Текст книги "Жнец и ведьма. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 12 страниц)

Могилов зашел, скользнул взглядом по облезлым обоям, зацарапанному паркету, желтым разводам на потолке. Москвичи. Они и душу продадут за трёшку возле кольца. Только вот душу – в буквальном смысле.

Он протянул ладонь, не торопясь, и один за другим почувствовал, как три сферы вспыхнули в его сознании. Они были жадные, пустые, выеденные изнутри желанием большего. Такие души он не жалел. Контракт – это контракт.

Парень с бегающими глазами хотел что-то сказать, может, пошутить, но Могилов резко повернулся к нему. Молча. И взглядом прижал к стене.

– Всё, – бросил Матвей, направляясь к выходу. – Вы свободны. Наслаждайтесь московским воздухом.

На улице было пасмурно. Ветер гнал пыль и пакеты по тротуарам. Могилов сунул руки в карманы пальто и пошёл прочь от дома, не оглядываясь. И снова – Варвара. Как тень в его голове. Неуловимая, ускользающая. Она ведь не просила. Ни ласки, ни защиты, ни… чувств. Он сам дал ей сбежать. Сам. Почему? Он сжал пальцы в кулак. Внутри вспыхнуло, запястье обожгло – метка отозвалась болью, будто напоминая: ты связан. Ты её уже не отпустишь.

Матвей остановился, склонил голову. Он ведь мог. Там, в квартире, на кровати, где она спала в его рубашке. Она тянулась к нему. Была готова. Он мог бы… Но не сделал. Не овладел. Остановился на полпути. Чего ждал? Её признания? Или то, что она сама захочет большего?

Он выругался вполголоса. Инкуб, в чёрт побери, высоком ранге, а ведёт себя как мальчишка, влюблённый в недоступную девчонку с соседнего двора.

«Эта чертова метка…»

С тех пор как она появилась – всё пошло не так. Он стал сомневаться, чувствовать, думать. О ней. О себе. О боли, которую может причинить.

Могилов посмотрел на серое небо. В глазах промелькнула тоска. Он начал терять самого себя.

Тяжёлые капли дождя, одна за другой, с глухим шлёпаньем начинали стекать по лицу. Холодные, острые, будто срывались с неба не водой, а тяжёлыми иглами. Могилов стоял посреди пустой улицы, не шевелясь, запрокинув голову к тучам, будто искал там что-то – ответ, прощение, или… забвение. Глаза были закрыты, и с каждой каплей по лицу стекало что-то большее, чем просто вода. Словно дождь пытался смыть не только пепел усталости, но и боль.

Запястье всё ещё горело. Метка светилась под кожей, рвалась изнутри, как раскалённое железо, вживлённое прямо в кость. Её не залить, не заглушить – ни дождём, ни холодом, ни даже привычной работой, которая раньше так эффективно гасила в нём лишнее.

Могилов медленно выдохнул. Его лицо было мокрым – не от слёз, нет, он не плакал, он не умел. Просто дождь. Просто осень. Просто… пустота.

Он чувствовал, как под рубашкой холод вползает к телу, как ветер цепляется за ворот пальто. Но даже это не могло перебить жар от татуировки и боль, которая пронзала грудную клетку.

Он работал с душами. Легко, хладнокровно, виртуозно. Он вытаскивал их из людей, держал в руке, чувствовал их суть, ценность, порочность – всё. Он знал, что такое душа. Но он никогда, никогда прежде не знал, как больно, когда болит твоя.

До Варвары.

До этой странной, колючей, упрямой ведьмы, у которой не оказалось метки. Которая не знала, не догадывалась, кого он сделал своим крестом. Которая просто жила – с его рубашкой на плечах, с молчаливым взглядом, и почему-то всё чаще – в его мыслях.

Он стиснул челюсть. Словно бы хотел взять себя в руки, выдернуть из этой слабости, из этой… нежности, что подбиралась к нему с внутренней стороны. Нежности, которой у него не было права чувствовать.

