Текст книги "Сталинский дом. Мемуары (СИ)"

Автор книги: Виктория Тубельская

Соавторы: Дзидра Тубельская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

С некоторым сожалением я следовала за отцом по трапу в Шербурге. Я чувствовала, что кончается такая интересная пора моей жизни. Ведь я имела редкую возможность побывать в огромной стране, выучить ее язык. Полюбить ее. Впереди же меня радовала предстоящая встреча с Латвией, которую отец покинул более двадцати лет назад. Он решил возвращаться в Москву через Ригу и остановиться там на неделю. Мне уже не терпелось увидеть город, о котором отец так много рассказывал, встретиться с его родными.

У отца были дела в Берлине, и мы задержались там на несколько дней. Я уже смотрела на город другими глазами. Ведь я была старше на четыре года и повидала множество других городов. Могла их сравнивать. Берлин на сей раз показался мне притихшим, затаившимся. Шел 1934 год. На улицах появились люди со свастикой, собирающие в копилки деньги с прохожих. Отец при виде их становился мрачным и неразговорчивым.

Мы подъезжали к Риге в ясный солнечный день. Отец приник к окну, всматриваясь в приближающийся город. Взяв на перроне носильщика, мы последовали за ним на привокзальную площадь. Было непривычно слышать со всех сторон латышскую речь, а не только из уст отца и матери. Удивительно – у края площади выстроились извозчики – в Америке и Европе давно царили автомобили. Извозчик быстро докатил нас до гостиницы «Рома» – самой лучшей в то время в Риге. Мы поднялись в прекрасный номер. И мама, и папа заметно волновались. Шутка ли, вернуться на родину через столько лет! Отец тотчас поспешил в какое-то учреждение, где можно было получить сведения о его родных. Ему сказали прийти за ответом через день: ведь его родные жили раньше не в Риге, а на хуторе недалеко от Лиепаи. Потом мы с отцом долго гуляли. После Нью-Йорка и Парижа Рига показалась мне маленькой и несколько провинциальной. Но вскоре это впечатление изменилось, уступив место восхищению – Старый город, вековые ухоженные парки, приветливые лица, обилие цветов. Мне кажется, что именно в тот день я впервые восприняла Латвию как свою родину, куда я буду стремиться всю жизнь. Почему? Ведь я родилась и выросла в Москве, родной язык – русский. Однако в Риге меня притягивало буквально все: с неослабевающим интересом я оглядывалась по сторонам, следуя рассказу отца. Я жадно впитывала воздух Риги – запах кофе, свежих булочек, даже запряженных в извозчичьи пролетки лошадей, влажного ветра с моря. Все укладывалось в душе как нечто родное, близкое и любимое. Даже отец потерял свою обычную сдержанность – с Ригой его связывали воспоминания.

Побывали мы и на Центральном рынке. Я никогда не забуду рыбный павильон. Тут уж от запаха слюнки текли – что может быть прекраснее запаха свежекопченой рыбы! В центре высилась гора бочонков с миногой. На прилавках – розовые тушки малосольной лососины, истекающая жиром копченая салака, лоснящиеся угри. Накупив всей этой прелести, мы двинулись обратно в гостиницу. Ни о каких обедах в ресторане не могло быть и речи. Мы устроили настоящий рыбный пир у себя в номере.

На свой запрос о родственниках отец получил грустный ответ – его мать умерла несколько лет назад, похоронена в Лиепае. Братья, сестры и отец покинули Латвию в начале двадцатых годов, куда уехали – неизвестно. Я утешала отца, он был очень подавлен – даже съездить на могилу матери он не мог, уже не оставалось времени, необходимо было возвращаться в Москву. Так я и осталась на всю жизнь без дедушек и бабушек, вообще без близких родственников. Лишь много позже я сумела найти некоторых дальних родственников мамы.

Это мое первое посещение Риги осталось в памяти на всю жизнь. По сей день я стремлюсь в этот город, всегда предвкушаю встречу с ним. С 1947 года я ежегодно езжу в Латвию.

