Текст книги "Жнец и ведьма. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 12 страниц)

Глава 13

Матвей проснулся внезапно – будто сорвался с края кошмара. Резко сел, сердце бешено билось в груди, вырываясь наружу, в ушах звенела паника, а горло сжало так, что казалось – воздуха не хватает. Он осмотрелся, вглядываясь в полумрак комнаты, пытаясь понять, где находится и что реальность.

На краю кровати, спиной к нему, сидела Варвара. Всё в той же его рубашке, на голое тело, она смотрела что-то на планшете, звук был едва слышен – приглушённый голос из видеоролика шептал о чём-то мирном и бытовом, чуждом тому аду, из которого только что вынырнул Матвей.

Он выдохнул резко, почти со стоном, и в следующий момент уже тянулся к ней. Схватил за талию и привлёк к себе так резко, что Варвара ойкнула от неожиданности. Она чуть обернулась, не успев понять, что происходит, а он уже обнял её, вжимая в себя, вдыхая её запах, тепло, чувствуя биение сердца.

– Ты здесь… – глухо выдохнул он, зарывшись лицом в её шею. – Чёрт, ты здесь.

Он не отпускал её, будто пытался убедиться, что она реальна, что кожа под ладонями настоящая, что этот момент – не иллюзия, не жестокий сон. В его сне Варвара погибла. Беззвучно, страшно, словно исчезла из мира, оставив после себя пустоту. И от этой мысли у него внутри всё переворачивалось.

Варвара не сразу поняла, в чём дело, но ощутила, как его руки трепещут. Она повернулась, обвила его за шею и, не успев ничего сказать, тихо застонала, когда его ладонь скользнула по её телу, случайно коснувшись чувствительной груди. На глаза легла дымка – от того, как близко он был, как страсть смешивалась с испугом.

Матвей видел, как её тело отзывалось на него – знал это, чувствовал. Она хотела его. И он хотел её до одури, до боли в челюсти, до того самого желания, от которого вены наливаются огнём. Но вместо того, чтобы утонуть в этой страсти, наброситься, как подсказывала плоть, он только крепче прижал Варвару к себе. Обнял.

Плотно, трепетно, с каким-то упрямым отчаянием. И они просто лежали. Молча. Слушая биение сердец, ловя дыхание друг друга.

– Что с тобой происходит? – наконец тихо спросила Варвара, повернувшись так, чтобы видеть его лицо.

Он смотрел в потолок, будто надеялся найти ответ там, где его точно не было. И с той же растерянной искренностью прошептал:

– Не знаю.

Матвей глубоко вздохнул и закрыл глаза. Мысли с гулом и звоном неслись по голове, как поезд по подземке – быстро, тяжело, бесконтрольно. Он понимал: если бы не татуировка на запястье – проклятая отметка связи, магический якорь, – он бы уже давно избавился от Варвары. Ушёл бы. Стер бы всё из памяти. Заставил бы себя не чувствовать. Не привязываться. Не мечтать.

Но теперь он не может. Теперь, если она исчезнет – он потеряет себя. Настоящего. Всё, что было его сущностью: холод, расчёт, сила – растворятся. Он останется только оболочкой, жалким подобием себя, страдающим от незаполненной пустоты, от боли, которая разъедает изнутри, лишает сна, разума, дыхания.

Он не мог об этом никому сказать. Никому. Это его тайна. Его проклятие. Его слабость. И от этого становилось невыносимо.

Варвара вздохнула глубоко, во сне или на грани между сном и явью, её грудь коснулась его. Матвей машинально подался вперёд, его губы нашли её губы – тёплые, мягкие, сладкие, как первый глоток вина после долгой зимы. Она не отпрянула. Напротив – подалась к нему, будто тянулась сама, интуитивно, с какой-то осторожной, ранимой тягой.

Он чувствовал её дыхание, её неуверенность, дрожь в кончиках пальцев, как будто она сомневалась, но всё же выбирала – быть с ним, сейчас, в этот момент.

Он медленно навис над ней, почти не касаясь, только теплом своего тела создавая между ними замкнутое пространство. Его взгляд остановился на её лице, на губах, на ресницах, подрагивающих от еле заметного волнения. А потом – на глазах. Глаза Варвары были затуманенными, будто в них плескалась неведомая буря. Нечто древнее. Сильное. И Матвей снова ощутил то, что знал с первого взгляда – с этой ведьмой что-то не так. Совсем не так.

