Текст книги "Орнамент"

Автор книги: Винцент Шикула

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 13 страниц)

Я перепугался. Что, собственно, происходит? Почему меня хотят фотографировать, как преступника?! Ведь даже преступника так просто не фотографируют, у нас не хватает фотографического материала. Так почему же меня?

Сердце у меня часто забилось, на лбу выступил пот. Но я попытался улыбнуться: – У вас там и пленка есть? Зачем вы хотите меня фотографировать?

– Смотрите в объектив! – распорядился фотограф.

Но тут я взбунтовался. В этот момент мне казалось, что в мире не может быть ничего хуже, чем это фотографирование.

– Нет, я не позволю вам себя фотографировать!

Я наклонил голову и закрыл лицо руками. Хотел сесть к ним спиной, хотел отвернуться, но тут сзади меня кто-то ударил, словно оглушил железными клещами.

– Смотрите в объектив!

Я поднял глаза. – Почему вы меня фотографируете? Когда и перед кем я провинился?

Фотограф щелкнул аппаратом. Я снова закрыл лицо и наклонил голову: – Не позволю себя фотографировать!

Они принялись меня бить, куда попало. Я пытался защищаться, но только кое-как прикрывался руками.

И тут в комнату вошел Герибан. Действительно. Войтех Герибан, мой земляк, и спокойно спросил: – Что нового? Что тут происходит? – Потом удивленно посмотрел на меня: – А ты тут откуда взялся?

У меня в глазах стояли слезы. Я молча смотрел на него, потом дрогнувшим голосом спросил: – Войтех, чего они от меня хотят? Почему они меня бьют, почему хотят сфотографировать? Когда и перед кем я провинился? Ты ведь знаешь нашу семью, и моего отца, так скажи мне, Войтех, когда и перед кем я провинился?

– Его кто-то бил? – спросил Герибан.

Они засмеялись: – Никто его не бил.

– Как же это? Ведь вы меня только что отмутузили. Я же все объяснил, почему тогда вы меня колотите?

– Это неправда! Никто его не колотил! – повторяли они.

– Так почему вы меня хотели фотографировать?

Фотограф улыбнулся: – От фотографирования еще никто не пострадал.

– Я не преступник. И нечего меня фотографировать.

Герибан тем временем закрыл двери и с улыбкой сказал:

– Раз он не хочет, чтобы вы его фотографировали, так и не фотографируйте! Я его хорошо знаю. Он мой земляк.

Потом повернулся ко мне: – Ты когда в последний раз был дома? Как у отца дела?

Но мне не хотелось отвечать: – Я редко бываю дома.

Герибан поглядел на меня, словно извиняясь: – Знаешь, у меня сейчас совершенно нет времени. Сегодня еще масса дел. Передавай привет отцу. И как-нибудь ко мне заходи! А теперь мне действительно надо спешить.

Потом приказал своим, как мне показалось, подчиненным: – Отвезите его домой!

Они везли меня на той же самой машине, только шофер был другой. Это был пожилой мужчина, он много говорил и все время пускал газы. Мужчины на него злились, но он не обращал на это никакого внимания. Здесь снова были те двое, что приходили ко мне на квартиру, а потом привезли к майору; один из них потом куда-то ушел, действительно, все время, пока я разговаривал с майором, его там не было, но сейчас он тоже ехал с нами в машине, сидел рядом с шофером и всю дорогу ругался. Шофер смеялся, и меня тоже временами разбирал смех, хотя я все еще не мог успокоиться.

– Слушайте, своячок, вы вот то и дело руку ко рту тянете, зеваете, а меня это отвлекает.

– Ладно-ладно! – мужчина снова зевнул. – Обо мне не беспокойтесь, лучше на дорогу смотрите.

– Своячок, я же на вас не смотрю. Если бы вы рукой тут не махали, я бы вас и не заметил. А у вас это, видать, болезнь какая-то. Как сядете в машину, так сразу зевать начинаете. Думаете, меня в сон не клонит? Вон у своячка, что за нами сидит, глаза завязаны, он-то хоть поспать может. Прямо и не знаю, что меня сегодня так распирает. Не забыли вы завязать тому своячку глаза? Ну, видите, своячок, вот снова! Наверное, съел что-то ядовитое. Валентик, не знаете, что я ел сегодня на обед?

Мой сосед поерзал, но ничего не сказал. Зато мужчина, что сидел на переднем сидении, снова начал ругать шофера. Но тот лишь смеялся. У меня было чувство, будто этим смехом он хочет меня расположить к себе, хочет показать, что он такой же человек, как и любой другой. Я успокаивал себя, говоря, что на этот раз со мной уже действительно ничего не случится. И начал потихоньку задремывать. Если бы мы ехали чуть дольше, я бы, наверно, заснул.