Москва (1934–1936)

После городов Европы и тем более Америки Москва показалась темной, мрачной, грязноватой. Мы вернулись в квартиру на Малой Бронной, которую до отъезда в США даже не успели толком обжить. Отец узнал, что в Москве есть школа с преподаванием на английском языке. Он правильно рассудил, что мне будет легче продолжать учебу на английском, к которому я привыкла за время, проведенное в Америке. В школе этой учились дети иностранных специалистов, в основном из США, приехавших в Москву работать на автозаводе АМО. Размещалась она на Садовой, недалеко от Сухаревской площади, в трехэтажном здании. Каждому языку – по этажу. На третьем, например, – немецкий. Я прошла экзамен и была принята в шестой класс. Каково было мое изумление и радость, когда, войдя в класс, я увидела за партой мою дорогую подругу Ирину. Богдановы вернулись в Москву немного раньше нас, и наши отцы еще не успели повидаться. Это был замечательный сюрприз для меня.

Недели через три произошло событие, запомнившееся мне как кошмар на всю жизнь. С утра объявили, что будет пионерская линейка. Должна упомянуть, что у меня были длинные густые вьющиеся волосы. Носила я их распущенными, аккуратно собранными лентой за ушами. Ни о чем неприятном не помышляя, мы с Ириной отправились на линейку. Все построились полукругом. Вожатая с суровым лицом стояла посередине. Она гневно сообщила, что в наши ряды затесалась девочка, позорящая нас своим видом, неподобающем советской школьнице. Мы не должны этого терпеть! Все недоуменно смотрели друг на друга. Тут она громко назвала мою фамилию, быстро подошла ко мне с ножницами в руках и на глазах у всех отхватила большую прядь волос. Волосы упали у моих ног. Я ничего не понимала и онемев стояла перед вожатой. Ребята тоже испуганно и потрясенно смотрели на происходящее. Я метнулась, ворвалась в класс, схватила портфель и выбежала на улицу. Прохожие удивленно смотрели мне вслед. Мне даже нечем было прикрыть голову!

Только добежав до дома, я разрыдалась от незаслуженной обиды, от непонимания – что же я такого антисоветского сделала? Чем мои волосы могли кому-то мешать? Когда вечером, немного успокоившись, я рассказала о случившемся отцу, он, потрясенный, впервые на моей памяти не смог объяснить логику случившегося. Он отвел меня в парикмахерскую, где мне отрезали оставшиеся длинные пряди, подравняв их в аккуратную «школьную» прическу. На следующий день я не хотела идти в школу, но отец настоял, чтобы я пошла и гордо держала голову. Он встретился с директором и вожатой, а ребята пытались меня всячески утешить. Ведь они тоже были глубоко потрясены и возмущены. Я стала своего рода достопримечательностью – все бегали на меня посмотреть. Вожатую я больше никогда не видела – видно, ее за «усердие» убрали из школы.

Вскоре нанесенная обида стала угасать, и я включилась в учебу и самодеятельность, которой славилась эта школа. Мы разучивали и ставили разные сценки с пением и танцами, выступали на школьных вечерах, а затем нас стали приглашать в рабочие клубы, которых в то время было множество: клуб железнодорожников, клуб медицинских работников, клуб метростроевцев, клуб учителей. Мы пользовались неизменным успехом: ведь песенки на английском языке были тогда в диковинку, а уж танцы, не похожие на полечку или на русского, и подавно. Мы даже выступали со специальной программой на торжественном открытии первой линии московского метро. Удивительно, что спустя более чем полвека я случайно повстречала одного их бывших учеников этой школы Дейва Белла. Мы не только узнали друг друга, но и моментально вспомнили и напели наши песенки. Это было как пароль.

Зимой мы раз в неделю всем классом обязательно ходили в Парк культуры и отдыха – катались на лыжах, на санках, бегали на коньках. А Ирина и я еще повадились почти каждый вечер ходить на Петровку, 26, где открылся первый в Москве вечерний ярко освещенный каток, где пары, взявшись за руки, кружились под музыку. Там всегда было весело, много знакомых. В буфете, замерзнув, пили очень горячий чай с бутербродом или пирожным. А главное – каток находился в самом центре, легко добраться пешком.

Этот московский период моей жизни оказался коротким: отец получил назначение на пост председателя АРКОС[4]4
  ARCOS (англ.: All Russian Cooperative Society Limited) – англо-советское торговое общество в Лондоне.


