Текст книги "Сталинский дом. Мемуары (СИ)"

Автор книги: Виктория Тубельская

Соавторы: Дзидра Тубельская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

Популярность Дома творчества в Дубултах, где действительно были созданы самые благоприятные условия для работы, росла с каждым годом. Все больше писателей из Москвы, Ленинграда и других городов и республик стремились в Дубулты. Тут в неформальной обстановке можно было поделиться друг с другом планами, прочитать написанное, услышать мнение опытных известных коллег, завести знакомство с сотрудниками газет и журналов. Впоследствии даже появился термин «дубултский период в советской литературе». Получить путевки на июль и август становилось все труднее. Чтобы не зависеть от Литфонда, мы сняли дачу на узенькой улочке Акас, у самого моря, совсем рядом с Домом творчества.

В доме было четыре комнаты и кухня. Воду качали из «пумпы» во дворе. В первый же день я направилась к ней с ведрами и тут же была остановлена хозяйкой по прозвищу мадам Филипсон. Она буквально вырвала у меня из рук ведра с заявлением, что «кундзе», то есть «госпожа», не должна качать воду, мол, это ее обязанность. Как я ни возражала, что я молодая и мне совсем нетрудно, а одно удовольствие, – она стояла на своем.

Дело в том, что мадам Филипсон почти всю жизнь провела в услужении. По ее словам, она работала няней при детях барона, владевшего домом напротив (так называемый «Охотничий дом», национализированный и переданный Дому творчества). Когда в 1940 году в Латвию вошли советские войска, барону удалось бежать в Швецию. Он оставил бумаги на владение дачами мадам Филипсон, верно служившей ему много лет.

По нескольку раз в день я нарушала правила поведения для молодой «кундзе». А Леонид просто не знал куда деваться, когда при прощании хозяйка порывалась целовать ему руку. Мадам Филипсон имела, естественно, и имя, и отчество – Эмилия Яковлевна. Было ей около восьмидесяти, маленького роста, согбенная, полуслепая, в очках со стеклами, напоминающими скорее лупу. Она никогда не оставалась без дела – подметала, полола, подрезала и еще вязала крючком затейливейшие салфетки из ниток, которые я ей привозила из Москвы, и дарила мне. Они целы до сих пор и лежат на журнальном столике в моей квартире в Москве.

Наша дачная веранда ежевечерне превращалась в место встречи многих жителей Дома творчества. Всем была по душе непринужденная обстановка, общение за чашкой чая или за «рюмашкой» со свежайшими копчушками, поставляемыми мне местным рыбаком. Кто только не перебывал на нашей веранде!

Летом в Дубулты приезжали и артисты, оказавшиеся на гастролях в Риге, вахтанговцы Рубен Николаевич Симонов и его сын Евгений Рубенович, Юрий Любимов с Целиковской, Юрий Яковлев, Владимир Этуш. Полюбились Дубулты и маяковцам. Во время их гастролей в Риге там жили и режиссер Охлопков с женой Леночкой Зотовой и актер Лев Наумович Свердлин с женой Шурочкой.

По утрам, пока мужья трудились на поприще литературы, жены и дети высыпали на пляж и в зависимости от погоды и силы ветра залегали или в дюнах, или внизу, на пляже. Образовывались тесные компании, занимались «постоянные места». Из дюн, скрывшись за кустами, было удобно наблюдать за происходящим на пляже: кто за кем ухаживает, кто с кем ссорится, кто кем любуется. Было смешно наблюдать, как по-разному входят люди в прохладную воду залива. Вот кто-то, как цапля, поднимает одну ногу за другой и медленно продвигается вперед, в глубину, так и не решившись окунуться. Вот кто-то с разбега влетает в море и мигом вылетает обратно. Кто-то чинно парами, беседуя, медленно входит, столь же медленно окунается, плавает пять минут и столь же неторопливо возвращается.

