Текст книги "Жнец и ведьма. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 12 страниц)

Он шёл медленно, будто не хотел приходить. Парк встретил его шелестом листвы и затухающим гулом – как будто даже город замедлялся здесь, между фонарями и аллеями. Стало чуть легче дышать. Матвей засунул руки в карманы, опустил голову.

Впервые за долгое время он подумал о квартире не как о временном пристанище, не как о месте, где он просто ночует, а как о доме. Не в пафосном смысле, а… как о точке, к которой тянет. Где можно закрыть дверь и на минуту отключиться. Где пахнет знакомо. Где кто-то – ждёт.

Но именно это и бесило.

Он знал, почему ему не хочется туда возвращаться. Потому что там была она. Варвара. И вместе с ней – его метка. Жгущая, тревожная, цепляющая изнутри. Напоминание о связи, которую он не выбирал. Или выбрал – неосознанно. Он не хотел зависеть. Никогда. Ни от кого. Но уже завис.

И чем дальше он шёл, тем явственнее ощущал, что возвращается не просто в квартиру. Возвращается к Варваре. К её присутствию, к её взгляду, к ощущениям, которых не должен был испытывать.

А тело – мерзавец – радовалось. Радовалось возможности оказаться рядом.

Матвей остановился, когда краем глаза зацепил яркое, неоновое пятно – вывеска круглосуточного супермаркета, настырно светившая даже сквозь листву деревьев. Он поморщился. Абсолютно не его место. Не его стиль. Ему не требовалась еда, вода, сон – тело жило по другим законам, и уж точно не страдало от голода. Но Варвара… Варвара была человеком. Со всеми этими нелепыми потребностями, слабостями, привычками. Могилов хотел пройти мимо – ведь она не его ответственность. Не его проблема. Он даже сделал первый шаг, потом второй. Но что-то внутри будто потянуло назад – не метка, не долг, а злое, упорное «надо», которое он сам себе и внушил.

Он резко развернулся, толкнул дверь супермаркета и вошёл, смахнув с плеча каплю дождя, как раздражающую мысль. Под потолком гудели дешёвые лампы, воздух был пропитан запахом пластика, еды и человеческого равнодушия. Матвей прошёл мимо тележек, взял корзинку, и, как человек, который делает это не впервые, уверенно направился к стеллажам.

Фрукты. Он наугад выбрал пару зелёных яблок, гроздь винограда, один спелый гранат – яркий, как кровь. Взял пучок зелени. Морковь. Кабачки. Зачем – не знал. Варвара, наверное, готовит. Наверное, ест нормальную еду. Наверное, живёт.

Он остановился у витрины с шоколадом и долго смотрел на равные ряды блестящих упаковок. Рука сама собой потянулась к дорогому тёмному – высокий процент какао и кусочки малины внутри. Взял ещё одну плитку, на этот раз с морской солью. Потом, без особого желания, направился к кассе.

Очередь. Люди. Бегущая строка цен. Раздражающие звуки. Всё казалось лишним, но он стоял спокойно. Сканирующий аппарат пищал, упаковки падали в пакет, и вдруг – мысль.

Он ничего о Варваре не знает. Совсем. Кем она была до встречи с ним? Чем жила? Что любила, чего боялась? Кто её предал, кто спасал? Какого чёрта она вообще оказалась в его жизни? Могилов вспомнил только одно – как в баре она заказала кофе и три кусочка сахара. Ни два, ни четыре. Ровно три. Вот и всё, что он знал. Три куска сахара. И это почему-то оказалось болезненно личным.

Он забрал пакет, вышел в прохладу и снова двинулся по направлению к дому – теперь уже определённо зная, что возвращается не в пустую квартиру.

Глава 18

Дверь квартиры закрылась за Матвеем мягко, но с глухим щелчком, и тишина внутри будто окутала его с ног до головы. Ни звука – ни дыхания, ни шагов, даже старый холодильник, казалось, замер, затаив дыхание. Эта тишина не была пустой, она была живой, наполненной чем-то незримым, – и оттого только сильнее давила.

Могилов медленно прошёл по коридору, чувствуя, как воздух несёт лёгкий запах… еды? Он остановился, вдохнул глубже. Да, точно – с кухни тянуло чем-то домашним. Картофель. Поджаристое мясо. Морс. Удивление вспыхнуло краткой искрой в груди. Это было так неожиданно, непривычно и – чертовски не к месту.