Матвей опустил голову. В глазах было что-то уставшее. Тёмное.

Он был инкубом. Служащим системе. Он отдавал тела, души, энергию. Он знал цену всему. Но теперь впервые не знал, сколько стоит она. И сколько стоит он сам.

Глава 15

Неделя тянулась вязкой, холодной жижей, в которой Матвей застревал, как в трясине. Каждый день был похож на предыдущий – однообразный, тусклый, болезненно-пустой. Он уходил в работу с головой, забирал души, разбирал контракты, мотался по выездам, но всё это было похоже на машинальные действия, как будто за него всё делал кто-то другой, а он лишь наблюдал со стороны.

Всё внутри ныло. Не телом – душой. Именно той самой, которую он считал давно отданной, давно проданной, давно мёртвой.

Он не возвращался домой. Там всё напоминало о ней. Простыни, на которых остался запах шампуня. Его рубашка, в которой она стояла на кухне. Её голос – в мыслях. Её глаза – в каждом сне. Он больше не мог позволить себе сон, потому что видел там только её.

Еда, вода, отдых – всё это давно не было ему нужно. Он был жнецом, инкубом, высшей формой энергетического хищника. Он мог не есть неделями, не пить месяцами, не спать годами. Но он хотел спать рядом с ней. Прижиматься лбом к её затылку. Обнимать за талию. Дышать её дыханием, считывать пульс под кожей. Чувствовать, что она рядом, настоящая. Живая.

Но её не было.

Могилов мотнул головой, как будто хотел вытрясти её из мыслей, выкинуть, вышвырнуть – не получилось. Варвара въелась в него. Впиталась в нервные окончания, в дыхание, в рефлексы. Он ненавидел себя за слабость. Он не понимал, как и в какой момент это произошло. Когда он потерял контроль.

Сухов помог. Сухов был рядом, как всегда. Доклад Главному прошёл чётко, без сбоев – побег, укрытие, исчезновение. Следы девушки заметены, всё подчистили. Даже внутренний отдел поверил – Могилов не причастен. Чист.

Но это не облегчало боли. Напротив – становилось только хуже.

Матвей стоял у окна здания управления, глядя, как тонкий дождь моросит по стеклу. В отражении он сам себе казался чужим – с пустыми глазами, со стиснутыми челюстями, с лицом того, кто больше не живёт, а лишь доживает.

Существование стало невыносимым. Не от боли в запястье. Не от снов. Не от одиночества. А от того, что где-то – далеко, неведомо где – ходит девушка, которую он, вопреки всей своей сути, не захотел сломать. Он отпустил её. И сам остался в плену.

Матвей откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. В голове у него не было мыслей – только гул. Плотный, вязкий, как смола. Всё – боль, тлен и обречённость. Он чувствовал себя так, будто провалился в затянутую трясину, и каждый вдох отдавался пустотой. Ему не нравилось это состояние – слабость, апатия, бессилие. Оно было не по нему, не по званию, не по природе. И в то же время он ничего не мог с этим поделать.

Он хотел быть сильным. Чёрт, он был сильным. Но не сейчас. Не после неё.

В дверь постучали резко, почти с паникой. Не дождавшись ответа, в кабинет влетел Никита – молодой сотрудник, смерть, весь в пыли, волосы торчат, глаза бешеные.

– Матвей Денисович… – выдохнул он, – вас срочно Тамара вызывает. Из отдела по распределению душ. Говорит – дело срочное, не терпит отлагательств!

Могилов даже не моргнул. Лишь сделал ленивый, почти небрежный жест пальцами – иди, мол, свободен. Сотрудник развернулся и скрылся так же быстро, как появился.

Матвей нехотя встал. Задержав дыхание, будто через силу заставляя себя двигаться, шагнул из кабинета. Прошёл по длинному коридору – мимо стеклянных глаз офисов, тусклого света ламп, звона чужих клавиш. Нажал на кнопку лифта, сунул руки в карманы джинсов, уставился в отражение на стене кабины – и в который раз не узнал себя.

