?

– Не знаю. Я сужу только по сегодняшнему вечеру. У меня возникает подозрение, будто Йожо Патуц… будто с ним что-то не в порядке. Может быть, он что-то совершил. Но откуда я мог тогда это знать. Он только сказал мне, как его зовут и откуда он. Говорил, что учился где-то, но по болезни прервал учебу. Сегодня я уже об этом рассказывал. Он писал работу о чем-то вроде семейного чувства. А может, и не писал. Может, обманывал меня. Мне казалось, что у него все как-то запутанно. Но все равно это было интересно. Неженатый человек, а все время рассуждал о семье, о супружестве. Твердил, что супружество должно быть основано на семейном чувстве. Как вам это объяснить? Я и сам не вполне разобрался. А может, и он тоже.

Оба мужчины делали вид, будто им все это очень интересно.

– Вы верующий?

– Не знаю. Не могу на этот вопрос ответить с ходу. Интересным был его взгляд на любовь, – продолжал я. – По его словам, любовь – это широкое, можно было бы даже сказать – неизмеримое понятие. Лишь одна мера известна человеку: Возлюби ближнего твоего, как самого себя. Он говорил, что и любовь к собственным детям нужно понимать, как любовь к другим ближним.

– Это потому, что у него не было детей, – улыбнулся майор. – Разве отношения между детьми и родителями не более близкие, чем другие отношения между людьми? Представьте себе, что у вас есть сын, и он значил бы для вас ровно столько же, сколько, скажем, я или любой другой чужой человек! Само собой, что и вы бы тогда значили для него намного меньше. Ему бы не за что было уважать вас и почитать. А значит, он, собственно говоря, нарушал бы четвертую заповедь Божью: Чти отца своего и мать свою, чтобы продлились дни твои на земле. Я говорю об этом, поскольку знаю, что Йожо Патуц – человек верующий. Если ребенок не уважает, не признает своих родителей, то он вообще ничего не признает. Как можно думать подобным образом?

Он посмотрел на меня с вызовом, глаза у него разгорелись. Потом потер ладонями виски и брови, которые были у него такими густыми, что когда он отнял руки от лица, они почти закрыли его глазницы.

– Я не разбираюсь в Библии так, как он. Но об этих вещах я с ним разговаривал. Раз уж вы упомянули четвертую заповедь, кажется, она тоже входит в заповедь: Возлюби ближнего твоего… Это, собственно, в Библии самое главное. Остальные заповеди, в том числе и четвертая, все лишь поясняют.

Но зачем я им это говорю, разве их может это интересовать? И к чему же приведет подобный разговор?

– В четвертой заповеди Божьей, – продолжал я немного погодя, – речь идет об отношениях между детьми и родителями, но также и об отношениях между учеником и учителем, подчиненным и начальником, господином и его слугой, между правителем и обычным гражданином. Кто-то родит сына и видит в этом свою главную заслугу. А потом выдвигает претензии на всяческое почтение со стороны сына. И на любовь.

– И на детские пособия, – прошепелявил мужчина, пришедший со мной. До сих пор он молчал, а тут вдруг оживился.

Майор покивал головой, а я улыбнулся, чтобы мужчина не думал, будто его замечание осталось без внимания. Оно даже придало мне смелости.

– Отношения имеют коррелятивный характер, – продолжил я. – Если родители намерены требовать от своих детей проявления уважения, они должны его заслужить. Это же относится и к учителю, начальнику, президенту и министрам. Мы имеем обязательства по отношению к ним, но и они по отношению к нам. То есть, речь идет о взаимных обязанностях.

Майор улыбнулся: – В Писании говорится: Кто жалеет палку, тот ненавидит своего сына.

– Серьезно? Но любовь невозможно доказать одними только розгами. И невозможно розгами добиться ее. Обычно к розгам прибегают лишь тогда, когда отношения утрачивают коррелятивный характер. Какой-нибудь отец может сказать: Сын перестал меня слушаться. В чем я совершил ошибку? Однако каждый отец, каждый учитель, каждый начальник так сразу свою ошибку и не признает. Было бы наивным ожидать от правителя, что он скажет нам: – Я правил неразумно, поэтому придется использовать розги. Нет, он использует розги и без подобного признания. Кто-то наносит вред уже одним тем, что постоянно нам угрожает. А другой розги прячет, использует лишь административные средства и тем самым усложняет наше положение настолько, что заповедь «Кто в тебя камнем, ты в того хлебом» кажется нам совершенно абсурдной. От века было так: у кого была палка, у того был и хлеб. Побиваемы палками и камнями были те, что хлеба не имели. Человек оказывался в отчаянном положении.