[Закрыть] в Лондоне. После Соединенных Штатов отца «перебросили» из Наркоминдела в Наркомвнешторг.

Снова мы покидали нашу квартиру на Бронной, снова мне приходилось прервать наладившуюся учебу. Но я была рада. Мне всегда нравилось путешествовать, всегда нравилось «осваивать» новые города, улицы, квартиры, школы – их уже было довольно много за мою недолгую жизнь.

Англия (1936–1938)

В Лондоне отца встречали на вокзале сотрудники АРКОСа и торгпред в Англии Богомолов. Нас сразу отвезли на снятую ими квартиру. Она находилась в прекрасном районе близ Риджентс-парк, в тихом переулочке, застроенном одинаковыми кирпичными двухэтажными домами. Отличались они друг от друга лишь цветами и кустарниками, высаженными на ярко зеленом пятачке перед входом, да окраской дверей. Квартира была светлая и просторная, занимавшая весь верхний этаж. Ванна и туалет – общие на всех жильцов – располагались в отсеке между этажами. Отец срезу скривился, узнав про это обстоятельство. Вдобавок к вечеру стало прохладно и выяснилось, что единственным источник обогрева – камин в гостиной. Мы кое-как его неумело растопили и уселись вокруг огня. Вскоре отец заворочался и повернулся спиной к огню, заявив, что у него замерзла спина. Затем хозяйка сказала, что будет целесообразно положить на ночь грелки в постели. Отцу это все так не понравилось, что на следующий день мы отправились на поиски «нормальной квартиры» с центральным отоплением и ванной на одну семью. Вскоре поиски увенчались успехом: в районе Хэмпстэд Хит мы нашли в современном многоэтажном доме подходящую двухкомнатную меблированную квартиру, которая была отцу по карману. В тот же день мы сбежали из более роскошного традиционного английского жилища.

При советском посольстве имелась школа для детей сотрудников. В моем седьмом классе было всего двое учеников – я и еще одна девочка. А обучали нас семь педагогов. В пятом классе этой школы учился сын знаменитого американского темнокожего певца Поля Робсона[5]5
  Поль Робсон (1898–1976) – американский певец, негр. Был популярен в Советском Союзе в 1930-1950-е годы.


[Закрыть]. Я знала этого мальчика по англо-американской школе в Москве. Поль Робсон в 1935 году приезжал в Москву на гастроли и для обещанной ему постановки «Отелло». Он обязательно хотел, чтобы его сын получил советское воспитание. Когда Полю Робсону-старшему было отказано в постановке «Отелло», он покинул Москву и поселился в Лондоне, но сына все же отдал в советскую школу. Отец был знаком с певцом по Москве, и мы часто вместе проводили время. Поль-младший был небольшого роста, коренастый, с очень темной кожей. Мы любили играть в теннис и вскоре стали вместе ходить на корт, расположенный неподалеку от школы. Мы, наверное, являли странное зрелище: я была высокая, худощавая, с копной светлых волос. Многие удивленно смотрели нам вслед.

Отец с головой ушел в работу. В его офисе, находившемся в солидном деловом районе Лондона, был установлен аппарат, неизменно привлекавший мое внимание: тиккер. Из него беспрерывно вылезала бумажная лента с последними данными на лондонской бирже. Почему-то этот аппарат меня завораживал.

Мы довольно близко сошлись с семьей торгпреда Богомолова. Это был высокий, плечистый, громогласный человек. Он часто шутил и смеялся громче всех над своими шутками. Его жена Шурочка была в Москве врачом и несколько тяготилась своим бездельем в Лондоне. Она первая показала нам Оксфорд-стрит и знаменитые универмаги. Моему обществу она была рада – я напоминала ей дочь, которая пока осталась в Москве. Язык Шурочка знала слабовато, и я, конечно, весьма ей пригодилась в качестве переводчицы. Часто по выходным мы с Богомоловыми ездили в прекрасный сад Кью Гарденз. Гуляли, кормили из рук черноголовых лебедей на прудах. Иногда ездили по окрестностям Лондона, любовались старинными поместьями.