На третьем этаже всё было чуть чище, светлее, с приторным ароматом от ароматических палочек, которые Тамара любила менять по настроению. Сегодня – ромашка. Как всегда. Стабильность. В отличие от всего остального.

Он свернул направо, миновал несколько дверей с табличками и без стука вошёл в знакомую дверь. Тамара сидела за столом, одетая в свой неизменный серо-голубой кардиган, и что-то лихорадочно листала на планшете. Увидев Могилова, она подняла голову, и её аккуратные губы сжались в тонкую линию.

– Спасибо, что быстро, – сказала она, откашлявшись, – у нас… возникла очень нестандартная ситуация.

Матвей кивнул, не меняя выражения лица. Ему было всё равно. Он просто хотел работать, лишь бы не думать. Пусть даже это работа с проклятыми душами.

– Слушаю, – тихо произнёс он, остановившись в полуметре от стола.

– Тут… – Тамара немного замялась, что было на неё не похоже, – к нам попала душа. Мужская. Поверхностно выглядит нормально, но когда мы начали проводить рутинную проверку, выяснилось, что она запечатана. И не просто запечатана, а заколдована. Причём огненной ведьмой.

Она подняла на Могилова взгляд. В её глазах читался и интерес, и тревога.

– Очень редкий случай. Такие экземпляры появляются раз в десятилетие. Заклятие тонкой структуры. В душе – символы, замки, переплетения стихийной магии и… чувства. Всё как будто сплелось воедино. Он будто держит её до сих пор. Или… она его.

Могилов даже не дёрнулся, но в груди что-то стукнуло болезненно и глухо. Он сжал челюсти.

– Ты хочешь, чтобы я снял пломбу?

– Не совсем, – тихо ответила Тамара. – Я хочу, чтобы ты прочитал её. Почувствовал. Это твоя стихия. Инкубы чувствуют эмоциональные связи точнее всех. А тут – что-то очень, очень странное.

Могилов медленно опустился на край стола, сцепив пальцы.

– Где она?

– Душа в контейнере, изолирована. Я покажу. Только… будь готов. Такое я вижу впервые.

Он кивнул. Но внутри всё уже сжималось в предчувствии. Он знал. Просто знал, что это будет связано с ней. С Варварой. С той, которую он отпустил… и с которой не смог разорвать связь.

По трубе с тихим металлическим гулом доставили контейнер – небольшой, гладкий, матовый, словно ничего незначащий снаружи, но тяжёлый внутри. Могилов щёлкнул пальцами, размыкая замки. Щелчки отозвались в воздухе тревожным эхом, будто предупреждение. Он аккуратно достал сферу.

На первый взгляд – обычная душа. Такие он держал в руках тысячи раз: теплится, пульсирует, слегка мерцает. Но в этот раз… что-то пошло иначе.

Сфера начала искриться – будто внутри неё вспыхнуло пламя. Магия с тонким шипением расползалась по воздуху, окутывая кабинет зловещим свечением. Контуры искрились, расползались, пока из полупрозрачной дымки не начал вырисовываться силуэт.

Через несколько секунд перед Матвеем стоял высокий мужчина.

Светлые, почти платиновые волосы. Хищно прищуренные серые глаза. Дьявольская, вызывающе уверенная улыбка, будто он – хозяин положения. Слишком ухоженный для мертвеца. Черный костюм сидел на нем безукоризненно, а по плечам, как по сцене, прошёлся холодный ветер, взъерошив невидимые крылья. Или тени.

Мужчина оглядел кабинет и с интересом уставился на Могилова. Матвей флегматично смотрел на душу, не меняясь в лице. Он чувствовал внутри тревогу, но внешне был холоден.

– Представься, – приказал он.

Мужчина лениво усмехнулся, сдвинул подбородок вперёд и сказал:

– Лекс. У меня сообщение для жнеца.

Тамарочка, до сих пор державшаяся за спинку стула, выдохнула и поспешно направилась к выходу.