На глубине даже затевались романы. Мы всегда с придыханием наблюдали за ухаживанием одного известного вахтанговского красавца-актера за дамой, приехавшей из Литвы. Отведя ее на приличное расстояние от берега, где, как он был уверен, никто не может подслушать, он начинал объясняться ей в любви. Увы, он не учитывал, что вода – прекрасный проводник звука. А мы, задыхаясь от восторга, ловили каждое слово незадачливого ухажера.

Вечером компаниями отправлялись на прогулку по пляжу в сторону Дзинтари, где кипела «светская» жизнь. Там находились ресторан «Лидо» и концертный зал, в котором играли лучшие музыканты. Пел там и Вертинский.

Накануне его концерта мы с мужем были у него в гостях на даче. Он отвел меня в сторону и вручил несколько билетов с просьбой раздать их самым красивым женщинам Дома творчества. Он, мол, лучше поет, если видит перед собой красивые лица. Я охотно выполнила возложенную на меня миссию. Тем более, что один из его билетов по его велению предназначался мне.

Где-то в начале пятидесятых или в конце сороковых я познакомилась в Дубултах с Адрианом Рудомино. Его звучная фамилия и благородная внешность сразу привлекли всеобщее внимание, особенно женской половины дубултян. Он был молчалив, несколько таинственен, прекрасно, одет, и вскоре родилась легенда, что Адриан – итальянец, разведчик. Тем более, что выходил он на пляж в прекрасных шортах. Остальные же мужчины тогда считали высшим шиком по советской моде фланировать в полосатых сатиновых пижамах. Мне удалось купить в Риге отрез такого сатина для Леонида и ближайших друзей, – и вскоре несколько человек из Дома творчества стали щеголять в одинаковых пижамах, срочно пошитых в ателье в Майори.

Однажды мы с Адрианом завладели викиным серсо, к которому она не проявляла большого интереса, и принялись с азартом ловить кольца на длинные палки. Вслед за нами многие увлеклись этой старинной игрой, требующей большой сновки. Леонид даже стал меня немного ревновать, и когда Адриан подходил к нашей даче, начинал ворчать: «Иди же, иди! Слышишь, тебя зовут играть в серсоу». Он почему-то именно так и произносил – «серсоу». Словечко это прижилось. И с тех пор, если кто-то начинал за мной ухаживать, это называлось «иди, поиграй в серсоу!»

Лишь спустя некоторое время, разговорившись с Адрианом, я выяснила, что он не итальянец, что его мать – Маргарита Ивановна Рудомино, основательница Библиотеки иностранной литературы. С этой выдающейся женщиной я была даже немного знакома.

Дождливыми вечерами у нас на веранде собиралась картежная компания. Играли в кун-кен, модную тогда игру. На «картишки» приходили и наши новые друзья, живущие в Риге, – переводчик Давид Глезер и его жена Амалия. Дружба с ними сохранилась на долгие годы. Додику, как все его звали, я обязана возродившимся увлечением теннисом. В Англии, я научилась прилично играть, благо корты были и при школе, и около дома, и в парках. В Москве ничего подобного тогда не существовало, и мой интерес к теннису вынужденно погас. В Риге же были великолепные корты, были хорошие игроки, проводились соревнования, на которые мы с Додиком вместе ходили. Он – игравший великолепно – стал моим партнером, когда мы обнаружили заброшенный корт на Взморье, в Доме отдыха военно-морского флота.

Вскоре мы загорелись идеей соорудить корт на территории Дома творчества. Нам расчистили площадку, Додик раздобыл теннисит и каток, чтобы утрамбовать покрытие, и работа закипела. Мы даже на пляж забывали выходить, бежали окунуться, лишь разгорячившись от работы на корте. Наконец, настал день, когда мы разлиновали корт и повесили сетку. Вскоре обнаружились и любители тенниса среди писателей и актеров. Стали даже записываться в очередь на игру.

На корте всегда царило приподнятое настроение, смех. Среди моих партнеров в разные годы были кинорежиссер Всеволод Илларионович Пудовкин, Юрий Петрович Любимов, которого мы дружно окрестили Бьорном Боргом – он был немного похож на тогдашнего теннисного кумира. Ежедневно приходили играть писатели Морис Слободской, Борис Ласкин, Александр Маковский и многие другие. Ну а мы с Додиком как создатели корта имели право играть в любое время, вне очереди. Леонид играть в теннис не умел, но часто приходил посмотреть. Скамейки для зрителей никогда не пустовали.

