Текст книги "Жнец и ведьма. Том 1 (СИ)"

Автор книги: Виктория Рогозина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 12 страниц)

Глава 16

Матвей закинул ногу на ногу, откинулся чуть назад и бросил быстрый взгляд на дверь гостиной. Закрыта. Хорошо. Он надеялся, что разговоры на кухне не разбудят Варвару. После всего, что с ней произошло, она заслуживала хотя бы пару часов сна без боли, страха и ужаса в глазах. Он слышал, как она дышала, как сердце у нее стучало – ровно, спокойно. И не хотел, чтобы хоть что-то это нарушило.

Иван Сухов, сидящий напротив, мрачно отхлебнул кофе и негромко сказал, сдерживая раздражение:

– Мы в жопе, причем все вчетвером.

Матвей медленно повернул голову к нему, а вот Лекс – светловолосый, в идеально выглаженной рубашке, с неизменной ленцой в голосе – даже не посмотрел на Сухова. Просто вздохнул, склонив подбородок к плечу:

– Я могу взять всё на себя. Увести Варвару из дела. Стереть следы, подменить файлы, даже задним числом сделать запись, что она была среди невиновных. Если, конечно, вы не против.

Матвей усмехнулся, сухо, без веселья.

– Это, конечно, благородно… но ты думаешь слишком линейно. Тут всё куда глубже и запутанней.

Сухов скрестил руки на груди, прищурился.

– Всё же было нормально. Но нет. Связались, черт побери, с женщиной. Как дети.

Лекс пожал плечами:

– Не драматизируй, Вань. Всё не так плохо.

Матвей повернул голову к нему, уголки губ слегка дёрнулись в тени ухмылки:

– Не так плохо? Напомни-ка, как ты решил поздравить Варвару с Днём всех влюблённых?

Лекс расплылся в совершенно дьявольской, ленивой улыбке:

– Отрезал руки её бывшему. И положил в коробочку. Красивую, с бантиком. Хотел наказать подонка. Подарок от всего сердца.

Сухов медленно провел ладонью по лицу, потом покачал головой с плохо скрываемым отчаянием:

– Вы оба – больные. Просто психи.

В этот момент послышалось тихое поскребывание в дверь. Все трое замерли. Ручка медленно повернулась, и в проеме появилась Варвара. Слабая, бледная, в чёрной рубашке, за край которой она держалась, будто за якорь. Под глазами синяки, волосы спутаны, губы сухие, но она стояла. Живая. Матвей вскочил с места почти инстинктивно, стул отодвинулся с легким скрипом.

– Варвара, – негромко сказал он. – Иди сюда. Присаживайся.

Он кивнул на свободный стул, тот, что стоял рядом с ним. Варвара чуть кивнула, взгляд её был затуманен, но настойчив. Она медленно подошла, и он едва заметно подхватил её за локоть, помогая, ненавязчиво, но чутко.

Молчание на кухне стало ощутимым, как натянутая струна. Варвара посмотрела на всех, остановилась взглядом на Лексе, но ничего не сказала. Просто медленно села, и только потом прошептала:

– Я слышала… про подарок.

И в этот момент даже Лекс отвел глаза.

Сухов откашлялся, отвлекаясь от неловкого напряжения, повисшего в воздухе, и, чуть наклонившись к Варваре, представился:

– Иван Сухорев. Для друзей просто Сухов. Управление по контролю душ. Не обращай внимания на лицо – у меня оно всегда серьёзное.

Он попытался изобразить полуулыбку, но получилось скорее криво, чем дружелюбно. Варвара чуть поморщилась, будто от боли в висках или, скорее, от перенапряжения. Взгляд её был мутным, движения – осторожными, будто любое неосторожное слово могло снова запустить в ней разрушение.

Лекс тем временем легко помахал ладонью, будто приветствовал с яхты своего поклонника:

– А я всё-таки умер. Так что, можно сказать, официально. Давно не виделась, Варвара.

Он улыбался наигранно, почти театрально, и только чуть прищуренные глаза выдавали напряжение. Варвара нервно сглотнула, опустив взгляд в пол, будто надеясь, что пол поглотит её и избавит от тяжести всего пережитого.

Матвей молча наблюдал за ней, потом заговорил, коротко, сухо, как констатация:

– Единственный живой человек на этой кухне – ты. Все остальные либо не люди, либо не живы. А некоторые – и то и другое.

