Текст книги "Сталинский дом. Мемуары (СИ)"

Автор книги: Виктория Тубельская

Соавторы: Дзидра Тубельская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

Вещи-одежда

Слово сатин происходит от французского satin. Как объясняет Larousse, это шелковая, шерстяная, хлопковая или синтетическая ткань с гладкой и блестящей поверхностью.

Когда теперь в гламурных журналах и светской хронике ничто-же сумняшеся упоминают вечерние платья из сатина, не удосуживаясь перевести, я всякий раз по привычке недоумеваю, почему очередную звезду нарядили в жуткую черную ткань, одновременно твердую и мнучую, с лоснящейся поверхностью. Мода, понятно, капризна, Мало ли что придет в голову дизайнерам. Может, такой винтаж. Потому что для меня сатин вовсе не атлас, который, конечно, имеется в виду, а именно эта очень дешевая бумажная ткань, одна из примет убогого нашего существования. Тоже, между прочим, символ эпохи – сталинский стиль.

Из черного сатина шили физкультурную школьную форму: либо длинные шаровары, либо, по усмотрению преподавателя, короткие, схваченные по бедру тугой резинкой и топорщащиеся буфами – по моде XVI века при королевских дворах Европы. Кроме того, сатин использовался в целях бюрократических – из него изготавливали нарукавники, чтобы не протирались локти у многопишущих служащих. Посмотрите любой фильм той эпохи, где мельком фигурирует счетовод – он непременно почтенного возраста, с намеком на старорежимность, с усами щеточкой и в рубашке с сатиновыми нарукавниками. В школе они тоже рекомендовались, и некоторые одноклассницы их носили, но обязательной частью формы не были.

Огромным почетом пользовалась всегда дефицитная марля. Сейчас она существует в виде бинтов, а тогда ее продавали на метры, как ткань. Из нее делали подгузники для младенцев, крахмальные занавески на окна, шили костюмы Снежинок, всяких Метелиц и Снегурочек для школьных елок. Была марля также незаменимым материалом для художественной самодеятельности – в нее обряжали всех женских персонажей в «Горе от ума» или «Евгении Онегине», получались пышные юбки в несколько слоев.

Поскольку нищета была страшная, ничего не достать, одежду перекраивали, перелицовывали и перекрашивали. Для этой цели в хозяйственных магазинах продавались пакетики с красителями. Многие советские умелицы, не прибегая к услугам красильщиков, которые работали в химчистках, растворяли порошочки в воде и варили свои блузки и платья прямо на кухне.

К этому торжеству химии относились и химические карандаши. Прежде, чем что-нибудь написать, их долго мусолили во рту. Особенно они употреблялись по большим советским праздникам, на 7 ноября и 1 Мая, когда «давали» в домоуправлении муку, по два килограмма на члена семьи, и особую драгоценность – дрожжи. Как члена семьи брали и меня и писали, хорошенько послюнив грифель, голубой номер очереди на моей ладошке.

* * *

Сейчас шьют у портных-кутюрье немногие, это высший шик. А тогда «ателье индивидуального пошива» были очень распространены. Носить страшную «москвошвеевскую» одежду могли только самые непритязательные люди, но даже и они хоть раз в жизни шили себе в ателье зимнее пальто или выходное платье. Ателье эти были далеко не haute couture, вещи часто портили – получались перекошенные уродцы с криво вшитыми рукавами – как такое носить? Поэтому многие дамы, чтобы застраховаться от всех этих бед, учились шить. Среди наших знакомых многие шили превосходно, обшивали и себя, и всю семью.

Очень ценились портные из Риги и Львова – городов, недавно присоединенных к СССР, где еще не забыли умение хорошо одеваться и выглядеть элегантно. К ним даже специально ездили.

В Риге, например, славился портной Петер Планс. Папа заказывал у него костюмы и брал меня с мамой на примерки. Маму – в качестве переводчика: Плане не говорил по-русски. А меня – за компанию. Этот Планс, высокий, плотный, солидный на вид, был всегда слегка навеселе и к чему-то прислушивался, оглядывался украдкой. Еще бы, ведь он занимался делом запрещенным, частным, подпольным, как и прочие местные Сен-Лораны. А великий портной Бирнбаум вообще не нуждался в примерках. Один раз сняв мерку с клиента, он высылал в Москву готовый костюм, который сидел безукоризненно. Кроме костюмов, он шил фраки для певцов и дирижеров.

С обувью обстояло еще хуже, чем с одеждой. Сапожному ремеслу никто из наших знакомых дам так и не научился. Магазинная советская обувь была не только уродлива, но и страшно неудобна. Когда появилась первая чехословацкая, фирмы «Цебо», все на нее набросились, выстаивая длинные очереди, но она оказалась нисколько не лучше – также натирала ноги в кровь, тяжелая, негнучая.

В Риге работал и сапожник-умелец Вассерман, шивший обувь на заказ. Тоже, естественно, подпольный, боявшийся попасть в тюрьму за то, что частник – такова ирония судьбы для человека, чудом спасшегося из Рижского гетто: ему удалось бежать, а потом его прятали его друзья-латыши. Я помню Вассермана вечно согнувшимся над ящиком, на который клиентки ставили ногу. Поэтому – он без лица, только лысина и вокруг нее волосы мелким бесом. Сшил мне Вассерман короткие красные сапожки на меху. Носила я их долго, несколько зим, до полного износа.