Но тут машина резко затормозила.

– Товарищ Гоз, можете выходить.

Мой сосед сдернул у меня с глаз платок: – Не забудьте, о чем мы договорились!

– Не забудьте! – прошепелявил в шутку и шофер. Потом снова пустил газы и воскликнул: – Да здравствует Валент!

23

Итак, я снова очутился дома, в своей комнате. И хотя был измотан, и в голове гудело, я еще раз все осмотрел. В шкафу нашел еще два галстука Йожо. Мне не хотелось открывать портфель, боялся, что они туда все равно не влезут, и сунул их в карман зимнего пальто. Я стоял посреди комнаты, и у меня возникло чувство, будто не Йожо – его здесь уже не было – а сам я собрался в путь.

Я был уверен, что Йожо вернется. Потому-то и хотел все осмотреть и в глубине души даже надеялся, что Йожо, возможно, тут уже появлялся. Если он не вернется, я должен буду эти вещи как-то ему передать. Вдруг мне стало понятно: ситуация в высшей степени неприятная, ведь и в том, и в другом случае мне придется информировать тех, кто Йожо разыскивает. Было бы хорошо с ним об этом поговорить. Я бы, наверное, и дома не смог усидеть, поскольку все, что меня здесь окружало, производило гнетущее впечатление, но в то же время я боялся, что Йожо придет в мое отсутствие, возьмет свои вещи и уйдет. Это, по правде говоря, было бы самым разумным, ведь тогда я мог бы отговориться, мог бы рассказать, как все случилось, и меня было бы не в чем упрекнуть. Больше всего мне хотелось, чтобы все уже кончилось, хотелось как можно скорее избавиться от этих вещей, поскольку я полагал, что, как только это произойдет, проблема для меня будет закрыта. Я смогу сообщить сразу, с утра, что вещей нет, что все исчезло в мое отсутствие, и этим все для меня закончится. Все, что было связано с Йожо, вызвало вдруг во мне сильную неприязнь, было бы лучше о нем никогда и не слышать.

Всю ночь я просидел у стола, под утро меня охватила дремота, я упал на кровать, оставив включенным свет.

Спал я недолго. Проснувшись, какое-то время еще лежал, но увидев вещи Йожо, окончательно пришел в себя и снова забеспокоился.

Я встал и открыл окно. День обещал быть погожим, небо ясное, ни единого облачка. Правда, дул довольно холодный ветер. Но из парка неподалеку доносилось птичье пение, громче других слышались голоса синиц и воробьев, поскольку заботливый хранитель парка, Яркин отец Блажей, развесил там для них достаточно кормушек. Правда, мне показалось, что в парк уже прилетели и другие, перелетные птицы, которые здесь не зимовали, но все равно и те, что зимовали, пели уже как-то по-другому, более мелодично, по-весеннему.

Я ощупал рот. Верхняя губа болела, но только изнутри. Я потрогал передние зубы. Мне показалось, что два из них немного шатаются. Потом подумал, что они, возможно, шатались у меня и раньше, а если нет, то как-нибудь со временем перестанут.

Я с неохотой сел за свою дипломную работу, и вчитавшись в нее, сразу заметил, что там тоже есть ошибки, которых наверняка не было бы, если бы у меня не жил тогда Йожо. О некоторых вещах я не стал бы упоминать, да они и не были, собственно говоря, связаны с моей конкретной темой. Но она, видимо, захватила меня слишком глубоко, захотелось представить мир более обобщенно, и потому в моей дипломной работе стали встречаться весьма необычные предложения и даже целые абзацы.

Очевидно, беседы с Йожо сильно повлияли на меня, со многими его взглядами я ни тогда, ни в дальнейшем не мог полностью согласиться, но что интересно – я надолго запомнил их содержание.

Я вычеркнул несколько предложений и абзацев, написанных, как мне казалось, под влиянием Йожо, в которых увидел отражение наших многочисленных дискуссий, и после этих сокращений работа, на мой взгляд, стала выглядеть вполне прилично.

Потом я отнес дипломную работу своему консультанту. Тот прочитал и одобрил ее. Тогда только я вспомнил про Эву и подумал, что она тоже могла бы перепечатать мою работу, взяв взаймы у кого-нибудь пишущую машинку.

И все сразу оказалось таким простым. Эва действительно попросила в своем институте пишущую машинку, перепечатала дипломную работу и отдала в переплет. И защита прошла хорошо.