Он потянулся за чашкой, не притрагиваясь к ней. Варвара слегка вздрогнула от его слов, будто только сейчас в полной мере осознала, где оказалась. Сухов хмыкнул, вернув себе мрачную прямоту:

– Вопрос к тебе, Варвара. Не знаешь ли ты, почему твоя душа и твой дар так интересны верхушке?

Девушка медленно перевела на него взгляд. Брови сошлись, во лбу залегла морщинка. Она действительно пыталась вспомнить, понять, сопоставить, но… через несколько секунд покачала головой:

– Нет. Честно, не знаю. Я… Я просто всегда чувствовала, что я не такая. Но чтобы за это…

Она не договорила, голос стал слишком слабым. Могилов запрокинул голову назад, уставившись в потолок. Его голос прозвучал уже из глубины размышлений:

– Говорит тебе что-нибудь имя… Давид Чернов?

Варвара замерла. На миг показалось, что она вспомнила, что что-то вспыхнуло в её памяти. Но потом – снова отрицательное мотание головой:

– Нет… Не припоминаю.

Матвей молча кивнул, затем медленно поднялся.

– Придётся сделать тест ДНК, – сказал он. – Надо исключить один вариант. Или подтвердить его.

Сухов кивнул в знак согласия, но Варвара выглядела растерянной.

– Тест? – переспросила она.

Матвей посмотрел на неё серьёзно, сдержанно, почти ласково:

– Это ничего страшного. Просто… возможно, кто-то в твоём роду оставил очень тёмный след. Нам нужно знать, с чем мы имеем дело.

Лекс, наконец, перестал улыбаться и впервые заговорил без своей привычной игры в легкомыслие:

– А пока… тебе лучше отдохнуть. У тебя просто дар находить неприятности.

Варвара слабо кивнула, будто слишком уставшая, чтобы спорить. Её пальцы вцепились в край стола. Матвей мягко коснулся плеча Варвары.

– Пойдём. Тебе нужно отдохнуть.

Она не спорила. Поднялась медленно, будто каждое движение отзывалось болью, но пошла за ним, опираясь на его руку. Он уложил её на кровать, аккуратно поправил подушку, потом сел на край, наблюдая, как её ресницы дрожат на фоне бледной кожи. Варвара выдохнула, чуть приоткрыв губы, и почти сразу уснула – тяжело, беспокойно, но всё-таки без сознания. Матвей задержался на миг – провёл пальцами по её спутанным волосам, убрал прядь с лица.

Только когда дыхание Варвары выровнялось, он встал и вернулся на кухню, где Сухов и Лекс сидели в молчании, каждый углублённый в свои мысли. Иван тут же заговорил:

– Матвей, ты сказал «Чернов». Какого чёрта? При чём тут Чернов?

Могилов сел на своё место и, не торопясь, налил себе воды. Отпил, потом поставил стакан и заговорил медленно, с особой хриплой сосредоточенностью в голосе:

– Я нашёл её биологическую мать. Анастасия Сидорюк. Я спросил у неё про Варвару и… она всё поняла. И сказала, что биологический отец – Давид Чернов.

Сухов чуть привстал.

– Чернов? Великий огневик– артефактор Чернов⁈ – он понизил голос. – Это… невозможно. Его сожгли. Под протокол. Я сам видел заключение.

Матвей чуть повёл плечом, будто допуская всё и сразу.

– Я тоже не до конца верю. Анастасия как раз отправлялась на распределение душ. Она могла солгать, чтобы защитить Варвару. Знала, что её слова запишут, но не перепроверят. Перед уходом у неё появился проблеск сознания. И она сказала это слишком чётко, слишком спокойно. Словно… хотела оставить след.

Сухов уставился в пол, как будто пытался собрать все куски пазла в голове. Лекс молчал, глядя в темноту за окном. На его лице снова появилась лёгкая усмешка – но уже без привычной бравады. Скорее печальная.

– Если Варвара – дочь Чернова… – медленно произнёс Иван. – Тогда понятно, почему её хотят. Почему пломбы не срабатывают. Почему за ней охотятся не люди, а институты, тайные отделы, сущности…

– И почему она до сих пор жива, – добавил Матвей. – У неё может быть не просто дар. У неё может быть… наследие. Огненное. Живое. Самодостаточное.

– Наследие Чернова, – проговорил Сухов. – Вот же дерьмо.