Как полагалось для всех советских людей, меня загрузили общественной работой. Доверили особенно ответственную: ухаживать за могилой Маркса на Хайгейтском кладбище. В те годы еще не воздвигли величественный памятник. На могиле было лишь мраморное надгробие и небольшой цветник, за которым мне и поручили следить. Я ездила на кладбище два раза в неделю. Поливала, убирала увядшие цветы, – кроме меня могилу навещали приезжие туристы-коммунисты – приносила свежие. Уж не знаю, как засекли журналисты мое регулярное появление, но в один прекрасный день в какой-то газете появилась статейка, что обнаружилась внучка Карла Маркса, которая трогательно ухаживает за могилой дедушки, и рядом красовалась фотография моей персоны с букетом в руках. Все в посольстве смеялись над статьей и надо мной, стали дразнить меня «внученькой». Эту газетную заметку как «вещественное доказательство» забрали при аресте отца.

Для детей сотрудников посольства и торгпредства на лето арендовали дом в Фолкстоне, на берегу Ла Манша, неподалеку от Дувра. Это было красивое просторное здание, окруженное парком. По советским законам нас разбили на пионерские отряды. Соблюдались все пионерские обычаи и ритуалы – линейки, сборы и пр. Я была назначена, как одна из старших, вожатой. Каждое утро я проводила линейки, сообщала распорядок дня. В лагерь приехали и все советские школьные педагоги. Единственным нанятым англичанином был физкультурник. Он никак не мог понять, что такое «сдавать нормы ГТО», как я ни втолковывала ему значение – «готов к труду и обороне», – но усердно выполнял все порой невразумительные действия, связанные с этими самыми нормами. Среди них числились и прыжки в воду с трамплина. Я всегда была довольно ловкая в различных видах спорта, и англичанин уверовал, что я прошла хорошую спортивную подготовку и все умею. Без всякого инструктажа и тренировки наш физкультурник велел мне подняться на трамплин и прыгать в бассейн. Эта злополучная норма едва не стоила мне жизни: я послушно влезла на вышку, неумело прыгнула, ударилась животом о воду и пошла ко дну. Меня еле вытащили.

Еще одна норма – пеший поход с рюкзаком на плечах. Нас было четверо старших – две девочки и два мальчика. Мы соорудили заплечные мешки. Их строго по весу заполнили кирпичами и камнями, и мы ранним солнечным утром направились по скрупулезно намеченному маршруту в сторону Дувра. Метров через сто, отойдя, как нам казалось, на безопасное расстояние, мы дружно скинули мешки с плеч и спрятали их под кустами, тщательно отметив место. Дальше мы двинулись намного веселее и получили истинное удовольствие от похода. Погода была прекрасная, шли мы легко и бодро и вскоре добрались до намеченного пункта. На обратном пути снова навалили груз на спину и, разыгрывая огромную усталость, вернулись в лагерь и доложили, что успешно сдали норму.

Одно событие во время нашего пребывания в Англии запомнилось мне особенно ярко. Близилась церемония коронации короля Георга VI. По многовековой традиции в церемонии должны были участвовать главы посольств, от Советского Союза трое – посол Иван Михайлович Майский, торгпред Николай Александрович Богомолов и председатель АРКОСа – мой отец.

Для обучения всем тонкостям придворного церемониала Иван Михайлович Майский пригласил бывшую придворную даму. В специальном придворном ателье были заказаны костюмы – камзолы, туго облегающие шелковые панталоны, белые рубашки с жабо, черные шелковые чулки и лаковые туфли-лодочки с пряжками. Примерка костюмов и репетиция поведения проходила в особняке Богомолова. Увидя трех солидных мужей в этом облачении, я еле могла сдерживать смех под строгим взглядом отца, старательно переводя указания придворной дамы.

Когда урок кончился и учительница удалилась, все трое вздохнули свободно, подошли к зеркалу и дружно расхохотались: уж больно нелепо и смешно выглядела на них старинная одежда. Особенно тщательно решили репетировать эпизод представления. Рядом с королем должна была сидеть его мать – королева Мэри. После объявления фамилии следовало медленным шагом приблизиться к трону, низко нагнуться над протянутой рукой королевы, а затем в полупоклоне пятиться назад на свое место. Я изображала королеву. Все по очереди походили ко мне. Репетировали долго и тщательно. Много смеялись. Наконец Майский посчитал, что они все учли и шутя предупредил, чтобы никто на церемонии не засмеялся.