– Десять минут, – сказала она, бросив на Матвея многозначительный взгляд, указывая на часы.

Дверь за ней захлопнулась. В кабинете наступила гнетущая тишина. Матвей не сводил глаз с Лекса.

– Говори, – коротко бросил он.

Лекс чуть склонил голову набок, как будто прислушиваясь к музыке, звучащей только для него. И с ледяной уверенностью сказал:

– Она просит подарить ей смерть без мучений.

Удар. Будто кто-то голыми руками сжал сердце. Матвей даже дышать забыл на секунду. Земля под ногами будто съехала вбок.

– Где она? Что с ней? – резко спросил жнец, голос звучал низко, опасно.

Лекс не переставал улыбаться:

– У оккультистов. Секта, притаившаяся в здании заброшенного театра за МКАДом. Они называют себя «Сыны Пепла». Варвара у них… уже почти неделю. Но держится. Пока ещё держится.

Матвей сжал кулаки, пальцы хрустнули от напряжения. Лекс, будто наслаждаясь его реакцией, медленно добавил:

– Они поняли, что она не обычная. Что её можно вскрыть. Забрать силу. Использовать. У них там ритуалы, кровь, огонь… они надеются пробудить что-то через неё. Или… вместо неё.

Жнец молчал. В глазах его полыхало. Рука дернулась к запястью, где под тканью рубашки всё ещё жгло проклятая метка. Лекс тихо сказал:

– Она просила лишь о быстрой смерти. Не знаю почему она просила передать это именно тебе, но…она сказала, что это важно.

Тишина. Давящая, леденящая.

– Не хочу, чтобы она умирала, – прошипел Могилов.

Он резко встал. Стул с грохотом отъехал назад. На лице – ничего. Внутри – огонь, разрушение, инкуб был на пределе, был готов рвать и метать. Он знал, куда идёт. И он знал, кто за это заплатит.

Матвей вышел в коридор, тяжелой поступью направляясь прочь от кабинета, где всё ещё витал запах ромашкового чая. Тамара уже поджидала его у стойки. Он не стал тратить времени на лишние слова.

– Душу Лекса пока никуда не распределяйте, – коротко бросил он. – Там пломба, подарок огненная ведьма. Нарушишь – бахнет так, что мало не покажется.

Тамара побледнела. Губы её шевельнулись, но она вовремя прикусила язык. Только кивнула – коротко, строго, по-военному.

– Поняла. Жду тебя.

Матвей не ответил. Он уже поворачивался к порталу, застывшему на стеклянной стене, будто окно в другой мир. Поверхность мерцала, отражая искривлённое изображение коридора. Его пальцы коснулись этой зеркальной глади – мир чуть дрогнул, втянул его внутрь, оставив за спиной привычную тишину офиса.

Он вышел на потрескавшийся бетон, и первое, что ударило в нос – запах. Густой, удушливый. Гарь, плесень, кровь, влага и что-то ещё – отдалённое эхо страха. Гниющий воздух старого здания с облупленными стенами, следами пожарищ, с провалами в потолке, через которые пробивались солнечные лучи. Здесь когда-то было величие – лепнина, колонны, балюстрады. Теперь – только руины.

Перед ним раскинулся заброшенный театр. Огромный, двухъярусный, с кольцом балконов и аркад, которые когда-то сияли белизной. Теперь краска облезла, колонны осыпались, под ногами валялись куски штукатурки и сорванных кресел. Потолок местами провалился, и свет, проникающий сквозь дыры, ложился грязно-жёлтыми пятнами на исписанный мусором пол.

Он медленно двигался вперёд, шаг за шагом, чувствуя, как бетон под ногами скрипит. Где-то слышался смех. Громкий, пьяный, хриплый. Рядом – гул голосов, как на весёлом пиру. Он свернул за колонну, ступил на другую ступень, и перед ним открылся ещё один зал.