– Согласен, – спокойно ответил Матвей и снова посмотрел в сторону закрытой двери спальни. – Вот же дерьмо.

Сухов нервно забарабанил пальцами по столешнице. Его губы были сжаты в тонкую линию, а взгляд метался от Матвея к Лексу и обратно, будто он пытался удержать в голове слишком много тревожных мыслей сразу.

– Допуск к душе Чернова будет очень сложно получить, – наконец пробормотал он. – Её засекретили на высшем уровне ещё до его казни. Все записи под замками. Под магическими и бюрократическими.

Лекс усмехнулся, чуть откинувшись на спинку стула.

– А нужно ли оно вообще? – небрежно бросил он. – Ну, узнаем мы, что Варвара его дочь. Что дальше?

Иван резко повернулся к нему, на лице вспыхнуло раздражение:

– Мы пытаемся докопаться до истины, а не просто играть в угадайку! Тут не сопливый любовный роман, а реальный риск – для всех нас. Если она правда наследница Чернова, то это не просто дар – это угроза или возможность. А может и то, и другое.

Лекс не ответил. Только усмехнулся, чуть цинично, но в глазах мелькнул интерес. Матвей щёлкнул пальцами, как будто уловил мысль на полпути и теперь она окончательно сложилась в картину.

– Понял, о чём Лекс говорит.

Сухов тут же навострил уши:

– Объясни и мне.

Могилов наклонился вперёд, опершись локтями о колени, и заговорил спокойным, почти ленивым тоном:

– Мы можем не рыться в архивах, не взламывать защиту и не искать утонувшие следы. Достаточно пустить слух. Короткий, но точный. Что в живых осталась девочка Чернова. Точка. Без подробностей. Без подтверждений. Только слух.

Он выпрямился и усмехнулся краем рта:

– Тот, кому нужно, сам появится. Слишком много в этой истории незавершённых дел. Нам не придётся искать виновного. Он сам выйдет на свет. Или, по крайней мере, пошлёт кого-то.

Лекс кивнул, уже возвращая себе привычную небрежность:

– Приманка лучше капкана. Особенно если приманка – правда.

Сухов медленно выдохнул, опустил голову и пробормотал:

– Мы все в очень тяжёлом положении. И чем дальше – тем хуже.

Матвей махнул рукой, как бы отгоняя мрак:

– Не в таком барахле плавали. Главное – не потерять голову. Или душу.

Сухорев усмехнулся безрадостно, поднялся со стула и потянул за собой Лекса:

– Завтра всё обсудим. Официально. С докладами и угрозами. А пока – нам пора.

Матвей кивнул, проводив их взглядом. В воздухе портала промелькнула искра, и оба исчезли, оставив после себя лёгкий запах палёного озона и тишину.

Могилов остался сидеть за столом, глядя в сторону спальни. Там дышала Варвара – его вина, его боль и, возможно, его проклятие.

* * *

Варвара проснулась, прижимаясь щекой к тёплому, обнажённому торсу Матвея. Его кожа была гладкой, пахла чем-то сухим, как пепел и мята. Её пальцы почти бессознательно коснулись его груди, и она почувствовала ровное, безмятежное биение сердца. Так спокойно ей не было давно. В этом теле, в этом дыхании, в этой тишине было что-то невообразимо цельное. Будто в ней, разломанной, наконец, появилось хоть что-то, к чему можно прильнуть – просто чтобы не провалиться.

Матвей не спал. Он смотрел в потолок с пустым, застывшим взглядом. Ни одна мышца на лице не шевелилась, но Варвара чувствовала – внутри него что-то громыхало. Что-то бесконечно тяжёлое и нераскрытое.

Некоторое время она просто лежала рядом, разглядывая его в полумраке. Изломанная линия скулы. Едва заметная тень на щеке – от несвежей щетины. Ресницы, казавшиеся почти пушистыми, странными в этой тишине. А потом она услышала его голос. Спокойный, как вода в озере:

– Спи.

Она вздохнула, не поднимая головы с его плеча.

– Ты жалеешь, что спас меня? – спросила почти шёпотом.

Он не ответил сразу. Только пальцы чуть сжались на простыне. И вот, наконец, медленно, словно слова сами отказывались идти:

– Если бы ты умерла… возможно, всё стало бы проще.

Варвара опустила взгляд, уткнулась лбом в его ключицу.

– Прости. Утром я уйду, – прошептала она, почти неслышно.