Наступил, наконец, торжественный день. Я до последней минуты находилась с нашей троицей и наблюдала их отъезд на коронацию.

По возвращении отец со смехом рассказал, что случилось на церемонии. Все шло гладко, пока не наступила очередь Богомолова. Он, как полагалось, приблизился к трону, поклонился королю, затем склонился к руке королевы-матери и вдруг разразился громким хохотом. Королева-мать недоуменно вскинула голову, а Богомолов чуть не бегом попятился на свое место. Кончилось это для него довольно плачевно – за недостойное поведение во время важной дипломатической церемонии ему по партийной линии объявили строгий выговор!

Важнейшее событие для меня в ту пору – переход в школу, где готовили к поступлению в Кембриджский университет.

Школа действительно была великолепной и предоставляла возможность для всестороннего развития и самостоятельного мышления. Также большое внимание уделялось спорту. При школе – плавательный бассейн, три теннисных корта, поле для крикета, футбольное поле и даже дорожка для верховой езды. Все ученики носили форму. Девочки – зеленые блейзеры, темно-зеленые юбки, белые блузки, шляпки с зеленой лентой. Мальчики – темно-зеленый костюм с белой рубашкой и зеленые фуражки с эмблемой школы. Школьный день был разбит на две половины: утром все учебные занятия, затем ленч, а после перерыва – обучение разным профессиональным навыкам, по желанию. Девочек обучали шить, вязать, готовить, переплетать книги, машинописи, стенографии и еще многому другому. Мальчиков – бухгалтерии, столярному ремеслу, вождению. Мне эти навыки весьма в жизни пригодились, думаю, что и другим ребятам тоже.

Кроме того, твердо следили за соблюдением равенства и справедливости среди учеников. Не поощрялось подъезжать на машине к школе, приносить в класс дорогостоящие предметы. Строго соблюдалось и следующее правило: не дарить друг другу на Рождество подарки стоимостью более шиллинга. Чтобы никто не чувствовал неловкость от того, что не может себе позволить преподнести дорогой подарок. Атмосфера равенства была, я бы сказала, основой воспитания в этой школе.

Близилась осень 1938 года. В посольстве и торгпредстве стала намечаться тенденция быстрой смены сотрудников. Некоторых внезапно вызывали в Москву без всяких объяснений. Приезжали новые, часто вовсе не компетентные люди, без знания английского языка. Они даже этим бравировали.

Из Москвы поступали тревожные слухи о снятии того или иного сотрудника Наркоминдела и Наркомвнешторга. Вскоре и отец получил предписание вернуться в Москву.

Мне было жаль прерывать учебу в такой интересной школе. Но сам факт моей учебы там стал вызывать непонятное недоумение у вновь прибывших.

На обратном пути мы не останавливались в Париже и Берлине. Отец решил задержаться лишь на несколько дней в Риге. Она за эти несколько лет не утратила для меня своего очарования. Мы бродили с отцом по узким улочкам Старого города. Даже никуда не заходили, просто бродили и наслаждались каждым шагом…

В положенный срок надо было двигаться дальше – в Москву. Отец узнал по телефону, что его назначили председателем крупного объединения Наркомвнешторга «Текстильимпорт» и он должен немедленно приступить к своим новым обязанностям. Я же предвкушала продолжение учебы в Москве, хотя и немного тревожилась: смогу ли справиться? Ведь до сих пор я училась только на английском языке. Легко ли мне будет перейти на русский?

Но все это было впереди. Пока мы прильнули к окнам и жадно всматривались в подмосковные пейзажи.