– Вы осуждаете религию? – спросил майор.

– Не осуждаю.

– Не осуждаете? Но что тогда человек должен делать? Неужели опустить руки?

– Христианин рук не опускает. Его идеал превыше всего земного, преходящего. Конечно, он не против социальной справедливости, не против улучшения условий жизни. Однако эти задачи не могут быть для него конечной целью. Он живет в сегодняшней истории, но главная его цель – в мире надисторическом. Сознание этого освящает его дела и воспрещает ему прибегать к насилию. Поскольку если кто-то может навредить одному, то сможет навредить и десятерым. Если я хочу добра, то пусть это будет добром. Пусть оно не будет фарисейским, и пусть мне не надо будет стыдиться, пути, по которому я к нему пришел. Чтобы у меня были и чистые руки, и чистое сердце.

– Вы верующий? – опять спросил майор.

– Нет.

– Ходите в церковь?

– Не хожу. Но когда-то ходил.

– Однако мы отклонились, – продолжил он. – Вы хотели говорить не о религии, а о семейном чувстве. Значит, супружество основано не на любви? Что такое семейное чувство?

– Как бы вам объяснить… Это желание создать семью, продолжить свой род.

– Что-то вроде инстинкта жизни?

– Думаю, можно было бы сказать и так. Конечно, семейное чувство не исключает существование того, что мы называем любовью. Речь здесь идет лишь об уточнении понятий. Я этими вещами никогда не занимался. И упомянул об этом только потому, что мы говорили о Йожо Патуце.

– Вы знали о том, что он священник?

– Кто священник? Неужели Йожо Патуц?

– Ну, этого вам не надо скрывать, – улыбнулся майор. – Если уж вы не знаете, что Йожо Патуц – священник, значит, вы совсем ничего о нем не знаете. Но вы-то наверняка только притворяетесь.

– Не притворяюсь. Просто в голове у меня не укладывается, Йожо Патуц – и священник?! Даже как-то смешно. – И я в самом деле улыбнулся.

Тот, что меня привел, покивал головой, будто хотел подтвердить: правда-правда, Йожо Патуц – священник.

– Он что-то натворил? – спросил я.

– Это религиозный фанатик, – отвечал майор. – Он распространяет взгляды, представляющие опасность. Наносящие вред интересам нашего государства.

Второй мужчина посмотрел на меня и тоже покивал головой: правда-правда, Йожо Патуц – опасный человек.

– Знаете, он слишком интеллигентный, – продолжал майор. – Именно в этом надо видеть опасность. Разве вы не заметили, какой это изощренный тип? Глупые люди нам большого вреда нанести не могут. Посудите сами: он скрывается уже несколько лет. А значит, и сам понимает, что с ним что-то не в порядке. И совесть у него нечиста. Он интеллигентный, но его ум нигде нельзя использовать. Он не работает. Все время живет за чужой счет. Разве может человек прожить без средств? Каждый обязан трудиться. А мы должны таких людей держать в поле зрения. И если это необходимо, привлекать их к какой-то деятельности. Не знаете, кто посылает ему деньги?

– Не знаю.

– На что-то он все-таки должен был жить. Чем-то питаться. Или это вы его содержали?

– На какие деньги? – улыбнулся я. – Как я мог его содержать?

– Не хочу вас пугать, но все равно на вас остается подозрение, что вы ему помогали. Вы признались, что он у вас несколько раз ночевал… Неужели вы не понимали, что тот, кто помогает преступнику, сам является преступником?

– Ну, это уж слишком! Должен заявить, что ни о какой преступной деятельности Йожо Патуца мне неизвестно. И я бы никогда чем-то подобным и не интересовался, если бы вы не назвали меня соучастником его преступления. Какого? В чем я ему помогал? Почему я – его соучастник? Если кто-то стоит на улице, а я посмотрю на него из окна – это сразу же и преступление? Предположим, идет дождь или, может быть, снег, он говорит, что ему холодно, поэтому я его приглашаю зайти погреться, потом угощаю пивом, чаем, горячим вином, да чем угодно и даже могу позволить ему переночевать у меня, а сам тем временем пойду на улицу, но он не ляжет спать, предположим, что не ляжет, а воспользуется случаем, что-нибудь у меня украдет и убежит. И это будет означать, что я преступник? Но он у меня ничего не крал, да и о том, что он крал у кого-то другого, мне неизвестно, так почему я должен был его в чем-то подозревать? Почему я должен был подозревать себя?