Матвей повернул голову, посмотрел на неё. Его глаза были холодными и спокойными, но в них плескалось что-то, что невозможно было назвать. Серо-зелёные глаза Варвары встретились с его, и в этом взгляде не было больше вызова. Только усталость, вина и слабое – очень слабое – желание остаться.

– Ты останешься здесь, – спокойно произнёс он, – пока не решится один вопрос.

– Какой? – тихо спросила она, нахмурившись. – Тебе же будет проще, если я уйду.

Он смотрел на неё долго. Очень долго. Будто решал, можно ли сказать правду. А потом всё же сказал. Просто, почти не меняя интонации:

– Не станет проще. И не будет.

Некоторое время между ними повисла оглушающая тишина. Слышно было только, как тихо за окном шелестел ночной ветер, цепляя карниз. Варвара лежала, уткнувшись лбом в плечо Матвея, и казалось, думала, стоит ли говорить. Потом всё же вздохнула и сдавленно пробормотала:

– Я тебя не понимаю.

Матвей не пошевелился. Только его голос прорезал тишину, спокойный, чуть насмешливый:

– Всё просто. Мной руководят инстинкты. Я инкуб, Варвара. Всё сводится к базовому – к телу, к удовольствию. К потребности. Биология с примесью магии.

Варвара невольно смутилась. Покраснела. Сжалась немного под одеялом, будто от его слов вдруг стало жарко. Она прикусила губу, отвернулась, но не отодвинулась. Всё ещё лежала рядом, чувствуя каждый вдох и выдох.

Матвей вдруг повернул голову и, не меняя тона, будто спрашивал о погоде:

– Откуда ты знаешь Лекса?

Варвара приподнялась на локте, глядя на него в упор, потом пожала плечами.

– А это важно?

– Очень, – с ленцой сказал Могилов. – Особенно интересно, откуда у ведьмы связи с криминальным авторитетом. Причём настолько тёплые.

Варвара закатила глаза и снова опустилась на подушку.

– Я случайно встретила его на каком-то байкерском фестивале. Там шампанское лилось рекой, а Лекс был весь из себя – пижон в костюме и с острым языком. Сначала я не знала, кто он. Он красиво ухаживал… – она замолчала, на губах появилась лёгкая улыбка воспоминания. – Цветы, дорогие подарки, внимание. Но мне этого уже было мало. Я только вышла из… скажем так, неудачных отношений. Где меня ломали, гнули, уничтожали. И от мужчин тогда хотелось только одного – чтобы не трогали.

Матвей внимательно смотрел на неё. Он не перебивал. Не делал замечаний. Просто молча наблюдал, как она говорит. Как у неё чуть дрожит голос на слове «уничтожали», как пальцы поглаживают край подушки, будто это помогает не расплескать слишком много из памяти.

– А потом… – Варвара усмехнулась, – Лекс прислал мне подарок. Без записки, без слов. Просто коробка. Внутри – руки моего бывшего. Красиво упакованные. В чёрный бархат.

Матвей не изменился в лице, но его глаза потемнели. Варвара чуть помолчала, потом добавила:

– После этого мы остались друзьями.

Он всё ещё молчал. Только смотрел. И Варвара вдруг поняла – он не ревнует, нет. Он наблюдает. За её эмоциями. За тем, как именно она вспоминает. Как будто пытается понять – не врёт ли. Или, может, просто учится её чувствовать.

Матвей смотрел на Варвару – точнее, на линию ключиц, чуть проступающую из-под ворота её тонкой рубашки. На шею – хрупкую, изящную, как у фарфоровой статуэтки. Одно нажатие – и человек исчезнет. Исчезнет вместе с этой хрупкостью, с легкой дрожью ресниц, с полуулыбкой, с замкнутой, но настоящей теплотой. Метка на его руке вспыхнула жаром. Почти болезненно. Как клеймо, как предупреждение.

Матвей резко отвернулся, словно от удара. Раздражение вспыхнуло внутри, жгучее, злое. Он ненавидел это состояние. Ненавидел, что тело предаёт его, требует близости, тепла, прикосновений, а разум в панике пытается сохранить дистанцию, которую они уже давно перешагнули.