Он шагнул в кухню. Свет не горел, но в полумраке и так всё было видно – на столе стояли аккуратно разложенные тарелки. Пар от горячего давно улетучился, но даже остывшими котлеты и пюре казались странно уютными. На краю стола – суп в глубокой миске и тёмный морс в стакане. Стол выглядел… заботливо. Будто его ждали.

Матвей нахмурился, резко отвернулся и пошёл в сторону комнаты, ведомый едва уловимым ощущением чего-то неправильного. Или, наоборот, слишком правильного.

Она спала, свернувшись клубком в старом кресле у окна. Варвара прижала колени к груди, уткнувшись лицом в ткань. Чёрная рубашка, явно его – висела на ней, как на вешалке. Слишком широкая, слишком грубая для такой тонкой девушки. Кожа бледная, почти прозрачная, ресницы отбрасывали длинные тени на впалые щеки. Она выглядела не как ведьма, не как носительница опасного дара, не как чья-то мишень – а как девочка, которую слишком долго били жизнью по лицу, но она почему-то не развалилась.

Могилов смотрел. Долго. Не шевелясь. Словно высматривал в себе хоть что-то определённое. Злился ли он? Жалел? Хотел ли прикоснуться или – наоборот, уйти, пока не поздно? Метка на руке гудела, будто железо на костре, и это только мешало понять, где начинается его собственное чувство, а где – навязанное.

Варвара вздрогнула во сне, что-то невнятное прошептала, едва заметно сжалась – и Матвей, сам не понимая зачем, подошёл, наклонился и осторожно поднял её на руки. Она ничего не весила. Почти ничего.

Он отнёс её в спальню, уложил на постель, расправил одеяло. Варвара не проснулась, только тихо вздохнула, уткнувшись щекой в подушку. Могилов задержался – глядел на неё, как на загадку, которую не знает, хочет ли разгадывать.

И всё же вышел. На кухню. Где всё ещё стояли тарелки с едой.

Он вновь посмотрел на стол, теперь уже иначе. Словно через тонкую призму – не раздражения, не долга, а чего-то мягкого, почти забытого. Ему никто никогда не готовил. Не ждал с едой. Не накрывал на стол просто потому, что он должен прийти.

Это было… непривычно. Странно. И, чёрт возьми, трогательно до тошноты.

Матвей опёрся ладонями о край стола, закрыл глаза и выдохнул – тихо, медленно, как будто в первый раз за день позволил себе быть не Жнецом, не Инкубом, а просто человеком.

На кухне было тихо, слишком тихо, будто каждый звук боялся нарушить зыбкое равновесие между этим странным теплом и холодной злостью, затаившейся где-то в груди. Могилов стоял над столом, сжатые кулаки дрожали едва заметно. Он смотрел на тарелки, полные еды, и внутри закипало раздражение.

– Чёрт бы тебя побрал, – выдохнул он сквозь зубы, не вполне ясно, кому именно адресованы эти слова – Варваре, себе или той самой метке, что тлела под кожей и будто бы подслушивала каждый его порыв.

Всё это было ему не нужно. Еда – не нужна. Забота – тем более. Зачем? Ради чего? Чтобы почувствовать себя человеком? Мягким, глупым, уязвимым? Чтобы поверить в какую-то иллюзию нормальности, будто он не жнец, несущий смерть и разрушения, не инкуб, не винтик в системе, где никто не выживает по-настоящему, а просто играет роли, пока не догорит?

Он потянулся было, чтобы сгрести всё в мусорное ведро – избавиться от этого уюта, от попытки привязанности. Но… не сделал этого. Вдохнул, выдохнул и, не говоря ни слова, сел за стол.

Ложка за ложкой, жуя раздражённо, без аппетита, он ел. Потому что иначе она расстроится. Потому что, проснувшись, подумает, что всё сделанное ею не нужно, неважно, что он с ней, потому что обязан, а не потому, что хочет.

– Бред, – пробормотал он себе под нос и покосился на запястье.