Скоро будем дома, в Москве…

Первое замужество. Евгений Шиловский

Вернувшись из Англии в 1938 году, я поступила в 10-ю школу в Мерзляковском переулке, в девятый класс. Впервые в жизни я стала учиться на русском языке. Поначалу это было трудно – пришлось зубрить незнакомую терминологию, а порой и новые предметы, например советскую Конституцию. По некоторым дисциплинам я оказалась сильнее одноклассников. По другим – слабее. Ребята понимали мои затруднения, да и педагоги тоже. Вскоре образовался тесный круг друзей. Среди них – Женечка Шиловский. Он был очень красив. Глаза, всегда немного грустные, длинные ресницы. Прядь волос вечно падала на глаза. Во время уроков я стала часто ловить его взгляд, обращенный ко мне. Не скрою, что и он мне понравился с первого взгляда. В нем было какое-то врожденное достоинство, которое я высоко ценила. Некоторое время мы не общались наедине. Потом стало привычным, что он стал меня провожать домой на Бронную. Сам он жил с отцом-генералом в Ржевском переулке, тоже неподалеку от школы. В один прекрасный день он пригласил меня в театр, во МХАТ, на «Дни Турбиных» – неслыханный подарок. Для того чтобы купить билеты на этот спектакль, приходилось выстаивать ночь в очереди. Я с восторгом приняла приглашение. В театре я чрезвычайно удивилась, когда Женечка повел меня под руку в партер и усадил в кресло, на спинке которого красовалась табличка «Владимир Иванович Немирович-Данченко». Я ничего не понимала. Удивление усилилось, когда перед началом спектакля импозантный пожилой человек подошел к нам и предложил программку. Женя гордо и несколько смущенно представил меня Михальскому – могущественному главному администратору театра. Я тогда понятия не имела о каком-либо отношении Жени к Булгакову, к МХАТУ, к «Дням Турбиных». Ведь я знала, что его фамилия Шиловский, что его отец – генерал. Много позже я поняла, что Елена Сергеевна[6]6
  Елена Сергеевна Булгакова (1893–1970) – последняя жена М. А. Булгакова (с 1932 года). Начиная с 1955 года ей удалось очень много сделать для возвращения из забвения творческого наследия Михаила Афанасьевича Булгакова.


[Закрыть], мать Жени, поручила Михальскому «осмотреть» меня на нейтральной почве, в театре, и сообщить ей о своем впечатлении. Вероятно, Женя уже что-то рассказал обо мне матери…

Спектакль был превосходный и полностью завладел моим вниманием. Особую симпатию вызвал Яншин в роли Лариосика. А как прекрасна была Тарасова в роли Елены! Как превосходно она восклицала «Пропади все пропадом!» в сцене с Прудкиным-Шервинским. Я была покорена спектаклем.

В последующие месяцы мы широко пользовались контрамарками, которые нам давала Бокшанская[7]7
  Ольга Сергеевна Бокшанская (1891–1948) – секретарь дирекции МХАТ и личный секретарь В. И. Немировича-Данченко. Некоторыми ее чертами М. А. Булгаков наградил в «Театральном романе» Поликсену Торопецкую.


[Закрыть], сестра Елены Сергеевны, бессменный секретарь и друг Немировича-Данченко. Она страдала странным недугом: у нее не поднимались веки. Разговаривая, она пальцем их приподнимала. А печатала на машинке виртуозно, следя за текстом из-под опущенных век.

Все чаще и чаще мы стали встречаться с Женечкой вне школы. Как-то днем после уроков мы пошли к нему в Ржевский переулок, в квартиру отца, якобы чтобы делать уроки. В действительности в тот день были произнесены первые слова любви, первые признания. Все это происходило под звуки первого скрипичного концерта Чайковского, льющегося из репродуктора – тарелки на стене. Этот концерт ежедневно звучал тогда по единственной радиостанции «Коминтерн». Им заполнялся дневной перерыв в эфире. С тех пор при первых звуках этого концерта я неизменно вспоминаю Женечку.

Квартира Шиловских была просторной, солидной, с высокими потолками, большими окнами. Маленькая комната Жени, выходившая во двор, – скромная, я бы даже сказала, аскетичная, всегда аккуратно прибранная. Вероятно, в этом сказывалась военная дисциплина Евгения Александровича[8]8
  Евгений Александрович Шиловский (1889–1952) – генерал-лейтенант, доктор военных наук, начальник кафедры Военной академии Генерального штаба.


[Закрыть], отца Жени. Вскоре Женя меня ему представил.

Евгений Александрович отличался, благородной аристократической внешностью. Он действительно был дворянских кровей, его семье принадлежало до революции имение под Лебедянью. На спинке старинного кресла в его кабинете резьбой по дереву – девиз его старинного дворянского рода. Это старинное кресло произвело на меня неизгладимое впечатление.