Резко скинув одеяло, Могилов встал с кровати и начал одеваться. Резкие, порывистые движения. Рубашка не застёгивалась с первого раза – пальцы дрожали. Злость клубилась внутри, как черная буря. Он не знал, чего хочет на самом деле. Не знал, как вернуть всё обратно – себя прежнего, свою холодную стабильность, свою скучную, но контролируемую жизнь.

Он не успел натянуть куртку, когда почувствовал лёгкое прикосновение – ладонь девушки мягко легла ему на плечо. Неуверенно. Почти робко.

Сработал инстинкт. Одно резкое движение – и её запястье оказалось у него в стальной хватке. Поворот – и вот она уже прижата к стене. Она не могла не чувствовать его вес, его дыхание, его злость. Он вглядывался в её лицо, в её глаза, пытаясь найти там страх. Оцепенение. Слезы. Паническую мольбу о пощаде. Но – ничего.

Просто взгляд. Чуть испуганный, но спокойный. Она не дрожала. Не шептала, чтобы отпустил. Просто смотрела. Как будто знала, что он не причинит ей зла. Или как будто ей уже всё равно. Это бесило сильнее всего. Могилов стиснул зубы.

– Убью потом, – рыкнул он ей в лицо, не узнавая собственный голос – низкий, с хрипотцой, сорванный сдержанным напряжением. – Не сейчас.

И ушёл. Громкий хлопок двери отразился жутким эхом в квартире. Варвара осталась стоять у стены, прижимая к себе ладонью краснеющее запястье. Воздух был натянут, как струна. Тишина – звонкая, как после взрыва.

А за дверью – Матвей, идущий по коридору в ночь, где, возможно, снова сможет дышать. Или хотя бы сделать вид.

Глава 17

Могилов ворвался в управление, будто вломился в чужой дом – слишком резко, слишком злой, слишком живой для этого места, где даже воздух был пропитан чем-то мертвенно-ровным. Бахнула за ним дверь. По коридору разнеслось глухое эхо шагов, в котором слышалась злость, тяжесть, усталость и… ненависть. К себе.

Он шел быстро, почти с рычанием, и если кто-то и хотел поприветствовать его – не решился. Да и зачем? Он и так весь был как сплошное «не подходи – убьёт».

В приёмной – группа Смертей, уютно устроившихся на кожаных креслах, пили кофе и тихо посмеивались над чем-то своим. Один даже закусил печенькой.

– А ну встали, твари, – зарычал Могилов. – Работать надо, а не ржать, как в яслях.

Мрак и тишина встали мгновенно. Кофе пролилось на чей-то плащ, печенька с глухим «хрясь» раскололась пополам в чужой руке. Никто не возразил. Даже не дернулся. Матвей не стал задерживаться – ему было всё равно. Не они вызывали бурю под кожей, не их хотелось разорвать в клочья.

Он направился вглубь – к айтишникам. Свет там был ярче, воздух – суше, пахло пластиком и дешевым энергетиком. Компания программистов, окружённых мониторами, беззаботно играла в какую-то игру – экраны вспыхивали магией, монстрами и виртуальными взрывами. Смех. Щёлканье мышей.

– Офигели, что ли⁈ – рявкнул Матвей, как гром. – У вас тут хакеры из Ада лезут в нашу сеть, а вы тут в башенки играете⁈

Смех оборвался. Один из парней нервно ткнул «выход» из игры, другой уронил мышь.

– Если через трое суток я найду в сети ещё хоть одного шпионского зонда, – продолжил Могилов, шагая по кабинету, как хищник в клетке, – вы у меня пойдёте на перезагрузку всей инфраструктуры вручную. Буквально. Без автоматизации. Прямо отсюда – в отдел Сортировки. Поняли?

Они кивнули. Перепуганные, белые и дрожащие, как осиновый лист на ветру.

– Поняли⁈ – взвыл он.

– Д-да, Матвей Денисович!

Матвей развернулся на пятках и вышел, хлопнув дверью так, что пыль с потолка посыпалась. Он шагал всё тем же звериным, жестким шагом. В груди продолжала бурлить злоба. Но не на программистов. Не на Смертей. На себя. Потому что он не должен был чувствовать ничего – ни привязанности, ни боли, ни желания. А чувствовал. И с этим не знал, что делать.

Наконец, он остановился у двери Тамары. Постучал, не дожидаясь ответа, вошёл. Тамара сидела за столом, листая какие-то архивы. Увидев Матвея, натянуто улыбнулась, поднялась с места.