Он вглядывался в неё, будто хотел разглядеть в её глубине правду. Понять, кто она. Почему не может отпустить. Почему она притягивает. Почему вместо гнева и инстинкта он чувствует эту странную, опасную… нежность.

Варвара всхлипнула, но это не был страх или боль – это был сдержанный, напряжённый выдох, в котором смешались желание, тревога и внутренняя борьба. Её бёдра инстинктивно сжались, будто она надеялась этим простым движением унять нарастающее возбуждение, заглушить зов тела. Но Матвей знал – рядом с ним, с инкубом, с тем, кто сам по себе был оголённой сущностью искушения, – сдерживаться было бесполезно. Рано или поздно каждый сгорал.

Он чувствовал, как под её кожей пульсирует жар, как её тело тянется к нему, как невидимые токи желания дрожат в воздухе между ними. Варвара медленно приподнялась, локти упёрлись в матрас, её волосы соскользнули с груди на спину, а глаза, затуманенные и раскрасневшиеся, искали его – словно подтверждение, что она не одна в этом пламени.

Её губы потянулись к его, робко, с замиранием, но целенаправленно. И в тот момент, когда Матвей мог бы легко взять инициативу, он чуть отстранился – дал ей право выбора. Он хотел быть уверен, что это её шаг. Её выбор. Её свобода.

Но ответа ждать не пришлось. Её ладонь резко, с неожиданной силой, перехватила его за затылок и потянула к себе. Их губы встретились – с жадностью, с жаром, с безрассудной искренностью. Поцелуй был не просто телесным – он был признанием, криком души, чем-то больше, чем желание.

Матвей зарычал ей в губы, не в силах сдержать реакцию. Он чувствовал, как всё в нём разлетается на части, как её дыхание становится его, как их сердца бьются в одном ритме. Его ладони заскользили по её телу – от бёдер вверх, вдоль позвоночника, чувствуя каждый изгиб, каждое дрожание, каждую едва уловимую эмоцию, застывшую под кожей.

Варвара вскрикнула, не открывая глаз, выгибаясь под ним, будто тело само искало наивысшую точку слияния. Она дрожала – не от страха, а от той силы, которую чувствовала внутри. Она принимала Матвея – всем своим существом. Без остатка. Без барьеров.

Он замер, смотря на неё сверху вниз – растрёпанную, пылающую, хрупкую и одновременно сильную. Он запоминал каждую деталь: как лунный свет обрисовывает линию её скул, как влажные губы приоткрыты от дыхания, как её пальцы цепляются в простыню, не находя опоры.

И в этот момент он подумал – с едва заметной грустью и удивлением – что не видел ничего прекраснее в своей жизни. Никогда.

Хотя ещё всего пару дней назад Варвара была для него просто занозой. Слишком дерзкой. Слишком живой. Слишком ведьмой. А теперь – его. Только его.

Матвей склонился к ней снова, медленно, будто преодолевая невидимую грань. Варвара смотрела на него снизу вверх – её взгляд был полон того, что трудно выразить словами: растерянности, желания, веры… и какого-то невыносимо человеческого одиночества. Он провёл пальцами по её щеке – едва ощутимо, нежно, так, будто касался лепестка. Варвара вздрогнула, глаза её затуманились сильнее.

Он поцеловал её снова, но уже иначе – медленно, вдумчиво, исследуя губы, как нечто запретное и неведомое. Она отозвалась, дыхание участилось, а тело будто растворилось в каждом касании. Пальцы её сжались на его плечах, ногти впились в кожу, но не от страха – от отчаянного желания быть ближе, ещё ближе, пока не исчезнет всё остальное.

Матвей чувствовал, как дрожь проходит по её телу от его прикосновений, как грудь её поднимается и опускается с каждой секундой всё чаще. Он провёл ладонью по её талии, медленно скользя к бокам, будто собирая с неё остатки контроля. Варвара затаила дыхание и прижалась крепче, будто просила – не словом, а телом.

– Ты не понимаешь… – прошептал он, касаясь губами её щеки, подбородка, шеи, – … что ты со мной делаешь.