Тонкая татуировка – символ связи – снова мягко нагрелась. Никакой боли, только тепло. Уютное, обволакивающее. Словно что-то внутри шептало: «Ты не один, даже если притворяешься, что тебе плевать.»

Могилов отложил ложку, провёл пальцем по краю тарелки и задумался. Сколько у него осталось времени? Связь, если она не станет взаимной, начнёт вытягивать из него жизнь – не резко, не сразу, а капля за каплей. Как песок в часах, который незаметен, пока не опустеет последняя крупица. Он знал правила. Привязка, не получившая ответа, превращается в якорь. Тянет ко дну.

Он посмотрел на запястье и хмыкнул.

– В могилу, – вслух произнёс он с кривой усмешкой. – Как символично.

Сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел в тарелку. Где-то внутри не унимался голос: «Ты уже не свободен. Ты уже зависишь. И всё, что ты делаешь – лишь попытка убедить себя в обратном.»

Он не знал, сколько так просидел, но в какой-то момент понял, что доел всё подчистую. Машинально. Как щенок, которому дали еду, и он, даже не задумываясь, слопал всё – потому что впервые за долгое время кто-то подумал о нём.

Матвей откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Проклятая ведьма. Проклятая метка. Проклятое чувство, которое уже зародилось – а он даже не знал, хочет ли, чтобы оно росло.

Мужчина поднял голову, услышав мягкое шлёпанье босых ног по паркету. Шаги были осторожны, будто принадлежали человеку, которому всё еще неловко за само своё существование. И действительно, на пороге кухни, чуть притулившись плечом к косяку, появилась Варвара. Волосы растрёпаны, тень сна всё ещё лежит на лице, в глазах – рассеянность и что-то почти виноватое.

Молчаливо, не глядя на него, она прошла к столу и села. Подтянула к себе ноги, будто хотела стать меньше, незаметнее. Руки сложила в замок на коленях, голову опустила. В воздухе повисло напряжение, как перед грозой.

Могилов закатил глаза, сдерживая тяжёлый вздох. Без слов он положил перед ней две плитки шоколада, аккуратно, как что-то запретное, но важное. Варвара не сразу отреагировала – только спустя несколько секунд медленно подняла взгляд. В её глазах отражалось удивление, будто она давно отвыкла от любого жеста, за которым не стоит угроз или условий.

– Тебе не удастся больше сбежать, – сказал Матвей тихо, но твёрдо. В голосе не было угрозы – только бесконечная усталость и окончательное решение.

– Ладно, – выдохнула она почти шёпотом.

И это «ладно» прозвучало не как покорность, а как что-то гораздо худшее – как слом. Будто человек окончательно смирился. Будто больше ничего не имеет значения.

Матвея взбесило это. Мгновенно. Без предупреждения. Он резко отодвинул стол – тот со скрипом заехал в сторону, чашка с морсом качнулась. Могилов одним движением преодолел расстояние между ними и схватил девушку за горло. Ладонь сжалась, не с силой, но твёрдо, и он рывком приподнял Варвару с табурета, прижав к стене.

Глаза налились холодной сталью. Жнец внутри зарычал, требовал крови, страха, подчинения. Тень магической силы прошла по комнате, осыпая воздух невидимыми искрами.

Но Варвара не закричала. Не попыталась вырваться. Только смотрела на него, спокойно, почти с отрешённостью. Ни ужаса, ни боли, только пустота.

– Я совсем потеряла себя, – сказала она почти беззвучно.

И это не была уловка. Не была игра. В её голосе звучало то, что ломает людей изнутри – медленно, без звука, без следов. Будто она и правда исчезла из своей собственной жизни. Осталась только оболочка.

Могилов застыл. Всё внутри него остановилось – гнев, голос Жнеца, пульс. Он смотрел в её глаза и не находил там ни страха, ни вины. Только – бездонную усталость.

Пальцы разжались. Варвара медленно сползла по стене вниз, стараясь сохранить равновесие. Он отступил, делая шаг назад, потом ещё. Дыхание было сбито, грудь ходила тяжело. Он не мог понять – то ли она манипулировала им, то ли действительно ломалась на его глазах. Он отвернулся, провёл рукой по волосам и чуть дрогнувшими пальцами вновь отодвинул стул. Сел. Молча. Снова. Пытаясь разобраться в том, кем, чёрт подери, они стали друг для друга.