Евгений Александрович был женат вторым браком на Марьяне Алексеевне Толстой, дочери писателя Алексея Николаевича Толстого. Внешности она была неброской, но вся ее манера поведения, осанка, внимательный взгляд вызывали глубокое чувство симпатии и уважения. Я поначалу робела перед нею и Евгением Александровичем, но вскоре освоилась и стала чувствовать себя свободно. У них была маленькая дочка Машенька. Ей было примерно три годика. Она окончательно растопила мою скованность.

С матерью Жени Еленой Сергеевной я впервые увиделась на Гоголевском бульваре. Булгаковы жили неподалеку на улице Фурманова. Она явно хотела на меня взглянуть, прежде чем приглашать в дом. Меня это несколько задело – почему меня рассматривают? Я оправдывала это только тем, что Михаил Афанасьевич тяжело болен и она всячески должна его ограждать от внешнего мира. Я с интересом разглядывала ее и была покорена ее красотой, обаянием и светскостью. С такой женщиной я встречалась впервые. Женя глаз не сводил с матери и пытался угадать, какое мнение она обо мне составила. Было очевидно, что мать он обожает и невольно сравнивает меня с нею.

Вероятно, ее впечатление было положительным, ибо через несколько дней мы с Женечкой были приглашены на обед. Жили Булгаковы на верхнем этаже писательского дома на улице Фурманова. Входная дверь открывалась в переднюю, сплошь уставленную книжными полками. Далее – главная комната: гостиная. Стены ее были оклеены синими обоями. Мебель красного дерева, хрустальная люстра. В центре комнаты – круглый стол, раздвигающийся, когда приходили гости. В углу – рояль. Из этой комнаты – одна дверь в кабинет, другая – в комнату Сережи, младшего брата Жени. При разводе Елены Сергеевны с Шиловским Женя остался с отцом, а Сережа – с матерью.

Михаил Афанасьевич был тогда уже тяжело болен, его зрение слабело. Я увидела его впервые в темных очках, лежащим на диване, опершись рукой на подушку. При нашем появлении он улыбнулся и протянул мне руку. Спросил, как зовут. Я ответила: «Дзидра». «Звучит красиво, – произнес он. – А что это значит?» Я объяснила, что по-латышски слово «дзидра» означает «чистая прозрачная вода». «Интересно!» – промолвил он. Затем, усевшись рядом с Михаилом Афанасьевичем, мы стали о чем-то разговаривать. Я оглядывалась по сторонам. Диван Михаила Афанасьевича стоял так, что он мог при желании из своего затемненного кабинета видеть, что происходит в гостиной. Внимание мое привлекла конторка красного дерева, за которой он работал, когда был здоров. Несколько поодаль – секретер Елены Сергеевны, тоже старинный, красного дерева.

Елена Сергеевна угостила нас великолепным обедом. За столом сидел и Сережа со своей бонной, не то шведкой, не то датчанкой. Она говорила со смешным акцентом, все время делая замечания шаловливому Сереже. Она превосходно описана в «Театральном романе». Михаил Афанасьевич остался лежать у себя на диване, дверь была открыта, и мы переговаривались с ним. Елена Сергеевна то и дело бегала к нему с едой и питьем и следила, чтобы ему было удобно.

Когда мы в следующий раз пришли с Женечкой к Булгаковым, Михаил Афанасьевич сказал, что будет, если можно, называть меня Олей. Он, мол, порылся в словарях и установил – имя Дзидра по значению то же самое, что Ольга. Так он впредь меня и называл. Елена Сергеевна стала звать меня Масик. Несколько раз нас с Женечкой приглашали, когда собирались многочисленные гости. Ярко горела люстра, рояль отодвинут поглубже в угол, стол прекрасно сервирован и ломился от вкуснейших блюд. Среди гостей были театральные художники Дмитриев и Вильямс с женами, артисты МХАТ Станицын и Яншин, администратор Михальский, работавшие в литературной части театра Марков и Виленкин, Ольга Сергеевна Бокшанская с мужем Евгением Васильевичем Калужским, артистом МХАТ, Григорий Конский, артист МХАТ. За столом царил смех, шутки, розыгрыши. Меня поражало, что больной Михаил Афанасьевич всецело участвует в общем веселье…

Однажды в разгар ужина, когда за столом стоял шум и смех, со своего места поднялась Ануся, жена художника Вильямса, подошла к Жене, что-то шепнула ему на ухо и, взяв за руку, повела за собой в Сережину комнату. Я немного удивилась наступившему минутному замешательству гостей, но не увидела ничего странного в том, что Ануся захотела поговорить с Женей наедине. Через некоторое время оба вернулись назад в гостиную. По глазам Женечки я поняла, что произошло нечто экстраординарное.