– Спасибо за помощь с Лексом. – Её голос звучал мягко, почти дружелюбно. – То, что ты забрал его душу на себя – это…

– Пустяки, – отмахнулся Матвей. – Мне нужно другое. Давид Чернов. Всё, что знаешь.

Улыбка на лице Тамары погасла, словно лампочку выключили. Она кивнула и медленно опустилась обратно на стул, жестом приглашая Матвея сесть.

– Это будет долгая история, – тихо сказала она, – и не самая приятная.

Тамара устало вздохнула, сцепила пальцы и отвела взгляд в сторону, будто пытаясь поймать нужные воспоминания в закоулках разума.

– Давид Чернов… – начала она, глядя куда-то мимо Матвея. – Маг высшей категории. Артефактор. Один из лучших. Когда-то приближённый к самой верхушке управления. Его уважали, боялись, слушались. Неофициально его называли правой рукой Первого. Но потом…

Пальцы женщины сжались крепче.

– … потом он исчез. Просто. Исчез. Без следа. А спустя год – его нашли. То, что от него осталось. Сожжён под протокол. Обвинение – предательство. Но подробностей никто никогда не говорил. Даже в верхних эшелонах об этом старались не распространяться. Официально – закрытый случай. Неофициально – ходячая легенда, которая пугает даже Жнецов.

Матвей слушал молча, глаза его оставались непроницаемыми, но внутри всё напряглось. Пауза повисла. Он склонил голову чуть вбок, будто невзначай.

– Значит, точно мёртв, – сказал он. – И детей у него, выходит, не было?

Тамара покачала головой с удивительной для неё уверенностью.

– Ни одного. За этим точно следили. Чернов был под наблюдением почти до самого конца. Он не был типом, склонным к семье, к обычным человеческим привязанностям. Он слишком… системен был. В этом и была его сила. Ни слабостей, ни изъянов. Ни детей.

Могилов прищурился, будто проверяя, не врёт ли она, но Тамара не отводила взгляд. Абсолютная уверенность. Абсолютное знание.

Некоторое время они оба молчали. В кабинете было тихо, только вдалеке, за стеной, жужжали системы кондиционирования.

– Матвей, – вдруг сказала она, чуть тише, и в её голосе сквозила странная тень, – скажи… кто у нас Главный?

Могилов замер. Едва заметно моргнул. И пауза. Веки его чуть дрогнули.

– Мы все знаем, что он есть, – продолжила Тамара, медленно, будто боясь говорить об этом громко. – Он подписывает приказы. От его имени приходят распоряжения. Но… кто он? Как он выглядит? Его имя? Когда ты в последний раз видел его?

Матвей не ответил. Потому что не мог. Он вдруг понял, насколько это ненормально – знать, что Главный есть, чувствовать его силу, получать его приказы, и не знать ничего другого. Ни имени. Ни голоса. Ни лица. Только чувство – будто за тобой всегда кто-то смотрит.

– Это… не важно, – глухо сказал он, но уверенности в голосе не было.

Тамара отвела глаза и вяло усмехнулась.

– Вот и я так думала. Пока не начала задавать вопросы.

Они немного помолчали.

– Я, – медленно проговорила Тамара, откинувшись на спинку кресла, – работаю здесь больше пятидесяти лет. Полвека, Матвей. Полвека. И до сих пор не знаю, на кого я работаю. И зачем.

Она не смотрела на него. Говорила словно в пустоту, как будто озвучивая что-то давно зреющее внутри. Голос её звучал устало, но спокойно. Не было ни истерики, ни обвинений. Только глухая, плотная пустота.

Могилов фыркнул. Усмешка вышла жесткой, почти язвительной:

– Назревает раскол в идеологии?

Тамара усмехнулась в ответ, нервно, будто только что поняла, насколько абсурдны её слова.

– У нас очень странная контора, Матвей. – Она наконец перевела на него взгляд. – Почему мы вообще делим души? Почему не отправлять всех по-честному: в ад – за грехи, в рай – за добрые дела? Почему вот это всё – контракты, серые зоны, пломбы, проклятые маги и бюрократия до небес? Кто вообще придумал, что душу можно отдать в аренду?

Матвей слушал молча, не перебивал.

– Почему бы не просто… не отпустить? – пробормотала она и обхватила себя за плечи, как от холода. – Кто на этом выигрывает?

Он медленно подошёл ближе. Его глаза были, как и всегда, спокойны и ровны. Но в глубине – тревожная тень.