Я думал, что на торжественное вручение дипломов придут только мои родители, но приглашения разослал всем. И почти все пришли.

Ко мне вдруг бросилась моя квартирная хозяйка, на ней было совершенно новое платье, которое я еще ни разу на ней не видел, и туфли были новые, на высоком каблуке без задника, как только она в них ходила, за ней спешил Яркин отец Блажей, он скакал на одной ноге, поскольку костыль у него, кажется, тоже был новый, словно он его специально берег для такого случая. Мне даже стало как-то неловко. Блажей больше других меня обнимал, не желал подпускать ко мне ни свою жену, ни Ярку, ни ее мужа, он все обнимал меня и повторял: – Этого парня я воспитал!

Поблизости стояли мой отец и моя мама. И Эва. Только она стояла с другой стороны и держала в руках самый красивый букет.

Но Яркин отец никого не желал ко мне подпускать, а снова и снова каждому говорил: – Это мой парень! Этого только я воспитал!

Его жена возмущалась: – Ну, разве он не осел?!

Даже я не понимал, к кому это относилось, только догадывался. Но хотел, по крайней мере, своему отцу объяснить, что даже если это относится ко мне, не нужно принимать близко к сердцу.

Тут пани Ярка отодвинула своего отца: – Дедуля, Блажей, идите уже, не буду говорить – куда! Другие тоже хотят его поздравить!

Действительно! И пани Ярка со своим мужем хотели меня поздравить. И Иренка. И Эва. А потом и Эвины родители, а с ними и дядюшка Гергович. Несколько приятелей, хотя мне всегда казалось, что и приятелей-то у меня нет. И совсем под конец – мой отец с мамой, а после них – Герибан. Войтех Герибан с женой, которая тоже принесла букет, а отец так мной гордился, что даже забыл меня поздравить. Только стоял рядом, и ему, наверное, казалось, что другие уже сказали мне все, что хотел сказать он. Но потом все-таки что-то сказал. После него Герибан с женой преподнесли мне букет и сказали, что зашли только на минутку, с работы, и должны вернуться вернуться обратно. Откуда-то издалека я услышал голос и по его тембру угадал, что это может говорить только мой отец, что он хочет что-то важное о себе кому-то объяснить: – ведь я и партячейку организовал, и кооператив в деревне создал, и за пожарную команду отвечал, и духовым оркестром руководил…

Иренка тоже подарила мне красивый букет, но у меня не было времени как следует с ней поговорить. Я только ей весело улыбнулся, и поскольку в таких и подобных ситуациях всегда делаю какие-нибудь глупости, то с языка слетело: – Иренка, милая ты моя! Я уж думал, ты не придешь!

Она погрозила мне кулаком и сказала с улыбкой: – Ты неисправим!

А за ней подошла Эва. Она на ходу меня поцеловала, но успела на ухо шепнуть то, что я и так знал: – Матько, я рада, что я в положении!

24

Дальше все пошло невероятно быстро. Эва написала мне на военные сборы, что пожениться необходимо, поскольку уже все заметно. Делать было нечего. В один из ближайших дней мне пришлось ехать домой, а из дома в Бруски – будет свадьба.

Я женился, будучи солдатом. И конечно, в военной форме. Дело в том, что солдат должен жениться в военной форме, а не в штатском. Правда, мне говорили, что если речь идет о таком случае, как свадьба, то предписания не всегда соблюдаются, что армия может закрыть на это глаза и простить жениха-солдата. Многие намекали мне, что хотя бы в день свадьбы я могу одеться в штатское, но как раз за неделю или две до этого мне дали новые звездочки. Я стал подпоручиком, и было бы жаль, если бы меня как новоиспеченного подпоручика не увидели в родной деревне и в Брусках. Мне нравилось, что я подпоручик, и даже получалось так, что армия и повысила-то меня в звании потому, что хотела сделать мне подарок к свадьбе.

Так и пошел я на регистрацию брака как подпоручик.

Однако разразился скандал. Потому что у меня уже был свой приглашенный свидетель, но свадебные приглашения я послал и пани Ярке и дедуле Блажею. И тут на свадьбу приехал Блажей, а пани Ярка сказала, что если ее отец не будет свидетелем на свадьбе, то он обидится и уедет.

В подобных случаях проблемы возникают порой мгновенно.

И мне пришлось другому свидетелю объяснять, что ему уже не надо быть у меня на свадьбе свидетелем, поскольку на меня может рассердиться дедуля Блажей.