Сцена. Остов сцены. На ней, как на алтаре – огонь в старом бочке, несколько шатких столов, заваленных бутылками, закуской, остатками туши. Оккультисты – человек двадцать – расселись в разбитых креслах амфитеатра. Кто-то спал, кто-то курил, кто-то наливал из пузатого графина. Гремел смех, играла старая музыка – будто из далёкого радио.

И среди этого вакханального балагана – она. Варвара. Висела, подвешенная на толстых ржавых цепях, за запястья, прикованные к балке над сценой. Её тело медленно раскачивалось, как у разбойницы, наказанной на площади. Голова склонилась, волосы спутаны, лицо покрыто грязью, кровоподтёками. Кожа на руках потемнела от тугих оков. Ноги едва ли касались пола. Из-под растрёпанной рубашки виднелись синяки, запёкшиеся раны. Но она жива. Это было видно по груди – она тяжело, медленно поднималась и опускалась. Дыхание слабое, но не сломленное.

Матвей застыл. Тепло ушло из пальцев. Грудь сдавило. Он смотрел на неё, и внутри всё обрушивалось. Бешено, как лавина. И боль, и злость, и что-то… ещё.

Смех стих. Кто-то из сидящих на галерее лениво повернул голову. Лысый, в рубахе, подпоясанной верёвкой, прищурился, разглядывая Матвея будто пришельца.

– Эй, дядя… Ты, кажется, не туда завернул?

Другой встал, хрустнув костями, отряхнул пыль с брюк, и ухмыльнулся, поглаживая нож в чехле.

– Может, душу продал и пришёл назад за чеком? Мы таких видали.

Их голоса эхом разнеслись по залу. Матвей не двигался. Глаза его оставались прикованными к Варваре. Она медленно подняла голову. Сквозь спутанные пряди взглянула на него. И в этот миг в её глазах мелькнуло узнавание. Миг. Всего лишь. Но он прочитал его ясно.

Она его увидела. Он стоял прямо. Как будто бы случайно забрёл. Но внутри него уже гремела тьма. Медленно поднималась, холодная и плотная, как поднимается уровень воды в затопленном доме. И в этой тьме было решение.

Они все мертвы. Они просто пока не знали об этом.

…оккультисты ржали, будто сговорившись в своей мерзости. Один из них, толстяк с чёрной повязкой на глазу, махнул в сторону Варвары грязной рукой и ухмыльнулся:

– Гляньте-ка, дядя на телку запал. Небось хочет к ней в гости… на ночь.

Раздался дружный хохот. Кто-то даже захлопал.

Матвей медленно повернул голову. И в эту долю секунды смех в зале будто хрипло оборвался – кто-то почувствовал: началось.

Он двинулся стремительно. Без лишних слов, без предупреждений. Как буря, как остриё ножа, скользящее по горлу. Переместился к ближайшему – удар ладонью под подбородок, хруст, тело отлетает. Следующий даже не успел вскрикнуть – его шею сломало, как сухую ветку. Могилов двигался, словно танцуя в кровавом ритуале. Один шаг – один труп. Глухие удары, резкие вскрики, хрипы и тонкие, будто комариные, всплески крови.

Один из них пытался достать артефакт – не успел. Матвей вонзил локоть ему в грудь, проломив ребра. Другой побежал – его настигло лезвие, материализовавшееся в руке жнеца. Разрезал пополам. Гулкий удар тела о бетон.

Кровь струилась по полу, собираясь в тёплые лужи между обломками сцены. Кресла падали, тела мешались друг с другом, будто в последнем, бессмысленном танце. Кто-то выл, кто-то молил, кто-то пытался читать заклинание – и всё без толку.

Матвей не был в ярости – нет. Он был абсолютно спокоен. И именно это было страшнее любого безумия. Он убивал с точностью хирурга, с хладнокровием палача, не дрогнув ни на миг. Только глаза оставались тёмными, как ночь без луны. Безжалостными. Бездна смотрела сквозь него.

А Варвара… Она смотрела. Расширенные глаза, дыхание сбилось, губы дрожали. Боль от цепей уже почти не чувствовалась – всё отступило, как и сам страх. Осталась только одна мысль: «Если бы он хотел, он мог бы убить меня. С первого взгляда. С первого касания. Но не сделал. Почему?» Он мог бы – и не сделал.