– Ну, черт побери!

– Ну, черт побери! Разве я должен в каждом встречном видеть врага, вора, убийцу, преступника? Если да, значит, я тоже в глазах других людей могу выглядеть преступником, убийцей, опасным человеком. Что, разве это вполне естественно, если люди смотрят друг на друга враждебно? Разве так должно выглядеть общество, в котором человек человеку брат? Какие братья? Мы поможем друг другу, а потом нас будут за это судить?

– Подождите, – прервал меня майор. – Вы снова все преувеличиваете. Мы вам сказали, что ищем Йожо Патуца, но не ваша обязанность дискутировать сейчас, ночью, о его преступной деятельности, – он улыбнулся и очень внимательно посмотрел мне в лицо. – Само собой разумеется, что и не наша обязанность кого-то предостерегать. Вы же наверняка хотите получить свой диплом. Всего-то несколько недель учебы осталось. Хотите, чтобы все – и усилия, и деньги – пропало даром?

– Что я сделал? Что вы, собственно, от меня хотите?

– Мы договоримся. Вот смотрите! Вы с Йожо Патуцем жили в одной квартире. Он у вас несколько раз ночевал. А это значит, что он вам доверяет. Рано или поздно он объявится, снова придет вас повидать. А если и не придет, то пошлет о себе весточку. Вы можете о нем что-то узнать, поскольку имеете доступ к его родным.

Я догадался, чего он от меня хочет, и перебил его: – Надеюсь, вы не думаете…

– Да-да, – покивал он головой. – Вы же хотите закончить учебу.

– Я не могу этого сделать.

– Никто вас к этому и не принуждает. Дадим вам неделю на раздумье.

– В таких вопросах для меня все вполне ясно. И раздумывать мне незачем. Да и не хочется.

– Вы говорили, что Йожо Патуц невиновен.

– В том-то и дело.

– А я бы на вашем месте был более осторожен, – сказал майор.

Второй мужчина закивал головой: правда-правда, товарищ Гоз, вы должны быть более осторожны.

– Через неделю встретимся в Братиславе, – предложил майор, – если хотите, можете сами выбрать место. Скажите, где вы любите бывать. Мы вас там найдем. Собственно, я – нет. На следующей неделе меня здесь не будет. Товарищ Валент, у вас будет на следующей неделе свободное время? – обратился он к подчиненному. Тот кивнул.

Потом снова повернулся ко мне: – Видите, мы к вам еще и приспосабливаемся. На следующей неделе, скажем, в понедельник, встретитесь с товарищем Валентом в каком-нибудь кафе. Товарищ Валент, когда вам удобнее? В восемь? В девять? Хотя это ведь у вас надо спрашивать… Ну, смотрите, товарищ Гоз, до тех пор вы сможете все как следует обдумать, а может, тем временем что-нибудь и узнаете. Разумеется, все должно остаться между нами, такими вещами играть не следует. Вам надо думать прежде всего о себе и о ваших родителях. Так значит, в понедельник в девять. Встретитесь с товарищем Валентом в «Штефанке». Или вам это время не подходит? Мы можем под вас подладиться.

Я подумал, что будет лучше не отказываться и потому согласился.

– Вот видите, – сказал майор. – Мой девиз: с людьми всегда надо договариваться по-хорошему.

Он подал мне руку и вышел из помещения.

Вскоре вошел какой-то другой мужчина и принес треножник. Действительно, треножник. Затем на треножнике появился фотоаппарат.

Кого это они хотят фотографировать? Неужели меня?

Я не ошибся. Меня! Я чуть не хмыкнул. У меня же нет никаких фотографий, даже детских, у нас не было на фотографии денег, а сейчас кто-то хочет меня сфотографировать? Надеюсь, платить за это мне не придется?

Они все проделали молча. Включили софиты, один из них подошел ко мне, и я заметил, что он надевает мне на шею табличку с крупными, написанными от руки буквами; на ней было мое имя: МАТЕЙ ГОЗ.