Однажды в июле в Дубултах появился академик Лев Давидович Ландау. Леонид был довольно хорошо с ним знаком: знаменитый ученый консультировал одну из пьес Туров. Я, естественно, была наслышана о гениальном академике, но никогда его не видела. Я никак не ожидала, что созданный в моем воображении образ так кардинально расходится с настоящим Ландау.

По тропинке к веранде приближался высокий худой человек с растрепанными волосами, немного сутуловатый, в клетчатой ковбойке с засученными рукавами и в каких-то затрапезных брюках. Под мышкой он нес коробку конфет, которую вручил мне, после того как Леонид представил нас друг другу. Жил Ландау не в Доме творчества, а на даче в Меллужи. Он стал приходить к нам в гости почти ежедневно, проводил время на пляже, играл в мяч с молодежью. Он неизменно звал меня присоединиться – вероятно, в его глазах я тоже относилась к молодежи. Меня удивляла и смешила одна деталь. На вечерние чаепития он всегда приходил с коробкой конфет, ставил ее на стол. Уходя, он брал со стола эту коробку, закрывал ее и уносил. Что это было? Уверена, что не жадность. Условный рефлекс, что ему надо что-то с собой унести? Не знаю. Не было это и игрой в рассеянного профессора. Забегая вперед скажу, что когда несколько лет спустя мы с Леонидом приобрели машину и я научилась водить, Лев Давидович часто пользовался моими услугами для поездок в поликлинику на процедуры или в Ригу по делам. Форма его просьб была столь неожиданной и обезоруживающей, что я сразу бросалась исполнять их. У нас установились прекрасные приятельские отношения. Вспоминаю смешной эпизод: как-то вечером мы пошли на концерт в Дзинтари. Лев Давидович был в пиджаке, на лацкане которого красовалась его звезда Героя и еще какие-то награды. На обратном пути, когда мы возвращались по пляжу, подул холодный ветерок – Лев Давидович немедленно набросил мне на плечи свой пиджак. Естественно такое зрелище привлекало всеобщее внимание, и я вскоре чуть-ли не силой вернула Льву Давидовичу пиджак с регалиями.

Дубултам я обязана еще одной дружбой: я познакомилась с Надеждой Александровной Коган, прекрасной переводчицей с французского, вдовой известнейшего филолога Петра Семеновича Когана. Это была хрупкая седовласая дама, с тщательной уложенной прической «а ля Мария Федоровна», воплощение старомодной женственности. В свое время она окончила Смольный институт и на всю жизнь сохранила правила поведения благородной дамы. Ее осанке можно было позавидовать Меня восхищало в ней все, и, незаметно для себя, я в ее присутствии подтягивалась и старалась держаться столь же достойно. Несмотря на разницу в возрасте, мы стали друзьями. Я была благодарной слушательницей, она – превосходным рассказчиком. Чего стоили ее воспоминания о Блоке, об их романе, хотя она ни разу не употребляла это слово, рассказывая об их отношениях. Надежда Александровна обладала великолепным юмором, я никогда не видела ее хмурой или сердитой.

Однажды днем она прибежала к нам на дачу и сообщила, что во время прогулки у моря к ней подошел какой-то военный в морской форме, заговорил с ней, и вышло так, что они познакомились. Не шокирует ли это меня? Я заявила, что только приветствую хороший вкус этого моряка и меня ничуть не шокирует ее поведение.

Через пару дней мы гуляли с ней по пляжу. Было жарко, и я уговорила Надежду Александровну снять туфли и чулки и побродить по кромке воды. Через несколько минут я заметила идущего нам навстречу морского офицера. Он уже издали заулыбался, и я поняла, что это и есть тот самый человек, о котором мне рассказывала Надежда Александровна. Мне не передать, каково было ее смущение, что он увидел ее в таком «неприличном» виде – босую! Бедняжка покраснела до корней волос. Сильны же были правила поведения, привитые десятки лет назад!