Она тихо выдохнула, уткнувшись лицом в его шею. Её губы коснулись кожи, как перышко – робко, нерешительно, но этого хватило, чтобы огонь внутри Матвея вспыхнул ярче.

Он ощущал её всем телом – горячим, живым, тянущимся к нему, будто она могла спрятаться от мира только в нём. Эта близость сводила с ума. Он больше не думал. Не анализировал. Он просто жил этим моментом – каждым её выдохом, каждой вспышкой в глазах, каждым едва уловимым стоном, когда его пальцы находили новые точки на её теле.

Варвара выгнулась под ним, впиваясь ногтями в его спину, и в этот момент всё исчезло. Остались только двое – на грани, между желанием и чем-то большим, чем он боялся назвать вслух.

Матвей оторвался от её губ, всматриваясь в лицо. Она была раскрасневшейся, растрёпанной, почти беспомощной, но в этом состоянии было что-то такое… сильное. Она не боялась. Она принимала. Его. Себя. Это.

– Варвара, – выдохнул он, и в голосе дрожала не страсть, а что-то гораздо глубже. – Скажи, если хочешь остановиться.

Она не ответила словами. Просто прижалась к нему, будто отдаваясь без остатка. А он понял: теперь – всё. Возврата не будет.

Её молчаливый ответ пронёсся по венам Матвея горячей волной. Он зарывался лицом в её волосы, вдыхая этот едва уловимый запах чего-то тёплого, домашнего, невинного, и при этом до боли притягательного. Пальцы скользнули по её спине, разминая, исследуя изгибы, будто он впервые держал в руках нечто хрупкое и бесконечно важное.

Она отвечала телом – каждый её вдох, каждое движение бедра, каждое касание ладони по его коже было нежностью, страстью и полным доверием. Варвара дрожала, но не от страха. В её дрожи звучал зов – открытый, искренний, почти молитвенный. Матвей чувствовал, как эта ночь впивается в него не только кожей, но и глубже – в нервы, в память, в душу, если у инкуба ещё оставалось что-то похожее на душу.

Он целовал её медленно – лоб, веки, уголки губ, как будто собирал её заново. Варвара подалась вперёд, ноги её переплелись с его, руки прошлись по спине, притягивая к себе с отчаянной нежностью. Она вся отзывалась на каждое его прикосновение, и в этом был какой-то болезненный восторг – она жила здесь, с ним, в каждом мгновении, и не было ничего кроме этого момента.

Матвей чувствовал, как желание пульсирует в нём, но теперь оно было иным – не голодным, не хищным, а почти обострённо трепетным. Он провёл ладонью по её щеке, и Варвара, прижимаясь, чуть повернула голову, целуя его пальцы, будто это был обряд, какой-то древний, забытый.

– Почему ты… – прошептал он, сам не зная, о чём спрашивает.

Она не ответила. Только посмотрела, и в этом взгляде было больше, чем во всех словах, которые он когда-либо слышал. Ответ проступал в дыхании, в стуке её сердца, в том, как сдержанно она выгибалась, прикасаясь к нему каждым сантиметром.

Они двигались медленно, будто под музыку, которую слышали только вдвоём. Не было спешки. Не было страха. Только двое – на грани между светом и тьмой, между грехом и спасением.

Матвей запомнил это мгновение. Оно будто выжгло отметку не на коже – в сердце. И впервые за долгое время он не чувствовал себя чудовищем. Он чувствовал себя… живым.

Он уже почти не контролировал себя. Варвара была под ним – тёплая, принимающая, будто созданная, чтобы быть рядом. Её дыхание становилось всё чаще, ладони скользили по его спине, ногти царапали кожу. Матвей поймал её взгляд – мутный от желания, зовущий. И тогда он наклонился ближе, готовый войти в неё, раствориться в этом мгновении, в этой женщине… Он собирался войти в её лоно, заполнить её всю…

И вдруг – вспышка боли. Запястье обожгло, будто кто-то приложил к коже раскалённое железо. Матвей коротко вскинулся, зажмурился, и резко отстранился, тяжело дыша. Он опустил взгляд – татуировка на его руке пульсировала, светилась, будто предупреждала. Он замер. А потом, с гулким тревожным толчком сердца, поймал запястья Варвары. Пусто. Никакого знака. Ни едва заметного контура, ни искры, ни даже намёка.