Еще перед регистрацией я сказал Эве, что дам – ведь я был новоиспеченным подпоручиком – наверняка дам кому-нибудь в морду и наверняка прямо перед регистрацией: пусть будет свидетелем, кто хочет, это заботы не жениха и тем более не подпоручика. Пусть будет свидетелем на свадьбе, кто хочет!

Так оно и было. Когда спросили: – Есть у вас свидетели? – с минуту был слышен шум, но потом вперед вышел Блажей и ответил за меня и отчасти за Эву: – Есть! – И тут же подал регистратору руку: – Меня зовут Блажей. Запишите: Блажей! Я – главный свидетель!

Жена и дочь, пани Ярка, сразу принялись его дергать: – С ума вы, что ли, сошли, дедуля? Ничего не говорите, только подпишитесь!

Но дедуля огрызнулся на них: – Не дергайте меня, а не то, а не то!..

Яркин муж: – Да идите, дедуля, какой же вы осел! – пробубнил он.

– Сам ты осел! – закричал на него дедуля. – Я ведь и речь для Матея приготовил, сам сочинил, а где эта речь, олух ты эдакий?

– Я ее у вас не брал.

– Не брал, а потерял, олух ты эдакий!

– Дедуля, ради бога, сейчас ничего не говорите, сейчас только свидетельствуйте!

– А я разве не свидетельствую? Я – главный свидетель!

И все признали его в качестве главного свидетеля.

А потом дедуля всему этому так обрадовался, что, когда мы шли назад, сначала только покрикивал, идя перед процессией, а потом принялся стрелять, поскольку позаимствовал у кого-то пистолет. Он крутился на одной ноге, подскакивал и кричал: – Бу-бу, ю-ху-ху-у, ю-ху, бу-у!

Дедуля так и лез из кожи вон. Два раза он обгонял процессию и спрашивал у жениха, то есть, у меня: – Ты на меня не сердишься?

– Дедуля Блажей, разве я когда-нибудь на вас сердился?!

И он снова: ю-ху! Но тут как раз навстречу ехал автобус, и дедуля, чтобы показать себя перед всеми Брусками, начал ухать перед автобусом, а вместе с ним принялся ухать и колодезник Гергович, приятель Эвиного отца.

Скажи кому-нибудь, что поймал в кои-то веки счастье, и счастье тебя тут же обманет!

Так и случилось. Ехал навстречу автобус, эти двое начали перед ним ухать и плясать, а шофер автобуса – это была экскурсионная поездка, отдыхающие из Остравы как раз ехали на экскурсию – не успел затормозить.

Но потом он побледнел, пожелтел, позеленел, увидев под автобусом дедулю. Дедуля не мог из-под автобуса вылезти, на нем было автобусное колесо, он стучал кулаком, потом обоими кулаками по асфальту и кричал на шофера: – Сдай назад, твою мать, или вперед подай! Твою мать, сдай назад!

Шофер-чех побледнел, но сдавать назад ему все-таки пришлось. Не мог же он оставить дедулю под автобусом! Он давал задний ход и все повторял: – Прошу вас, вызывейтэ полиции!

Однако дедуля, освободившись из-под колеса, стал подниматься с земли: – С ума вы сошли? Зачем полиция, к чему полиция?! Я ведь просто вылезти не мог. Нога, правда, немного ободралась, но у меня дома четыре такие ноги. Если хотите, дайте мне сто крон, а я дам их жениху, потому что я – свидетель на свадьбе. За ногу не беспокойтесь, хотя она, кажется, еще и треснула. Дайте мне сто крон, будут от меня для жениха, а деревянные ноги я от государства задаром получаю! Дайте сто крон для жениха, пусть он и от чехов получит…

И Эвин отец, и мой отец, и Гергович с дедулей, и даже Герибан принялись меня успокаивать, повторяя: – Матько, ничего же не случилось, все в порядке. Автобус ему только ту, деревянную ногу переехал!

И правда, до сих пор все было просто, намного проще, чем я думал; учебу я закончил, женился и живу счастливо и несчастливо, историю можно завершить. Я мог бы еще описать свадьбу, но свадьбы почти все одинаковы, поэтому их даже в сказках не описывают, только добавят в конце: – А потом была у них свадьба. На свадьбе бывает весело, все едят, пьют, пляшут, обливаются вином, время от времени кого-нибудь выносят на свежий воздух, каждый развлекается, как может, и в этом веселье про жениха и невесту обычно забывают. Но моя свадьба, наверное, была другой. Я пригласил на нее, кроме родных, всех своих друзей и знакомых, то есть, нескольких однокурсников и однокурсниц, пани Ярку с мужем, поскольку за несколько лет моего тамошнего житья они помогали мне в учебе материально и духовно, материально – куревом и пивом, духовно – хотя бы кое-как, особенно в первые годы, держали меня в узде, пришли и ее родители, бабушка, которая постоянно ворчит, и дедуля, который при своих бурных душевных проявлениях отстегивает деревянную ногу, колотит ею обо все вокруг, поет или кричит, и то, и другое сразу, пение и крик из уст дедули – одно и то же.