Вскоре в Дубултах появилась еще одна поклонница Блока – Надежда Павлович, поэтесса и детская писательница. Насколько Надежда Александровна была изящна, настолько Надежда Павлович – нелепа: всегда с взлохмаченными волосами, бесформенная, в широких юбках и кофтах. Прекрасная рассказчица, она тоже несла на себе печать талантливости.

Надо было видеть, как встречались две Надежды, две соперницы памяти о Блоке. Обе они говорили, что обладают любовными письмами Блока, обе обещали мне их показать. Особенно заинтересовался этими двумя дамами Владимир Орлов – литературовед, утонченный исследователь жизни и творчества Блока. Заметив мои доверительные отношения с Надеждой Александровной, он попросил меня уговорить ее показать ему эти письма. Но она наотрез отказалась делать эту сугубо личную переписку публичным достоянием. Отказалась и Надежда Павлович.

Туры продолжали работать в том же темпе – ни дня без кропотливой работой над новой пьесой. У вахтанговцев начались репетиции пьесы «Уточкин» о первом русском авиаторе. Для этой работы необходимо было консультироваться с летчиками и историками. Пьеса создавалась с огромной тратой нервов. За несколько лет нашей совместной жизни из-под пера Туров вышло с десяток пьес и сценариев. Пьесы каждый раз проходили с большим скрипом у многочисленных чиновников от искусства и пользовались большим успехом у зрителей.

В 1949 году состоялась премьера фильма «Встреча на Эльбе», созданного Григорием Александровым по сценарию Братьев Тур и Л. Шейнина. Главную роль в фильме сыграл молодой, необыкновенно красивый актер Художественного театра Владлен Давыдов. Музыку к фильму написал Дмитрий Шостакович. На сей раз фильм был принят благосклонно и чиновниками. Авторов сценария даже представили к Сталинской премии.

Наступил день заседания Комитета по Сталинским премиям. До позднего вечера ничего не было известно. Никто не знал результатов голосования. Наконец, Леонид не выдержал, сказал, что не может больше сидеть дома и ждать и выйдет погулять на Тверской бульвар. Я осталась у телефона. Примерно через час Леонид вернулся. На нем лица не было. «Что случилось?» Убитым голосом он ответил: «Мне дорогу перебежала черная кошка». Я стала его стыдить: «Как тебе не стыдно верить в дурацкие приметы!» Мы легли спать, но сон не шел. И вдруг я произнесла фразу, над которой Леонид потом долго потешался: «А ты уверен, что кошка была черная?» Как бы то ни было, но на рассвете нам позвонили и поздравили с присуждением Сталинской премии первой степени. Я была рада этой награде, ибо была свидетельницей того колоссального труда, который был проделан всеми участниками создания фильма.

Часов в пять дня, когда Туры заканчивали работать, я созванивалась с Леонидом и шла ему навстречу по улице Горького, чтобы немного погулять вместе. По дороге я неизменно встречала знакомых мхатовцев и сделала забавное наблюдение: если я была в новой красивой шубе, Ливанов, например, непременно останавливался, целовал руку и заводил разговор, глядя при этом по сторонам и ловя взгляды узнающих его прохожих. Если же на мне было более скромное пальто, он кланялся, махал мне и проходил мимо. Примерно так же вели себя Болдуман и Станицын. Видимо им нравилось, что их видят в компании с нарядной дамой.

Часто во время прогулки на Тверском бульваре с Витусей я встречала Вертинского, гуляющего с дочками Настей и Бубой. Заметив торговца горячими пирожками, Витуся попросила купить ей пирожок. Я с брезгливостью объяснила, что пирожок грязный и несъедобный. А Александр Николаевич тотчас купил своим девочкам по пирожку. В ответ на мой удивленный взгляд он произнес: «Дорогая, ведь им предстоит жить в этой стране. Пускай привыкают!» В логике этим словам не откажешь. В течение двух-трех часов мы медленно гуляли по бульвару, раскланиваясь с общими знакомыми. В то время было принято прогуливаться по бульвару.