Матвей выругался сквозь зубы, зло, тихо, почти с отчаянием. Это было плохо. Очень плохо. Если бы метка была и у неё – это значило бы, что связь обоюдна, судьбоносна, уравновешена. Но метка была только у него. Значит, только он привязан. Он нуждается. Он теряет себя.

Он резко встал, почти сбросив Варвару с себя, и, не глядя на её растерянное лицо, скрылся в ванной. Хлопнула дверь. Он повернул кран и встал под ледяную струю воды, застыв, прижав руки к стенкам душевой кабины.

Вода стекала по телу, смывая жар, но не тревогу. Он закрыл глаза, стиснул зубы. Это было похоже на ловушку. Магическая связь, односторонняя привязка. Он – инкуб, он не должен страдать. Не должен быть слабым. Но он был.

Он слышал её дыхание за дверью, чувствовал, как тело всё ещё тоскует по ней, но не мог вернуться. Не мог позволить себе потеряться в ней полностью, если она… если она свободна.

«Что я натворил?» – прошептал он, опускаясь на колени прямо в душевой. Вода продолжала стекать, и казалось, будто она не столько охлаждает тело, сколько смывает с него уязвимость.

Но страх остался. И страсть осталась. И Варвара – осталась. А он… он больше не знал, что делать.

* * *

Матвей бросил на Варвару напряжённый, почти хищный взгляд – пристальный, режущий, полный злости не на неё, а на себя. Девушка всё ещё сидела на кровати, чуть растрёпанная, с мягко спутанными волосами, в его рубашке, едва прикрывающей бедра. Щёки порозовели, губы всё ещё припухшие от поцелуев, а взгляд… растерянный, смущённый, открытый.

Он ненавидел себя. За то, что сорвался. За то, как неистово хотел её. За то, что не может отпустить – и не имеет права держать.

Стиснув челюсть, Матвей отвернулся и, чтобы скрыть дрожь в голосе, заговорил грубее, чем следовало:

– У тебя есть двадцать минут. Собирайся.

Варвара ничего не сказала. Не обиделась, не посмотрела укоризненно. Просто кивнула и почти бегом скрылась в ванной.

Матвей шумно выдохнул, зажмурился и провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки жара, что всё ещё плавил тело изнутри. Он чувствовал её запах на себе, её кожу на своих ладонях. Это было невыносимо.

Когда Варвара вышла, он машинально поднял глаза. Она была уже собранной: свежая, умытая, причёсанная, в простой белой футболке и джинсах, с хвостом, перехваченным на затылке. Никакого намёка на то, что час назад они едва не сорвались в пропасть.

Матвей закатил глаза, но не потому что злился. Он сдерживал внутренний стон. Его тело вновь вспыхнуло – по венам пошёл жар, пальцы сжались в кулаки. Так хотелось снова прижать её к себе, снова коснуться, снова…

Но нельзя. Не сейчас.

Они вышли из квартиры молча. Варвара шагала рядом, чуть впереди, руки в карманах, взгляд опущен. Не задавала вопросов, не оглядывалась, не искала взгляда. И в этом молчании было что-то тяжёлое, плотное, будто бы между ними натянулась невидимая нить – острая, звонкая, как струна.

Они шли по ещё прохладным улицам, направляясь к парку. Город гудел вокруг, жил своей жизнью. А между ними было странное, глубокое спокойствие. Матвею даже показалось на мгновение, что Варвара чувствует то же, что и он. Что-то горькое. И неизбежное.

Матвей шёл быстро, почти на грани бега. Асфальтовые дорожки парка хрустели под подошвами, редкие утренние птицы тревожно щебетали в кустах, а серый свет рассвета придавал всему оттенок нереальности. Варвара едва поспевала за ним – её шаги были более лёгкими, но неуверенными, дыхание сбивалось. Она ничего не спрашивала, просто шла за ним, как будто знала: впереди – нечто важное.

Татуировка на запястье жгла, будто каленым железом. Словно всё внутри Матвея пылало, расплавлялось, как в жерле вулкана. Он смотрел на собственную руку и думал, с горечью и безысходностью: «Я смогу с этим жить… Я попытаюсь. У меня просто нет другого выхода».