Варвара продолжала сидеть на полу, словно выключенная. Ни страха, ни смущения, ни даже желания выбраться из этого момента – будто её затянуло вглубь самой себя, и обратно она уже не вернётся. Глаза её были опущены, руки лежали на коленях, дыхание ровное и тихое, почти незаметное.

Матвей не выдержал.

Он резко ударил ладонью по столу, грохот раскатился по квартире, как грозовой раскат. Посуда вздрогнула, морс брызнул в сторону, а злость, давно тлеющая внутри, вырвалась наружу. Бессилие, горечь, ярость на самого себя – всё слилось в один рваный импульс. Он сорвался с места, шагнул к Варваре, не сказав ни слова, и одним резким движением поднял её на руки. Варвара вздрогнула, её веки дёрнулись и она зажмурилась, будто ждала, что сейчас он бросит её куда-то – в стену, на кровать, в холод. Но Могилов не сделал ни одного из этих жестов.

Он прошёл в комнату, сел на край дивана, не выпуская её из рук. Варвара осталась на его коленях, лёгкая, почти невесомая, как разбитая фарфоровая кукла, которую не знаешь – починить или оставить в покое.

Молчание обвило их, и в этом молчании Матвей закрыл глаза, склонил голову и мягко, едва ощутимо, прижался лбом к её лбу.

Он ненавидел себя. За эту слабость. За то, что не может принять решение – закончить всё, поставить точку. Раздавить, стереть, как столько раз делал раньше. Уничтожить – это было бы правильно. Это было бы проще. Но он не мог. Всё в нём сражалось – долг и привязанность, страх и нечто, чему он даже не хотел подбирать имя. Как будто был в клетке, которую сам же и построил.

Варвара молчала. И это тоже злило. С самого первого их столкновения она казалась огнём – дерзкая, острая, готовая рвать и драться. А теперь – просто тень. Что же с ней случилось? Кто её сломал? И почему теперь чинить это – его задача?

Могилов открыл глаза, снова взглянул в её лицо. Хрупкое. Бледное. Почти детское. Ему хотелось встряхнуть её, заставить говорить, кричать, ругаться, хоть что-то чувствовать. Но она просто сидела, как будто ждала – приговор или прощение, и то и другое для неё одинаково безразлично. А он сидел, держал её в объятиях и чувствовал, как с каждой секундой становится всё больше не собой.

Матвей молчал какое-то время, глядя в точку, будто пытаясь собрать мысли, найти нужные слова. Варвара всё так же сидела у него на коленях, не двигаясь, и в этой тишине было нечто болезненно-близкое. Он чуть сильнее обнял её, будто так проще было дышать.

– Давай поговорим? – тихо сказал он, почти шепотом, словно боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Варвара едва заметно кивнула. Могилов покачал головой, потом устало закрыл глаза и выдохнул.

– Я не могу рассказать тебе всего. Не должен. Не имею права. – Голос его стал глухим, как будто говорил он сквозь бетон. – И мне… мне нужно держаться от тебя подальше. Это правильно. Это безопасно.

Он замолчал на пару секунд, потом снова выдохнул, как будто душа из него выходила.

– Но я не могу. Это сводит меня с ума. Это убьёт меня.

Он на мгновение прикрыл глаза.

– Но и рядом с тобой – ад. Неизвестность. Беспомощность. Связь, которой не должно быть. Всё это случилось… – он провёл рукой по лицу. – … не по моей воле.

Варвара молча подняла голову, её глаза – серо-зелёные, тёплые, внимательные – смотрели в его, почти чёрные, наполненные противоречием. И вдруг её губы дрогнули в слабой, чуть насмешливой, но доброй улыбке.

– Когда мне было плохо, – тихо сказала она, – я гоняла на «Бандите».

В голосе прозвучала лёгкая грусть, но и что-то живое, настоящее, будто отголосок той самой дерзкой Варвары, которую он впервые встретил.

Матвей смотрел на её губы, розовые, мягкие… слишком близко. Вспомнил, как раньше помогал себе «перезагрузиться» – инстинктивно, телесно. Секс был простым решением, для инкуба – естественным. Быстрый способ отвлечь, выключить голову, забыть.