Обстановка к концу сороковых – началу пятидесятых годов в писательской среде Москвы стала сгущаться. Началась кампания борьбы с космополитизмом. На собраниях громили писателей-евреев. Все подозрительно косились друг на друга. Я уже знала по собственному горькому опыту о возможности быть обвиненным в каких угодно грехах без малейшего основания. Я старалась не показывать Леониду своей тревоги, но понимала – за ним следят. Я неоднократно наблюдала из окна, как вслед за только что вышедшим на улицу Горького Леонидом – мы уже переехали тогда в сталинский дом напротив Елисеевского магазина – появлялась неприметная мужская фигура и следовала за ним по пятам. Дело дошло до того, что я немедленно выскакивала вслед за ним и шла по своей стороне, не упуская Леонида и «мужичка» из виду, пока не удостоверялась, что Леонид входил а арку дома № 6, где жил Петр, и вскоре в их квартире открывалось окно – это был сигнал мне, что он благополучно прибыл. Все это, наверное, звучит наивно, но такова была гнетущая атмосфера страха. В ночные часы, особо любимые карательными службами, чтобы не спать, мы пристрастились к игре в карты. К нам часто в свободные от спектакля вечера приходила Клавдия Ивановна Половикова и драматург Климентий Минц. Мы часами играли в кун-кен, ап энд даун, или кинг, одновременно прислушиваясь к движению лифта или шагам на лестнице. Я навсегда сохранила добрую память об этих двух людях, которые без лишних слов разделяли с нами те тревожные дни. Клавдия Ивановна, мать Валентины Серовой, осталась для меня близким человеком.

Постепенно мы привыкли к страху и стали спокойнее воспринимать создавшуюся обстановку. Будь, что будет! Единственное, что Леонид предпринял: велел мне купить себе кольцо «на черный день». Я как полная невежда в ювелирных изделиях – ведь их у меня никогда не было – купила первое попавшееся, более чем скромное колечко с маленьким бриллиантом, которое меня в «черный день» едва бы выручило.

В Дубултах возобновились наши посиделки на веранде. Несмотря на гнетущую политическую обстановку или вопреки ей, у всех было какое-то непонятное приподнятое настроение. Наши друзья и знакомые стали более общительны, много шутили, разыгрывали друг друга, смеялись.

Приходил к нам в гости и Зиновий Гердт. Вскоре у меня возник к нему особый интерес: на гастроли в Ригу приехал МХАТ. Возобновились мои старые «пестовские» знакомства, появились новые. Среди мхатовцев была красавица Люся Варзер, талантливая актриса, бывшая жена Лемешева. У нас на даче она познакомилась с Гердтом, который недавно как раз развелся. Люся тоже была одинока, и я решила способствовать их сближению. Мне показалось, что между ними возникла обоюдная симпатия. Увы! Мои «своднические» усилия пропали даром.

Как-то за ужином Леонид сказал, что раз у нас теперь есть машина, грех ее не использовать в полную меру – почему бы нам не поехать вместе на юг. Услышав про такие планы, Зяма стал просить Леонида взять в поездку и его. Леонид тотчас согласился – так будет веселее.