Они свернули с главной аллеи в боковую тропу, где было безлюдно. Узкая дорожка вилась вдоль кустов сирени, влажный воздух пах сыростью и весной. Матвей остановился резко, так, что Варваре пришлось притормозить, чтобы не врезаться в него.

Он обернулся. И в ту секунду понял: если не закончить всё сейчас – не отпустит. Не выдержит. Не переживёт, если останется.

– Слушай меня, – хрипло сказал он, даже не пытаясь унять дрожь в голосе. – Только слушай. Не перебивай. Не задавай вопросов.

Варвара смотрела на него, раскрыв глаза – в них блестел страх, растерянность, и что-то ещё, глухое, тревожное.

Матвей сунул ей в руку плотную пачку денег и ключи. Блестящий брелок от мотоцикла «Бандит» сверкнул в утреннем солнце.

– На парковке, у магазина, стоит твой мотоцикл. Полный бак. Бумаги – в кофре. Всё в полном порядке. Поезжай. Не останавливайся. Не говори ни с кем. Исчезни. Понимаешь?

– Матвей, – начала она, но он мгновенно перебил, почти взрывом:

– Никаких слов. Только беги. Чем дальше – тем лучше.

Они стояли в этой тишине парка, в зыбком моменте между «было» и «не будет». Он смотрел на неё, будто впитывал, как последний вдох – волосы, лицо, глаза, дрожащие пальцы, всё.

Варвара смотрела на него, долго, напряжённо. Потом – забрала ключи. Деньги. Не сказала ни слова. Развернулась. И побежала – легко, быстро, почти беззвучно, растворяясь между деревьев.

Матвей стоял, не двигаясь. Татуировка на запястье пылала невыносимо, сердце будто крошилось, рассыпалось под кожей на мелкие острые обломки. Воздух будто стал гуще, время – тише.

Он медленно опустил голову и выдохнул.

«Прощай, ведьма.»

Глава 14

Матвей вернулся в управление как в кошмар наяву. Каждая ступенька лестницы отзывалась тупой болью в ногах, каждое движение давалось с усилием, будто его тело стало чужим, неуправляемым. Он шел по коридору, как автомат, не глядя по сторонам, не замечая ни серых стен, ни знакомых лиц. Сердце будто выжали – опустошённое, расколотое, неспособное к восстановлению. Этого чувства он не знал раньше. Это было нечто новое. И паршивое. До одури.

Марго, проходя мимо, обронила вскользь, даже не сбавив шага:

– Тебя Сухов искал, Матвей Денисович.

Он едва кивнул и продолжил идти. Его шаги звучали глухо, как удары молота по крышке гроба.

Кабинет начальника, как всегда, был полон пыли, документов и напряжения. Матвей вошёл, не постучав. Иван Сухов, сутулясь, стоял у окна, сквозь которое проникал блеклый свет. Он нервно курил – редкость для Сухова – и обернулся сразу, как только услышал скрип двери.

– Мы не можем больше тянуть, Матвей, – начал он, не отходя от стекла. – Главный требует душу Моревны Шкалины. Сегодня. К концу смены.

Могилов не ответил сразу. Он медленно прошёл к креслу и сел, как человек, которому тяжело даже дышать. Его лицо было будто высечено из камня: мёртвое, невыразительное, затянутое серым налётом боли. Он поднял глаза и отрешённо сказал:

– Ей удалось сбежать.

Повисла гробовая тишина. Сухов не шелохнулся, только затушил сигарету в пепельнице, будто давил не окурок, а собственную ярость. Несколько секунд он просто молчал, будто что-то высчитывал, измерял, искал трещину.

– Она не могла сбежать, – наконец произнёс он.

Матвей выдержал паузу. Потом, будто делая шаг в бездну, поднял взгляд и спокойно, с пугающей ясностью, глядя Сухову прямо в глаза, сказал:

– Я дал ей сбежать.

Медленно. Чётко. Без колебаний.

Сухов моргнул. На мгновение лицо его застыло, потом резко пошёл к двери, запер её на ключ, вернулся, отключил стационарный телефон, одним движением вытащил вилку из розетки, отрубая компьютер. Комната будто сжалась, став отдельным, отрезанным от всего мира островком. Иван сел на стул напротив Матвея. Молча. Несколько секунд.

Потом – шёпотом, почти беззвучно, с отчаянной серьёзностью:

– Объяснись.