Но когда он оторвал взгляд от губ и встретился с её глазами, такими чистыми и уставшими, он понял – с ней не выйдет так.

И, чёрт возьми, он даже не хотел «так».

– Ну, погнали, – хрипло сказал он, сдвигая брови в характерную хмурую линию, но в уголках губ на секунду мелькнула улыбка.

Он поднялся, аккуратно опуская Варвару на пол, и, не выпуская её руки, направился к выходу.

– Я поведу, – спросил он, уже натягивая куртку.

– Эй, так нечестно! А вдруг ты не справишься? Может ты в поворот не войдёшь, – с вызовом уточнила она, быстро одеваясь и обуваясь.

– Сомневаешься? – приподнял бровь он.

– Уверена, что улетишь с первого виража, – фыркнула она.

Матвей впервые за долгое время усмехнулся по-настоящему. Живой. Не маской. Он не знал, к чему всё это приведёт. Но сейчас… сейчас он хотел лишь одного – ехать. С ней. И почувствовать, что они оба – всё ещё живы.

* * *

Матвей гнал мотоцикл вперёд, словно инстинкт взял управление на себя. Узкие просветы между машинами перестали казаться препятствием – он лавировал легко, уверенно, будто влетал в суть дорожного потока и переплетался с ним. Руль слушался, будто был продолжением его рук, а мощный рык мотора сливался с его пульсом.

Позади него плотно прижималась Варвара. Её ладони обвивали его талию, сжимая его чуть крепче на резких поворотах. Шлем стукался в спину, а её бедра надёжно прижимались к нему, словно она была частью его самого. Он чувствовал, как сквозь несколько слоёв экипировки её тепло пробирается под кожу, и это странно успокаивало.

Могилов поймал себя на том, что ему действительно становилось легче. Адреналин пульсировал в венах, разгоняя мысли прочь, вычищая из головы хлам тревоги. Сознание стало удивительно ясным, собранным, цельным. Он чувствовал каждую грань движения, каждую вибрацию мотора, будто слился с мощным мотоциклом.

Сзади раздался лёгкий, заливистый смех. Варвара смеялась – звонко, свободно, как ребёнок, которому впервые дали разогнаться. Матвей едва заметно усмехнулся под шлемом и, не удержавшись, прибавил газу, будто проверяя пределы и мотоцикла, и себя самого.

Асфальт под колёсами размазывался в непрерывную ленту. Свет фар, размытые огни улиц, ночной воздух, врывающийся под куртку – всё смешивалось в одно ощущение полёта. Они вырвались из плотной городской сетки и выехали на полупустую трассу. Простор. Ширина. Скорость.

Мотор взревел, словно зверь, ощутивший свободу. Варвара крепче обняла его, её подбородок почти касался его плеча. Матвей гнал вперёд, будто дорога могла привести его к ответу на вопрос, от которого он всё это время убегал.

Ветер хлестал по шлему, ревел в ушах, но в этой какофонии был порядок. Было только движение. Были они. И был момент – настоящий, пульсирующий, живой.

Матвей чуть повернул голову, скользнув взглядом по плечу Варвары. Голос под шлемом звучал глухо, но мягко:

– Не страшно?

Он почувствовал, как её руки крепче сжались у него на талии, и сквозь гул мотора донёсся её голос – задорный, яркий:

– Всё круто.

От этого простого, почти детского «круто» у него что-то дрогнуло внутри. Необъяснимое, тёплое, как будто на одно короткое, яркое мгновение он снова стал живым. Настоящим. Не тенью, не жнецом, не инкубом. Просто человеком, с сердцем, которое умеет чувствовать.

Он резко вывернул руль, и вскоре они выехали на обочину. Пустынная дорога тянулась между полей, с обеих сторон лишь сухая трава, провода, да покосившиеся опоры.

Матвей заглушил двигатель и поставил мотоцикл на подножку. Всё стихло. Варвара осталась сидеть позади, её дыхание было чуть сбивчивым, но глаза – сияли. Она скинула шлем, и огненные пряди волос тут же рассыпались по плечам.

– Это было потрясающе, – прошептала она, не спуская с него взгляда.