Матвей расправился с предпоследним оккультистом на сцене и медленно повернулся к тому, кто остался. Парнишка в рваном худи, весь в чужой крови, упал на колени, дрожащими руками пытаясь что-то сказать.

– П-п-подожди, пожалуйста… – залепетал он. – Мы… мы не хотели ничего личного! Она – она была просто частью заказа. Заказ, понимаешь?

Матвей остановился прямо перед ним. Тень от него ложилась, как саван. Он не наклонился, не поднял брови – лишь холодно, ровно произнёс:

– Зачем?

Парень захлебнулся страхом, сглотнул:

– Мы… мы проводим ритуалы. Иногда. С душами, с магами, с кем получится. Забираем силу. Сливаем. Подчиняем. И… и на неё был заказ. Кто-то заплатил, чтобы мы её достали. Мы не знали, что она ведьма. Мы просто поставили ловушку. Поймалась она. И ещё… ещё люди. Остальных мы… ну… уже…

Он зажмурился, боясь собственной правды. Матвей смотрел на него. Долго. Без эмоций. Без ненависти.

– Ты понимаешь, что вы тронули не ту?

Тот затрясся, склонился в грязь, плача:

– П-пожалуйста, я больше не буду. Клянусь. Я… я просто подносил зелья! Я не при чём! Я…

Но жнец уже сделал шаг. Один, точный. Парень успел увидеть только вспышку тьмы в глазах Могилова. И всё стихло. Матвей выдохнул. Тишина опустилась на зал. Только треск огня в бочке да капли крови, капающие с перил второго яруса, напоминали о том, что жизнь ещё здесь.

Он подошёл к Варваре. Тихо. Медленно снял цепи. Она упала ему в руки – вся из боли, жара, страха и живого пульса. Он держал её крепко. И не произнёс ни слова. Но ей было достаточно.

Варвара тихо вздохнула, ощущая, как по телу пробегает дрожь. Ей становилось холодно, и этот холод будто бы пробирался внутрь, заполняя лёгкие, сердце, каждый уголок сознания. Ресницы задрожали. Её кожа бледнела всё больше, губы тронула бледная синева. Она не знала, сколько крови потеряла, но это не имело значения – ей казалось, что умирает. Но в этой ледяной тьме был огонь. Тёплый. Живой. Матвей.

Он держал её, как нечто бесценное, осторожно, но крепко. Будто боялся, что она исчезнет. Варвара слабой рукой коснулась его плеча и щекой прижалась к его груди. Там билось сердце. Сильное. Настоящее.

– Спасибо… за всё, – прошептала она. Голос почти не слышен, будто ветер уносил его. Она не знала, слышит ли он. Не надеялась.

Она моргнула, думая, что это – конец.

…А потом – свет. Когда Варвара снова открыла глаза, всё вокруг казалось нереальным. Потолок. Плавные тени от жалюзи. Запах… Запах кофе. Знакомый плед. Полка с книгами, среди которых стояла фарфоровая лиса. Её охватило странное ощущение. Сначала – удивление, потом – смутная, но тёплая надежда. Квартира. Его квартира.

С трудом приподняв голову, Варвара огляделась. Она лежала на диване, укрытая мягким одеялом, на теле бинты, под ними – медленно ноющая боль. Всё тело отзывалось глухими толчками, но… она была жива. Жива.

С кухни доносился негромкий голос Матвея. Он с кем-то разговаривал, вполголоса, спокойно, будто в соседней комнате не лежала та, ради которой он только что прошёл сквозь кровь и огонь. Его тембр обволакивал, как прежде. Ровный, без суеты, но в каждом звуке – контроль, забота, сталь.

Она снова закрыла глаза, отпуская себя в сон. На губах появилась слабая, едва заметная улыбка. «Он спас меня… снова.» На этот раз ей не было страшно спать.