В конце августа, оставив Вику на попечение моей мамы и домработницы, мы тронулись в путь. Леонид поместился на переднем сиденье рядом с водителем, а мы с Зямой – сзади. Ехали весело. Мужчины шутили. Затеяли и такую игру: один произносил какую-то строфу, второй должен был продолжить стихотворение. Я восторгалась их знаниями, ведь мое знакомство с поэзией было куда скромнее. Потом придумали смешную игру, в которой участвовала и я: называлось какое-нибудь слово, скажем «тракторист». Из него предлагалось выдумывать фамилии разных национальностей. Например: Тракторидзе, Тракторян, Тракторенко, Дон Тракторе и т. д. Смеялись до упаду. Ближе к концу дня я заметила, что Зяме неудобно все время держать в согнутом положении его раненую ногу. Я тут же сказала: «Да положи ты ее мне на колени!» Он так и сделал, и мы покатили дальше. Мне показалось, что Леониду это не очень понравилось, но он промолчал. Приехав в Сочи, мы узнали, что нам в гостинице оставлен один двухкомнатный люкс, а не два отдельных номера, как просил в телеграмме Леонид. Затащив вещи, мы принялись мыться и переодеваться. Леня пошел в ванную, Зяма надел свежую рубашку, и тут выяснилось, что оторвана пуговичка. Зяма стал стягивать рубашку, но я велела ему остаться в ней. Быстро пришив злополучную пуговичку, я нагнулась к Зяме, чтобы откусить нитку, В этот момент из ванной появился Леонид. Гневно взглянув на меня, он прошел во вторую комнату. Прямо как в дурацком анекдоте! Пребывание в Киеве и дальнейшее путешествие проходили в полном молчании. Я не собиралась ни в чем оправдываться и предоставила ему самому выпутываться из создавшейся ситуации. Слава богу, ближе к Сочи он изволил сменить гнев на милость, и мы вновь весело продолжали путь.

Мы ехали в Сухуми, где нам предстояло погрузиться вместе с машиной на теплоход и плыть в обратном направлении – в Ялту. В Сухуми с гостиницей повезло – получили два отличных отдельных номера. Мы провели в Сухуми несколько дней, наслаждались прекрасны южным городом, покупали на базаре фрукты, копченую рыбу и особенно понравившиеся мне бублики. Ели в ресторане вкуснейшие шашлыки.

Настал день отъезда. Водитель наш с утра ушел на пристань – проследить за погрузкой машины, а мы сложили все вещи, свои и Зямины, в нашем номере и пошли на прощальную прогулку. Часа через три мы вернулись и обомлели – посреди номера на полу лежали два пустых раскрытых чемодана. Надо сказать, что Зяма месяц назад вернулся с гастролей в ГДР и в том чемодане были его немецкие приобретения, а Леонид только что в Риге пошил себе два костюма и габардиновое пальто. Леонид позвонил в милицию, и уже через несколько минут в номер вошли бравые кавказские оперы. Они оценивающе поглядели на пустые чемоданы, на пустой шкаф и сели составлять протокол. Я села напротив них. Не знаю почему, но с той минуты они стали обращаться только ко мне: «Во сколько вы оцениваете пропажу? По порядку!» Мои потерпевшие спутники называли пропавшую вещь, а я тут же «оценивала» ее раза в два больше ее стоимости. Леня и Зяма удивленно уставились на меня, а я вошла в азарт, уверенная в том, что все равно ничего не возместят. Закончив оценку, милиционеры удалились. А Зяма и Леня принялись меня ругать на чем свет стоит. Что с тобой? Чего ты вдруг распоясалась? Теперь они уж точно ничего не возместят! Я только отшучивалась. Я тоже была уверена, что никакого возмещения не будет. Каково же было удивление моих спутников, когда через пару месяцев из Сухуми пришел денежный перевод на всю ту сумму, которую я назвала!

После нашего путешествия я твердо решила научиться водить машину, считая обременительным во всех отношениях держать шофера. Я записалась на курсы. Группа оказалась довольно многочисленной: художник Орест Верейский, несколько мхатовцев. Особенно я сблизилась с веселой и остроумной Аленой, дочерью актрисы МХАТ Фаины Шевченко. Вскоре я поняла, что знаний, получаемых в труппе, мне недостаточно. Я хотела разбираться в двигателе, уметь при необходимости устранять неполадки. Заметив мое рвение, наш инструктор предложил мне и Алене ходить на занятия в Политехнический музей, где можно копаться в двигателе. Кроме того, я решила учиться водить на своей машине, а не на грузовичке курсов. Занимались мы на площади перед ВДНХ, под сенью мухинской скульптуры. Инструктор у нас оказался толковый, и вскоре мы с Аленой стали вполне уверенно ездить, тормозить, разворачиваться, въезжать задним ходом в узкие ворота и пр. Все же я никак не хотела бросать учебу, пока у меня не выработается полная автоматика и условные рефлексы вождения, особенно в условиях зимнего гололеда. Наконец наступил день, когда инструктор велел мне ехать по проспекту Мира к центру. Я сидела за баранкой и тряслась как осиновый лист. Колени ходили ходуном и кляцали друг о друга. Постепенно я успокоилась, и уже через час наша «Победа» достаточно уверенно вписалась в поток движения. Такие же муки следом за мной испытала и Алена.