Могилов молчал. Он просто сидел, неподвижный, словно высеченный из камня, и смотрел Сухову прямо в глаза. Без гнева, без мольбы, без оправданий. Только тишина и тяжелый взгляд, за которым пряталась бездна.

Иван выдержал пару секунд, потом резко вскочил и начал метаться по кабинету, как зверь, загнанный в клетку. Его пальцы судорожно теребили волосы, лицо пылало от паники, голос сорвался на хрип:

– Матвей, ты что, с ума сошёл⁈ Это же трибунал! Это не просто увольнение или порицание! Ты понимаешь, что поставил под удар всё управление? Всех нас⁈

Могилов не шевельнулся.

– Чёрт… – Иван остановился у шкафа, опёрся на него обеими руками. – Ты же не дурак, ты сам всё прекрасно знаешь. И всё равно сделал это. Почему? – Он резко развернулся. – Почему, Матвей⁈ Ты же не мог просто взять и отпустить девчонку, не мог, не мог! Я тебя знаю! Мы вместе через всякое дерьмо проходили! Ты всегда был хладнокровен, как лёд. Значит, причина есть. Веская. Очень веская. Скажи мне. Скажи, мать твою, пока я ещё могу это… это хоть как-то удержать!

Могилов продолжал смотреть. Его взгляд, наконец, потеплел – каплю, едва уловимо. И тогда он медленно поднял левую руку и стал закатывать рукав рубашки. Плотная ткань распахнулась, обнажая запястье. Татуировка уже не просто светилась – она пульсировала живым огнём, будто сердце, выбивала ритм, слишком личный, слишком обнажающий.

Сухов замер. Его глаза расширились в недоверии, он даже отступил на шаг.

– Не может быть… – прошептал он. – Этого не может быть. Инкуба не связывает с обычной женщиной, такого не бывает!

– Варвара – не обычная, – глухо сказал Могилов, не убирая руки. – Она ведьма. Мощная. Древняя линия. Унаследовала от прабабки… и усилилась через отца. Её кровь… слишком чистая. Слишком сильная. А метка – только у меня.

Сухов осел в кресло, как будто кто-то ударил его под дых.

– Односторонняя… – прошептал он. – Матвей… это хуже смерти…

Могилов отвёл взгляд. Молчал. Сухов закрыл лицо руками.

– Ты умираешь, – сказал он почти неслышно. – Не сразу. Но медленно, мучительно, со дня на день, ты будешь… таять. Ломаться. Пустеть. Это как жить без кожи – всё больно.

Могилов слегка кивнул.

– Но я сам это выбрал, – тихо ответил он. – Лучше так… чем сдать её.

Сухов молча смотрел на Матвея, будто всё ещё не верил в услышанное. Несколько раз прикусил губу, как будто слова застревали в горле, а потом всё-таки произнёс:

– А она… оценит? Такое благородство?

Могилов едва заметно покачал головой:

– Она не знает. Ни о метке. Ни о связи.

– Ты серьёзно⁈ – Иван снова чуть не сорвался. – То есть… ты дал ей сбежать, поставил под угрозу себя и нас всех… и даже не сказал ей ничего⁈

Молчание было ответом. Оно было тяжелее любых слов. Сухов зло выдохнул, встал, прошёлся по кабинету, потом резко повернулся:

– Да проще всего тебе было бы с ней переспать! – Он резко ткнул пальцем в воздух. – Всё! Метка, возможно, проявилась бы и у неё. Связь стала бы обоюдной. Ты бы спас себя, спас управление, и, может быть, получил бы ещё и женщину, которая тебе… нравится.

Матвей всё так же молчал. Он сам не понимал до конца, почему тогда остановился. Почему, когда она смотрела на него, такая живая, ранимая, тёплая… он отступил, охваченный не страхом – нет – чем-то большим. Уважением? Жалостью? Нежностью? Или, может, впервые в жизни – любовью.

Иван, поняв, что не добьётся слов, устало опустился обратно в кресло. Провёл рукой по лицу, потом прикрыл глаза, будто хотел раз и навсегда зажмуриться от всей этой истории.

– Ладно, – сказал он наконец. – Я не сдам тебя. Не сегодня. Вечером доложу наверх, что объект сбежал. Пусть будет фора. Может, успеет уйти так далеко, что мы её больше никогда не найдём.