В ответ Матвей дернулся, как пружина. Он развернулся на сиденье и резко потянул Варвару к себе, перетаскивая её вперёд. Она оказалась у него на коленях, лицом к нему, обхватив его бёдра коленями, руки с опозданием легли ему на грудь. Её спина прогнулась, она запрокинула голову, глядя на него снизу вверх с лёгкой, почти кошачьей улыбкой, как будто искала в его глазах ответ.

Матвей с рывком стянул с себя шлем. Его волосы были растрепаны, глаза – тёмные, будто пылающие изнутри. Он молча наклонился вперёд, прижимаясь губами к её обнажённому животу, чуть выше пояса. Гладкая, теплая кожа, слабый запах женского шампуня, смеси ночного ветра и её дыхания…

Сущность инкуба внутри него довольно затаилась, урча от удовольствия. Это было почти животное наслаждение – ощущать живое тепло, которое не надо вырывать силой. Он не знал, что это – привязанность, голод, или просто игра гормонов. Но в этот момент ему было всё равно.

Варвара не двигалась. Она просто дышала – глубоко и спокойно, позволяя ему быть ближе, чем когда-либо.

А Матвей снова чувствовал, как что-то опасное и необратимое меняется в нём.

Глава 19

Металлическая дверь подъезда щёлкнула за Матвеем приглушённо, как закрывающаяся крышка шкатулки – внутри квартиры царил запах ночного ветра и горячего металла от остывшего «Бандита». Варвара, шатаясь, прошла несколько шагов, запнулась о кроссовки в коридоре и буквально рухнула на кровать– обняла подушку, не утруждая себя даже тем, чтобы расстегнуть куртку. Матвей наклонился, подоткнул край одеяла ей под бок, задержал ладонь на затылке: тяжёлые пряди рыжих волос пахли дорогим бензином и прохладой трассы. В груди на мгновение кольнуло теплом – он резко выпрямился, натянул рубашку, кожаную куртку и, почти неслышно прикрыв дверь, ушёл в предрассветную серость.

Час спустя он поднялся по эскалатору «Смоленской»: свет ламп резал глаза, но внутренний подъём не давал провалиться в привычную пустоту. Ветер, гулявший над Арбатом, шуршал рассыпанными листовками, а в термокружке стыл крепчайший кофе. Матвей уловил себя на абсурдной мысли – возвращаться домой хочется. Самого слова «дом» раньше будто не существовало.

Арка, облупившаяся штукатурка, табличка «Управление» – ещё секунда и он внутри. Сразу ударил шум: грохот пластиковых стаканов, запах дешёвой выпечки, кто-то привязывал гирлянды прямо к пожарной сигнализации. Сотрудники, сияя предкорпоративным азартом, бегали с коробками, будто сегодня здесь не сортируют грешные таланты, а репетируют утренник.

У кулера стоял Сухов, закрывая крышку термоса, – угрюмо-жёлтая лампочка отражалась в кофейной глади. Завидев Матвея, он поднял чашку в скромном приветствии и хрипло бросил:

– Минуту найдёшь – зайди ко мне.

Матвей прошёл сквозь гомон, плечом раздвигая рассекавших пространство клерков-жнецов, и захлопнул за собой дубовую дверь кабинета Сухова. Внутри пахло табаком «Геркулес» и пыльными архивами. Иван стоял спиной к окну, скрестив руки; редкий свет утра подсвечивал седину на висках.

– У нас нарисовалась проблема, – заговорил он сразу, без привычных колкостей. – Оккультисты.

Матвей бросил куртку на спинку стула, сел боком, сцепив пальцы.

– Если это люди – чем они опаснее прочих фанатиков?

Сухов постучал костяшками пальцев по крышке термоса, будто проверяя её на трещины, и нехорошо усмехнулся:

– Людьми они были, пока не разодрали завесу. Они нашли что-то. Или кого-то. И теперь граница меж нашим миром и тем… – он щёлкнул пальцами, словно сдирая плёнку со стекла, – проседает.

Тишина в кабинете сделалась плотной, как вода: сквозь двери доносились корпоративные хлопоты, но здесь было слышно только, как капля чая стукнула в чашку, – и у обоих на мгновение промелькнула одинаковая мысль: «Если стена рухнет, праздник закончится раньше, чем начнётся.»