По дороге домой, на Гоголевском бульваре, Женя, запинаясь и смущаясь, признался мне, что произошло. Оказывается, Ануся заставила его заниматься с ней любовью. Как я впоследствии узнала, она славилась своей тягой к привлекательным юношам и об этом знали все, сидевшие в тот вечер за столом. Женя был удручен и остро переживал случившееся. Он считал себя подлецом, но как должен был он действовать в подобной ситуации? Он очень боялся моей реакции. Я действительно была потрясена, но потрясена Анусей, а не Женей. Я ни секунды не винила ни в чем его. Я даже сумела перевести наш разговор в комическое русло. Когда мы добрались до Бронной, мы оба уже потешались над происшедшим.

С Женей мы практически не расставались весь день. После школы я все чаще ходила с ним в Ржевский. Вечерами продолжали посещать театры и концертные залы. Просмотрели, пожалуй, все значительные спектакли сезона 1938/39 года, включая нашумевшую тогда постановку арбузовской «Тани» в Театре Революции с Бабановой в главной роли. У этой актрисы был незабываемый голос, отличный от всех, которые я когда-либо слышала.

К весне я заболела желтухой и надолго слегла в постель. Вся стала противного желтого цвета, а глаза приобрели ярко-красный кроличий оттенок. Врачи посадили меня на строжайшую бессолевую диету. В первый же день, когда мне разрешили, я побежала на Тверской бульвар, на встречу с Женечкой. Мы оба очень скучали друг без друга. Более нежного и заботливого отношения ко мне трудно было представить. К Булгаковым я еще боялась ходить – не дай бог заразить Михаила Афанасьевича. Да и я знала от Жени, что ему становится все хуже. Женя даже несколько раз оставался ночевать у матери. Однажды нас пригласила к себе Ольга Сергеевна Бокшанская. Я была чрезвычайно тронута, когда мне отдельно подали куриное заливное без капли соли. Это Женя позаботился о том, чтобы я не сидела за столом голодная.

Лето 1939 года я провела в санатории «Остафьево», куда меня отправил отец для окончательной поправки после желтухи. Впервые в жизни я отдыхала без родителей, самостоятельно, как взрослая. В Остафьево я познакомилась с Самуилом Яковлевичем Маршаком[9]9
  Самуил Яковлевич Маршак (1887–1964) – поэт, драматург, переводчик. В 1930-е гг. был очень известен как автор стихов для детей.


[Закрыть]. Узнав, что я недавно вернулась из Англии и что английским я владею лучше, чем русским, он попросил меня прочесть вслух несколько сонетов Бернса, над переводом которых он в то время начал работать. Вероятно, ему мое чтение понравилось, ибо он попросил меня иногда по утрам читать ему сонеты. Ему важно было выверить на слух ритм и музыку стиха. Такое занятие мне пришлось по душе. Я гордилась тем, что могу быть полезна в такой тонкой работе. После обеда мы обычно гуляли с Самуилом Яковлевичем и его женой Софьей Михайловной. Они рассказывали, как когда-то, еще студентами, они тоже были в Лондоне, и мы вспоминали разные места и города, которые нам особенно нравились. Самуил Яковлевич говорил хриплым голосом, часто кашлял. Несмотря на это, он много курил, пренебрегая запретами врачей. К Маршакам в Остафьево приезжал Александр Твардовский, тогда еще начинающий поэт, которому Самуил Яковлевич глубоко симпатизировал и которому он предрекал большое будущее. Мне же Твардовский казался простоватым смущающимся молодым человеком. Мне было очень интересно наблюдать за их беседой, слышать советы, которые давал Маршак молодому поэту.