– Тебе стоит меньше задавать вопросов, Тамарочка, – негромко сказал он. – Так дольше проживёшь.

Она кивнула. И это не было сарказмом, не было покорностью. Это было – понимание.

– Ты прав, – тихо ответила она. – Абсолютно прав.

* * *

Могилов сидел в кабинете, запрокинув голову назад. Свет тусклой люстры отсекал резкими бликами скулы, тени ползли по щекам, затаив дыхание. В кабинете Сухова было прохладно – кондиционер тихо шипел под потолком, нагнетая сухой воздух. Холод не мешал. Даже наоборот – успокаивал. Притуплял острые углы мыслей, вытягивал из вен остатки злости, хоть ненадолго.

Под рукавом запястье снова обожгло жаром – татуировка, проклятая метка, живая, будто живёт собственной жизнью. Нервная, голодная. Её пульсация больше напоминала о том, что он связан. Всё ещё связан.

Сухов сидел напротив, в своём кресле, вальяжно закинув ногу на ногу, смотрел на друга через тонкую плёнку табачного безразличия. В руках у него была папка – он полистал её для приличия, будто сам себе напоминая, что хоть кто-то из них должен делать вид, что всё под контролем. Затем с коротким фырканьем швырнул бумажки обратно на стол.

– Завтра, – начал он после паузы, – хотят устроить внезапный корпоратив. Что-то вроде «вливания позитива в коллектив»… – Он скривился. – Даже для нас звучит как идиотизм.

Матвей не реагировал. Вообще никак. Даже не повёл бровью. Сухов пристально всмотрелся в него. И снова заговорил, уже в ином тоне, более серьёзно:

– Слушай, а тебе самому не кажется странным… – он сделал паузу, нащупывая нужные слова, – … что у Варвары такие связи? Не на уровне «кто-то из управления поздоровался», а прям… Лекс. Тот самый Лекс.

Матвей наконец шевельнулся. Повернул голову медленно, как будто каждое движение требовало усилия. Его взгляд был тёмным, будто изнутри, под зрачками, копошилось нечто угрожающее.

– Всё равно, – сухо сказал он.

Сухов не отводил взгляда. Некоторое время они просто сидели в тишине. Вентилятор в углу кабинета зажужжал громче, капля воды стукнула в пластиковый поддон кулера. Больше ничего. Тишина была плотной, вязкой. В ней таилось слишком многое, чтобы кто-то осмелился назвать это покоем.

– Я разберусь, – сказал Иван чуть позже. Его голос был ровным, безэмоциональным, почти автоматическим. – С Лексом. С ней. Со всем этим.

Могилов поднялся. Его движения стали резкими, как у зверя, которого загнали, но он ещё не сломлен. Он прошёл мимо стола, мимо Ивана, не задержавшись, не обернувшись.

– Куда? – Сухов поднял брови.

Матвей остановился у двери. Его рука легла на ручку, сжала металл с нечеловеческой силой. Он повернул голову через плечо – в полумраке кабинета лицо его выглядело вырезанным из серого камня.

– Думаю… мне стоит хотя бы попрощаться.

Он ушёл. Дверь за ним захлопнулась, и этот звук был, как выстрел. Ровный, решительный. Иван остался один. Несколько секунд он просто сидел, глядя в пустую стену. Потом вытянул руку, поймал со стола шоколадную конфету из чьего-то недоеденного пакета, и, развернув фантик, пробормотал себе под нос с усталой ухмылкой:

– Попрощаться… Конечно.

Сухов откинулся в кресле, взглянул на гаснущий экран монитора, затем протянул руку к кнопке на панели внутренней связи. Его пальцы двигались неторопливо, будто он давал себе ещё одно мгновение подумать. Нажал. Глухо щёлкнуло соединение.

– Галина. Марго. Ко мне. Срочно, – голос прозвучал тихо, но в нём не было ни намёка на просьбу.

Прошло всего несколько минут – точнее, три, потому что Сухов считал – прежде чем в дверях появились две фигуры. Они вошли без стука, как и подобает тем, кто служит смерти не по формальности, а по сути.

Галина – тонкая, как отточенный клинок, волосы стянуты в идеальный пучок, лицо без эмоций, но взгляд… Взгляд был острым и колючим. От него хотелось отвернуться. Марго – её противоположность. Яркая, с чуть тронутыми блеском губами, в сером костюме с алым шарфом, который выбивался из общего мрачного дресс-кода, как капля крови на снегу. Она слегка усмехнулась, заметив, что Иван снова курит, хотя не должен.