Матвей кивнул. Без слов. Но в этом кивке было всё – и благодарность, и признание, и прощание. Он покинул кабинет Сухова почти неслышно. Шёл по коридорам управления, как тень самого себя, будто тело двигалось по инерции, а душа всё ещё осталась в том парке, где она бежала прочь, не оглянувшись.

В своём кабинете он сел за компьютер, нехотя включил экран, ввёл пароль. Пальцы почти машинально набрали имя: Варвара Моревна Шкалина. Ответа не последовало. Ни одной записи. Пусто. Будто её и не было.

Могилов посмотрел на вспыхнувшую татуировку на запястье – она едва тлела, как умирающий уголёк, и от этого стало невыносимо.

Он закрыл программу. И открыл другую. Ту, что возвращала его к рутине, к обыденным делам. Ту, где не было Варвары. Где не было боли. Где он был просто Жнецом. Без памяти. Без чувств. Без права на слабость.

Матвей выдвинулся без промедления – задача была ясной, как лезвие косы. Адрес – элитная новостройка в центре Москвы, подъезд с охраной, подземная парковка, консьерж с безжизненным взглядом. Квартира на последнем этаже – просторная, дорогая, с дизайнерским ремонтом, в которой пахло дорогими ароматами, протеиновыми коктейлями и едва уловимым страхом.

Дверь открыл сам – Михаил Чалый, тридцатилетний легкоатлет, олимпийский чемпион, эталон мужского тела и ужасающей пустоты в глазах. Он был накачан, гладко выбрит и напуган.

– Я знал, что вы придёте, – пробормотал он, пятясь вглубь квартиры.

– Поздравляю, – холодно ответил Могилов и переступил порог. – Угадываете будущее. Жаль, что не своё.

Они прошли в гостиную. Михаил нервно отошёл к барной стойке, судорожно глотнул воду из бутылки. Руки дрожали. На столе лежала раскрытая Библия, страницы исписаны карандашом. Лицо спортсмена побледнело – видимо, надежда ещё теплилась.

– Я нашёл… лазейку, – сказал он быстро, словно убеждая не Матвея, а сам себя. – Там… в пункте 7.4.1, где сказано «одна награда мирового уровня» – ведь не уточнено, что именно олимпийская медаль. Может, если я возьму золото на чемпионате мира по командным соревнованиям… Или в другой дисциплине…

Могилов подошёл ближе, взглядом оценивая обстановку: фотографии на стенах, кубки, медали. Жизнь, построенная на договоре. Жизнь, которая теперь рушилась.

– Ты продал душу за одну медаль, – отчеканил Матвей. – Ты её получил. Тебе вернули здоровье, выносливость, скорость. А теперь ты хочешь ещё?

– Я… я стал другим. Я верю теперь. Я молюсь. Может, если я откажусь… если сделаю пожертвование в церковь… если искренне покаюсь…

Могилов фыркнул. Без смеха. Без эмоций.

– Ты не стал другим. Ты стал жалким.

Он вытянул руку – и воздух между ними дрогнул. Из груди Михаила вырвалась сияющая сфера – чуть тусклая, будто выгоревшая на солнце. Его душа. Рядом, словно второй слой, колебалась ещё одна – яркая, стремительная, как вспышка ртути. Талант.

Матвей забрал обе, аккуратно и бесшумно, словно хирург, вынимающий ненужную опухоль.

– Всё. Свободен. Живи как хочешь. Попробуй ещё раз.

– Я… серьёзно⁈ – Михаил уставился на него с сиянием надежды в глазах. – Я могу⁈ Мне можно выступать?

– Конечно, – кивнул Могилов. – Попробуй. Только уже без души. И без таланта.

Он развернулся, направляясь к двери. И именно в этот момент Михаил закричал. Матвей не обернулся. Он даже не замедлил шаг.

Позади него, в гостиной, хрустели кости – звук был пронзительный, ужасный, как если бы кто-то выворачивал человека наизнанку. Кричал Михаил долго, истерично, надрывно – пока голос не сорвался в болезненное хрипение. Конечности больше не слушались его – искривлённые, переломанные, они больше не могли бежать, нести, побеждать. Он был жив. Но уже не человек. Кусок мяса с памятью о былом величии.