Про родных даже и говорить не надо, поскольку в общих чертах я их уже представил, отца в новом костюме, который он заказал к моему выпускному вечеру, чтобы выглядеть более достойно, чем ректор университета, маму, плакавшую и на выпускной церемонии, и на свадьбе, брата, который напился и тогда, и сейчас, дядьев, теток, крестного отца, который был и посаженным отцом, его жену, то есть, крестную мать, друзей детства – девушки – подружки невесты, соседи, цыгане – их пришло видимо-невидимо, поскольку я черноволосый, и они думали, что я – их родной брат, несколько раз мне пришлось заверять их, что я – не цыган, но цыган, что играл на контрабасе, спросил меня со смехом: – А-нэ, кто ж цебэ поверит?

Главное, что играли они от души. Свадьбу устраивали в Брусках, поэтому с Эвиной стороны гостей было намного больше, ее родители, дядюшка Гергович, про родственников и родственниц и не упоминаю, потому что сам видел их в первый раз, множество детей, в доме и на улице, на дворе и в саду, в верхних и нижних комнатах, стоит упомянуть Рудольфа Патуца, брата Йожо, который пришел из соседней деревни и принес с собой флейту, он все терся возле музыкантов, те сначала его помощь приняли, но потом стали прогонять: – Не дуди, все не в лад! – Рудко, конечно, не позволил себя прогнать, и дудел даже тогда, когда остальные смолкали, и даже еще громче, потому что когда играли цыгане, его и слышно-то не было.

Перед полуночью ко мне подошел старший цыган в капелле и сказал, что они только играют да играют, все их подгоняют, а им, музыке, и поесть некогда. Сказал: – У музыки девиз такой: лучче поболе зъесть, чем помене выпить. Коли музыкант не выпьет, то и веселья нэ будэт!

Сказал и я ему: – Покуда меня видишь, слепоты не бойся! – И тут же пошел на кухню, распорядиться, чтобы женщины принесли музыкантам съестное.

Цыган сказал: – То мэнэ любо. Видно – наш чэловэк, говорит: покуды мэнэ видзишь, слепоты не бойся!

И неизвестно почему, это разошлось кругом, как пословица, которая подошла всем участникам свадьбы: Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Один из моих одноклассников одолжил у Рудко Патуца флейту, но Рудко за нее опасался и говорил моему приятелю: – Ты мне ее разладишь.

А он: – Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Другой парень пригласил одну девушку танцевать, но она отговаривалась, мол, знает только польку и вальс, а модным танцам пока не научилась.

Парень говорит: – Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Яркин муж говорит своей жене: – Слышь, старая, смотри, не надерись мне тут опять!

А она ему: – Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Дядюшка Гергович подошел к Эвиному отцу, показывает ему, как все вокруг них пляшут, и говорит: – Слышь, Имришко, это уже не про нас, нам только одни колодцы и остались…

Мой тесть улыбнулся: – Покуда меня видишь, слепоты не бойся! – Он подскочил к моей маме, и они тут же принялись плясать вместе с остальными.

Дядюшка Гергович крутил головой: – Да уж, покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Да и потом, совсем уже под утро, когда все стали понемногу расходиться, каждую минуту слышно было: – Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

– Что-то больно сухо, – говорит один сельчанин. – Дождика бы хоть чуток, чтобы виноград налился, а то если не нальется, будет, что твои дробинки.

– Что уж нам Господь пошлет, то и будет. Йожко, покуда меня видишь, слепоты не бойся!

А цыгане: – Слушайте, тэтка, заверните нам чего ни то на дорожку, чтоб у нас хороша настрренье не счэзло!

– Покуда меня видишь, слепоты не бойся!

Рудко Патуц уходил с цыганами. Шел на два шага впереди них и играл на флейте. Цыгане весело водили смычками, а контрабасист, самый высокий и черноволосый из них, шел позади всех. На минуту он остановился, поднял смычок над головой, сначала погрозил им, а потом закричал: – Слышь, ты, наш чэловэк, приходзи к нам на праздник, черт, ведь покуды мэнэ видзишь, слепоты не бойся!

Он поспешил вслед за Рудко Патуцем и своими приятелями и все бил, бил и бил смычком по струнам…