– У вас будет задание, – сказал он, не теряя времени. – Очень личное. Очень конфиденциальное. Ни записи, ни рапортов, ни внутреннего аудита.

Они переглянулись, как умеют только те, кто видел смерть с самых уродливых ракурсов. Поняли без слов.

– Интересно уже, – бросила Марго, отступая на шаг, чтобы принять позицию «слушаю».

– Мы сделаем, – коротко добавила Галина. – Каков приказ?

– Пока это всё. Ждите. Сигнал будет только через меня. И – никакой самодеятельности. Даже если пахнет крупной добычей.

Обе кивнули, синхронно, почти зеркально. И исчезли – не вышли, а растворились, как это умели только Смерти, когда становились невидимыми для живых и почти живых.

Сухов выдохнул и затушил сигарету, даже не сделав ни одной затяжки.

А тем временем… Метро. Угрюмое, сырое, тянущее сквозняком с глубоких путей. Лампы тускло мигали, отбрасывая мрачные отсветы на стены, покрытые трещинами и плесенью, которую не могли вывести уже полвека. Люди спешили, плыли мимо – шумные, раздражённые, живые.

Матвей спускался медленно, будто шаг за шагом погружаясь в вязкую темноту. Он не видел лиц. Не слышал голосов. Всё воспринималось фоном – мутным, пронзённым раздражающим ритмом чужой жизни.

Шум вагонов ударял по ушам, но ещё сильнее било изнутри ощущение чуждости. Он не был здесь своим. Не был – нигде. Никакое место, даже собственная квартира, даже отчётный зал, не воспринимались как «дом». Он существовал. Но не жил.

Он остановился у самого края платформы. Встал так, чтобы чувствовать, как от туннеля тянет ветром. Пахло рельсами, старой пылью и человеческой тревогой.

Мимо прошёл мужчина с телефоном у уха. За ним – девушка, поправляя помаду в отражении окон. Пожилая женщина, прижимая к груди авоську. Никто не смотрел на Матвея. И он – ни на кого.

Люди торопились, спешили наверх, к свету, к теплу и делам. А он стоял здесь, внизу, как привязанный к асфальту.

Татуировка на запястье чуть жгла. Не то боль, не то напоминание. Метка, которая связывала его с ней. С Варварой. Он зажмурился и глубоко вдохнул. В груди всё стягивалось, как будто там, внутри, жил зверь, которому не хватало воздуха.

Поезд ворвался на станцию, осветив полумрак резким белым светом. Матвей даже не дёрнулся. Просто смотрел, как поезда приходят и уходят. Как меняются люди. Как не меняется ничего.

Ничего – кроме ощущения, что он не здесь. Не с ними. И не с собой.

Матвей вошёл в вагон, не глядя на людей внутри. Становиться в середину – значит быть среди них, вдыхать запах чужих духов, слышать чужие разговоры, чужие жизни. Он предпочёл стену. Плотно прижался лопатками к прохладному металлу, чуть задрав подбородок, как будто от этого воздух становился чище.

Он перевёл взгляд в окно. За ним металась темнота туннелей, вспышки жёлтого света и редкие рекламные табло, замылившиеся от постоянства. Но не это цепляло взгляд. В отражении, на стекле, отразилось его лицо. Усталое, вытянутое, с впавшими скулами и тяжёлым взглядом. Чужое. Лицо, которое он не узнавал – и не хотел узнавать. Оно раздражало.

Он отвернулся, скользнул взглядом по вагону. Люди сидели, уткнувшись в телефоны. Пожилая пара о чём-то тихо спорила. Подросток в капюшоне спал, покачиваясь в такт движению состава. Всё это было бесконечно далеким. Всё – неважно.

Через две станции он вышел.

Холодный воздух обдал лицо, напоминая, что он всё ещё в теле, всё ещё среди живых, всё ещё должен что-то делать. Матвей поднялся на поверхность, игнорируя резкий свет фонарей. Москва гудела, будто не замечая, что ночь уже давно вступила в свои права. Здесь не было темноты – не по-настоящему. Не тишины. Машины катили по улицам, кто-то смеялся за углом, кто-то ругался в такси. Всё двигалось. Всё кипело.