Наступил день сдачи экзаменов на получение водительских прав. Нас включили в группу летчиков. Они тотчас же стали посмеиваться над нами, особенно над Аленой из-за ее корпулентности.

Алена поехала первой. Она уверенно выполнила все задания и спустя полчаса вернулась, сдав экзамен на пятерку. Летчики лишь удивленно присвистнули. Настала моя очередь. Я тоже вполне уверенно проделала весь комплекс заданий и тоже заслужила пятерку.

Каково же было наше изумление, когда мы узнали, что многие из летчиков провалились и им не выдали водительских прав. Тут уж мы с Аленой посмеялись!

Весной мы поехали на машине в Киев, за рулем уже, естественно, я. Наша «Победа» привлекала повышенное внимание – тогда женщина-водитель была большой редкостью. Случалось, что деревенские мальчишки бежали за машиной с криком: «Баба за рулем! Баба!»

Леня хотел представить меня и Вику своим киевским родственникам. Первый визит нанесли «старейшине» – троюродной бабушке, которой недавно исполнилось сто лет. Держалась она прямо, была приветлива и угостила нас изумительным вареньем из абрикосов с орешком внутри. Я такого варенья никогда прежде не ела. На торжественный обед тетя Рая приготовила кисло-сладкое жаркое, фаршированную рыбу и крепчайший бульон с куриными шейками. Все собравшиеся с любопытством поглядывали на меня и Витусю: ведь Леня уже привозил на одобрение своих жен. Сидевший напротив дядя Абрам смотрел на меня озадаченно – оказалось, его обескуражило отсутствие на мне драгоценностей, которые, по его мнению, обязательно должны быть у жены такого именитого драматурга. Он даже засомневался, а законная ли я жена. Сам дядя Абрам славился тем, что ни одного дня не работал при советской власти, живя за счет своей жены-шляпницы. Поговаривали, что он потихоньку занимается маклерской деятельностью.

На следующий день мы поехали в Бабий Яр, где были расстреляны многие Тубельские, и положили цветы.

Итак, я стала шофером, и это прибавило множество развлечений во время отдыха. В непляжную погоду я усаживала в машину сколько влезет ребятишек, и мы отправлялись в лес по грибы. Однажды мы собрали невиданное количество грибов. Сперва попадались лисички и маслята. Но, набрав полные корзинки, мы вышли на пустошь, где под молодыми сосенками росли великолепные боровики. Вскоре выяснилось, что нам не хватает тары. У меня в багажнике было ведро. Наполнили и его доверху белыми. У меня сохранились фотографии того грандиозного «улова», снятые на веранде сразу после возвращения. Вечером мы устроили грандиозный грибной пир.

А съехав однажды с шоссе всего на несколько сот метров по лесной дороге, мы обнаружили пустынный пляж. Море у берега оказалась глубже, чем в Дубултах, а песок темнее и крупнее. Уединение и «дикость» этого места буквально завораживали.

В начале пятидесятых Туры начали работу над сценарием «Испытание верности» по своей пьесе «Семья Лутониных», недавно поставленной в Малом театре. Снимать фильм должен был Иван Александрович Пырьев. Работали они у Петра, а потом Леонид с Иваном Александровичем шли к нам обедать.

У нас было много книг – вся передняя до потолка в книжных полках. Уходя, Пырьев часто выхватывал с полки книгу и со знакомым мне восклицанием «Как я люблю – следовала фамилия писателя, – никто его так не любит!» быстро убирал ее к себе за пазуху. Обратно книга, как правило, не возвращалась. Это была своего рода игра. Но книги тогда доставали с большим трудом. Я застеклила полки.