Могилов вышел из дома. На улице было прохладно, серое небо затягивалось тучами. Он глубоко вдохнул, будто надеялся, что уличный воздух выветрит из него то чувство, которое липло к груди – не жалость. Не злость. Пустоту. Всё больше пустоты.

И татуировка на запястье снова вспыхнула. Сильнее. Теплее. Он посмотрел на неё. Ни радости. Ни облегчения.

На окраине города было сыро и ветрено. Под ногами хлюпала грязь, в воздухе стоял запах сырой земли и ржавчины. Район, где облезлая пятиэтажка вжималась в пустырь, давно перестал быть жилым по-настоящему – скорее, существовал по инерции. Могилов шагал уверенно, но внутри всё было не так. Каждое движение давалось с усилием, как будто в груди прочно поселился тяжёлый камень.

Парень ждал его на лавке у подъезда, кутаясь в поношенную куртку. Худой, бледный, со впалыми щеками и потухшим взглядом. Руки у него тряслись. Даже издалека чувствовалось – остатки воли держат его только благодаря какой-то абсурдной надежде.

– Ты пришёл? – слабо улыбнулся он, всматриваясь в силуэт приближающегося Могилова.

– Пришёл, – отозвался Матвей, останавливаясь в метре. – Ты же знал, что я приду. Контракт был чистый.

Парень медленно кивнул. Глаза у него были светлые, почти детские, даже сейчас – когда он терял всё.

– Я хотел, чтобы она была счастлива, – прошептал он. – Я думал… если я стану сильнее, если смогу её защитить, заработать для неё, быть рядом… она останется. Но она…

– Она не осталась, – завершил за него Матвей. – Она нашла другого. Или не одного.

Молчание. Парень смотрел в землю. Словно пытался туда провалиться.

– Знаешь, – тихо сказал Могилов, присаживаясь рядом. – Ты не первый, кто отдал душу ради любви. И не первый, кто остался с пустыми руками. Но… ты хоть знал, что теряешь.

Он вытянул руку. Между пальцами зажглась тусклая, почти прозрачная сфера – душа, добровольно отданная ради обманчивого образа. Сфера дрожала, будто готова была рассыпаться.

И вдруг Могилов почувствовал – как невыносимо ему хочется, чтобы всё это имело смысл. Чтобы жертва хоть кого-нибудь когда-нибудь спасала. Чтобы любовь была не только фатальной слабостью.

Он закрыл ладонь, и сфера исчезла. Где-то внутри него, в глубине, болезненно кольнуло.

«Если бы Варвара знала о метке…»

Мысль пришла внезапно.

«Если бы знала, что я принадлежу ей, был связан… до боли, до крови. Изменила бы она мне? Промолчала бы? Сделала бы больно?»

Он мотнул головой. Всё внутри скручивалось в узел. Он не мог знать. Не знал. И это сводило с ума. Он ждал звонка. Ждал, как идиот. Слушал, как вибрирует телефон, всматривался в экран. Хотел услышать её голос. Убедиться, что она там. Где-то.

Могилов поднялся. Парень сидел, опустив плечи, – всё было кончено. Душа ушла. За любовь, которой не было. Матвей посмотрел на него и подумал: «Мы с тобой оба сегодня проиграли. Только я думал, что сильнее тебя и ни за что не вляпаюсь в такую ситуацию». Он не попрощался. Просто ушёл, ступая по грязи, не чувствуя ни холода, ни ветра.

Квартира располагалась в сером сталинском доме у метро. Снаружи – респектабельность: лепнина, широкие окна, массивные двери. Но внутри пахло старостью, плесенью и чьими-то несбывшимися надеждами. Могилов шел по лестнице, не спеша, ступень за ступенью, слыша, как гулко отдаются в подъезде его шаги. Эта работа не требовала спешки – троица сама ждала его. Как ждут неизбежного.

Дверь ему открыла девушка лет двадцати пяти с накрашенными ресницами, пепельными волосами и тяжёлым взглядом. За её спиной маячили двое: долговязый парень в модных шмотках и низенький крепыш с бегающими глазами. Все трое были напряжены, но делали вид, что спокойны. И что ни капли не жалеют.

– Квартира ваша, – с усмешкой сказала девушка, отступая в сторону. – Можете даже пожить.