Матвей медленно выдохнул, не отводя взгляда от Сухова, и, словно мимоходом, произнёс:

– А сбыт душ и нелюдей тебя не тревожит? На чёрном рынке новая волна, из прибрежной зоны идут партии свежих – без меток, без слежки. Ты знаешь, что это значит?

Иван упрямо поджал губы, поставил чашку на стол и сел, сцепив пальцы в замок.

– Знаю. И именно потому ты этим и займёшься. У нас нет другого кандидата.

– То есть, – Могилов вздохнул, откинувшись в кресле, – мне теперь разорваться? Между ведьмой, нелюдями и оккультистами? Может, я себя начну клонировать, а ты будешь распределять смены?

– Опять передёргиваешь, – тихо сказал Сухов, но усталость в его голосе выдавалась даже сквозь привычную сухость. Он помолчал, понизил голос и добавил: – Я нашёл решение по ведьме.

Матвей не сразу понял, о чём речь. Сердце вздрогнуло и замерло, как будто резко остановился двигатель – на секунду в груди стало пусто, будто выпало что-то жизненно важное. Он даже не успел задать вопрос.

Но Сухов уже сменил тему, словно прежнего не было:

– Ты получишь двух помощников. По линии Логистики и Спецанализа. Они тебя не подведут, я отбирал лично. Делом об оккультистах займётесь в первую очередь. Они играют с порталами, Матвей. Мы не можем дать им дотянуться до ядра.

Матвей кивнул автоматически. Слова скользили мимо, не задерживаясь – внутри было только ощущение: Варвара. Её запах. Её смех. Тёплое «круто», брошенное сквозь визор шлема. И её, спящую, словно доверяющую ему всю себя.

Наверное, он больше её не увидит. Вероятно, и не должен. Всё к этому вело. Рационально – это решение верное. Но почему-то от него мутило.

Сухов что-то ещё говорил: уточнял по базе, вспоминал старое дело с коллекционерами эмпатов. Матвей поддержал разговор на автопилоте, лишь изредка вставляя короткие «понятно» и «да, проверю».

Когда он наконец вышел из кабинета и прошёл по коридору к своему месту, шум и хаос праздника казались ненастоящими. Бумажные гирлянды, серпантин, коробки с пирожными – всё это казалось театральной декорацией, за которой вот-вот откроется чёрный провал.

Сев за стол, он включил компьютер, набрал пароль и открыл первую папку. Глаза скользили по буквам, но сознание упрямо возвращалось к другому: её рука, обвившая его на ходу, лёгкое прикосновение пальцев к куртке. Тепло, к которому он даже не успел привыкнуть.

Работа не клеилась. Ничего не клеилось.

Постепенно рабочее настроение ускользало, как песок сквозь пальцы. С каждой минутой оно всё больше растворялось в гуле голосов, запахе пирожных и едва слышной музыке из колонок. За длинным столом уже вовсю суетились Смерти – кто-то из них расставлял бокалы, кто-то поправлял бумажные шапочки, а Жнецы, как обычно, держались особняком, лениво разглядывая ассорти из закусок. Всё ждали, когда руководство махнёт рукой: можно начинать.

Матвей стоял у стены, держа в руке пластиковый стакан с апельсиновым соком. Виски слегка гудели будто от недосыпа и ощущения бесполезности происходящего. Всё это – бантики, шарики, напускное веселье – раздражало. Он никогда не умел делать вид, что рад, когда на самом деле внутри всё серое и гулкое.

Галина, ярко накрашенная, как всегда уверенная в себе, смеялась слишком звонко, прижимаясь к плечу Никиты – того самого программиста, что когда-то пытался взломать полевые архивы. Никита смущался, но не отстранялся. Другие программисты сгрудились у другого конца комнаты, споря о чём-то жарко – Матвей уловил знакомые слова: «нейросеть», «переход», «магия петельного типа».

Тамарочка, в облегающем тёмно-зелёном платье, уже несколько раз прошлась вдоль комнаты, будто невзначай оказываясь рядом. Сейчас она беседовала с Марго, но её взгляды то и дело возвращались к Могилову. Томные, ожидающие. Он отхлебнул сок, чтобы не отвечать.

Иван Сухов наконец вышел в центр, похлопал несколько раз в ладони, привлекая внимание. Разговоры стихли, сотрудники начали оборачиваться. Кто-то включил музыку тише, кто-то приостановил движение, замер в ожидании.