Фильм вышел на экраны в 1954 году. Главную роль, как во всех фильмах Пырьева того периода, играла Марина Ладынина. В Москве мы мало общались – Пырьев всегда приходил один. Но когда кончились съемки, Марина Алексеевна решила отдохнуть летом в Дубулты. Ей дали комнату в «Охотничьем доме», рядом с нашей дачей. Мы даже могли с ней переговариваться, когда она выходила на балкон.

Продолжилось и сотрудничество с Григорием Васильевичем Александровым. Он пригласил Туров работать над сценарием фильма-комедии про иностранных туристов с изобилием всяких забавных приключений. Работа над сценарием проходила на даче Александрова и Любови Петровны Орловой во Внукове. Я каждое утро садилась за баранку и отвозила туда Леонида и Петра. Григорий Васильевич к нашему приезду уже был свежевыбрит и элегантен, готовый тотчас приняться за работу. Дисциплина была строжайшей – никакого кофе и или перекуров. Обычно, привезя Туров, я возвращалась в Москву, а вечером возвращалась за ними. Иногда оставалась. В таких случаях Любовь Петровна обычно приглашала меня на прогулку по дачному поселку. Она показывала мне дома знаменитых актеров, композиторов, музыкантов. Ее часто окликали, и мы останавливались поговорить. Я видела, что Орлову любили. Она была на редкость приветливым и доброжелательным человеком. Особенно меня восхищали ее взаимоотношения с Григорием Васильевичем. Ведь еще в Баку во время эвакуации я имела возможность ежедневно наблюдать за ними. Они всегда – на людях и наедине – обращались друг к другу на «вы».

Любовь Петровна обладала редким даром красиво и уютно обустроить свое жилище. Она сама сшила яркие ситцевые чехлы на кровать и кресла. На стенах висели картины, подаренные знаменитыми художниками, в том числе Пикассо. Очень мне нравилась их горка со старинным стеклом, вделанная в стену и впускающая свет с улицы. Я привезла в подарок на Новый год красивый старинный флакон, и он долгие годы простоял в этой витрине.

Зиму сменило лето, но сценарий все еще не был окончен. Решили, что Григорий Васильевич приедет в Дубулты. Каждое утро я заваривала в термос крепкий кофе и приносила его в «Шведский Домик», где обосновался Григорий Васильевич. У него была с собой заграничная корзина для пикников с чашечками, тарелками и всем необходимым для удобной трапезы на пленэре. Все трое усердно трудились четыре-пять часов.

В Москву возвращались через Таллин, куда была выслана телеграмма с просьбой забронировать номера. Мои спутники – Григорий Васильевич и Леонид, Петр уехал раньше в Москву поездом – скрылись в дверях гостиницы. Я покорно ждала в машине. Через несколько минут оба вернулись и смущенно показали мне бумажку с адресом, куда следовало направиться, чтобы получить на ночлег, как было написано, «три койки». Делать нечего. Я вырулила в нужном направлении к парку Кадриорг. Дальше ехать нельзя: висел «кирпич». Григорий Васильевич сказал, чтобы я не обращала внимания, и мы двинулись к особняку в глубь парка. Я остановила машину у, казалось, безлюдного дома. Мои пассажиры вошли в особняк. Я продолжала сидеть в машине. Неизвестно откуда возник человек в штатском и велел мне следовать за ним. Сердце от страха ушло в пятки: скорее всего, меня ждала кара за въезд под «кирпич», но это самое меньшее, не припомнят ли мне теперь, что я дочь «врага народа». Мы шли по длинному коридору, в конце которого виднелась дверь. Мужчина нажал кнопку, и дверь медленно распахнулась, я вошла. Я оказалась в покоях дворца! Тут я услышала хохот моих спутников. Оба очень смешно копировали мое изумленное лицо. Я действительно остолбенела от окружавшей меня красоты. Оказывается, эстонцы предоставили нам «три койки» в доме приемов для особо важных персон. Мы прожили в этом раю несколько дней, гуляли по Таллину, обедали в «Глории», ездили по окрестностям.