– Коллеги, – начал Сухов, привычно чётко, – сегодня у нас сразу два повода отпраздновать. Во-первых, как вы все знаете, – он усмехнулся, – корпоратив. Спасибо Главному за это. А во-вторых – мы приветствуем в Управлении сразу двух новых сотрудников.

Матвей лениво повернул голову, не ожидая ничего интересного. Очередной «драгоценный кадр», наверное, очередной кабинетный аналитик из Центра или бывший силовик с синдромом спасителя.

– Первый – Лекс Сирин. Специалист по трансграничной демонологии. Думаю, вы все оцените, насколько такой человек важен в наших текущих делах.

Раздались аплодисменты. Лекс шагнул вперёд – высокий, светловолосый, с самодовольной полуулыбкой. Матвей хмыкнул себе под нос и покачал головой. Типичный «системный тип». Надолго ли? Однако, Могилову стало интересно с чего вдруг Лекса представили, как специалиста по трансграничной демонологии, когда это не было правдой.

Сухов сделал небольшую паузу. И вдруг, в полный голос, спокойно и ясно сказал:

– А второй сотрудник, к которому я прошу отнестись с уважением и вниманием – Варвара Моревна.

Стакан в руке Могилова дрогнул. Он резко вскинул голову, как от удара током. Все звуки вокруг – разговоры, аплодисменты, даже жужжание холодильника – будто провалились в гулкое эхо. Он не поверил ушам.

Слово «Варвара» прозвучало, как выстрел. «Моревна» – как добивающий. Его сердце снова споткнулось.

Матвей смотрел, как она появилась – шагнула из полумрака, из-за широкой фигуры Сухова, став рядом с Лексом. Варвара. В новом виде…или том же⁈ Но, чёрт возьми, выглядела она так, что воздух в лёгких застревал.

Кожа светлая, как фарфор, на контрасте с огненно-рыжими волосами, которые спадали волнами и будто светились в окружающем её лёгком дыму. Тёмная кожаная куртка сидела по фигуре идеально, подчёркивая тонкую талию и прямую осанку. Чёрный топ открывал любопытствующим взглядам на упругий живот, а джинсы с рваными коленями лишь подчёркивали, что перед ним стояла не просто ведьма – стихия. На шее поблёскивал кулон в виде стилизованного анкха. В её глазах играли отблески – не то магии, не то иронии.

Варвара улыбалась, смеялась, шутливо толкнула в плечо Галину, что-то рассказывая. Рядом стояла Марго, уже зачарованная, смеющаяся в такт. Варвара говорила живо, с выразительной мимикой:

– Я говорю им: вы уверены, что это моя душа? А они, представляешь, такие: «Ошибка в протоколе.» – Она хохотнула. – Ошибка! Чуть не отправили меня на распределение душ! Ну не дурдом?

– Кошмар, – ахнула Галина, притворно прижав ладонь к груди. – А ты держалась!

– А что оставалось? – Варвара фыркнула, бросив взгляд в сторону Матвея.

Он поймал её взгляд и застыл. Её глаза… те же, и совсем другие. Он не знал, что в ней изменилось, но сейчас она была – живее, ярче, как пламя, которое наконец разгорелось на всю силу.

Рядом стоял Лекс, как телохранитель: высокий, уверенный, слегка скучающий, но с таким видом, словно в любой момент готов прикрыть Варвару спиной от чего угодно. Он немного улыбался, глядя на неё, как на непредсказуемое природное явление, с восхищением и каплей тревоги.

К Могилову подошёл Сухов. Не глядя на него, глядя на толпу, он сказал спокойно, негромко:

– Теперь это официально. История о перепутанных Варварах закреплена в протоколе. С Моревны сняты все подозрения. А «настоящую» Варвару нашли. Среди последних душ.

– Хм, – только и выдохнул Матвей. Фальсификации в их отделе были редкостью. Но сегодня… сегодня он был готов закрыть глаза. Даже рад. Что-то в нём незаметно отпустило.

– С этого дня, – продолжил Сухов, – Моревна и Сирин – твои подчинённые. По оккультистам – приоритет. Найти. Истребить. Покарать.