Детская одежда делалась на вырост. Пальто – до земли, рукава – длиннее кисти. В какой-то момент ребенок сравнивался со своей одеждой, она ему становилась впору. А дальше шел процесс обратный – ребенок из нее вырастал. Пальтишко делалось кургузым, выше колен, а рукава – до локтя.

В подвале дома, где Литинститут, помещалось ателье Литфонда. Там шили костюмы, пальто и платья для писателей и их жен. Кроме того, специальная мастерица поднимала петли на чулках. Тогда только появились первые капроновые. Их продавали из-под полы айсоры – чистильщики обуви в своих будочках. Бог знает, откуда они эти чулки доставали. Капроновые чулки берегли, естественно, как зеницу ока.

В писательском ателье священнодействовал Михаил Осипович Будрайтис. За глаза его звали Михаил Ошиповец – из-за смешного акцента. Судя по фамилии, родом Михаил Ошиповец был из Литвы. Приходил он на примерки к нам домой. Приметав рукава белыми нитками, он отходил на порядочное расстояние, качал недовольно лысой блестящей головой, бросался на папу и резким движением с треском отрывал оба рукава и расчерчивал пиджак мелом. Уходя, вынув изо рта булавки, он говорил всем приятное, а маме целовал руку, почти утыкаясь в нее длинным, тонким и как будто слегка прозрачным носом.

* * *

Под Москвой, кажется, возле Троицка, разводили кроликов. Там тоже существовали героические частники – они вязали шапки и треугольные платки из кроличьего пуха. Добирались туда долго на машине по обледенелой дороге. В этом поселке все было черное, сделанное их грязной стужи, – бараки и замерзшая живьем вода на плотине или на мельничной запруде. Но откуда там было взяться такому чуду, как мельничная запруда? Нет, скорее всего там работала фабричка, а черная глыба водопада – просто сточная вода. Там, откуда он извергался по обшарпанной стене, рос белый мох инея.

Добытые теплые косынки, ядовито розовые и голубые, лезли страшно, оставляя весь пух на плечах: через некоторое время проглядывали суровые нитки основы.

* * *

На Тверском бульваре дети были одеты одинаково – куцые и мятые красные пальтишки с капюшонами. Из-под пальтишек у девочек вылезали голубые нижние штаны до колен. Короткие коричневые чулки пристегивались широкой розовой резинкой с круглой вроде пуговицы штучкой на конце. Чулок захватывался на пуговицу, и зажимался сверху металлической петелькой. Другим концом резинки пришивались к лифчику – нечто вроде короткой жилетки сзади на пуговицах.

Естественно, чулки часто отстегивались. Пристегивать их на людях считалось неприличным и приходилось для этой цели искать укромное место.

Маленькие мальчики тоже носили чулки с резинками, вылезавшими из-под коротких штанишек. И девочек, и мальчиков часто брили наголо.

Летом маленьких девочек одевали в платьица на кокетке, потому что почти у всех были большие рахитичные животы, и в трусики из той же ткани, что и платье. На ногах – трикотажные белые носки с голубой каемкой и жуткие бурые сандалии в дырочку с совершенно плоской подошвой, отчего многие страдали плоскостопием. На голове – белая панамка. Зимой под платье поддевали теплые лыжные штаны-шаровары, резинки которых плотно охватывали валенки. Валенки не гнулись, и в отличие от сандалий подошва у них была выпуклая, что прекрасно дополняло летнюю деформацию стопы. Носили их с ярко-черными блестящими резиновыми калошами на кумачево-красной подкладке.

Латышских детей одевали совсем по-другому. Штаны у девочек из-под платья никогда не вылезали. А платья, порой с заплатками, были отделаны кружавчиками и подкрахмалены – европейский дух никакие репрессии советской власти вытравить так и не смогли. И мальчики, и девочки носили вязаные нитяные белые гольфы с кисточками. Я в Дубулты тоже щеголяла в таких носках, но в Москве я их носить не могла: на меня сразу обращали внимание, показывали пальцем, дразнили.

Так как достать обувь было невозможно, латышских детей обували в синие теннисные тапочки на шнурках, которые почему-то продавались в изобилии. Только на некоторых детях были чудом сохранившиеся от прошлой жизни, от довоенного времени, лакированные туфельки с перепонкой.

Никаких бритых арестантских голов. У девочек – косички, а если волосы короткие, то спереди делался кок. Прядку заворачивали вокруг пальца и получившийся рулончик закалывали шпилькой. Мальчики аккуратно пострижены.

* * *

На Рижском взморье большинство приезжих, отдыхавших в профсоюзных домах отдыха и санаториях – они торжественно именовались «здравницы», – загорали в нижнем белье. Женщины – в длинных, закрывающих полживота лифчиках из блестящей розовой или голубой материи, с длинным рядом пуговичек на спине, и в голубых, розовых и фиолетовых трикотажных панталонах до колен на резинке. Мужчины – в черных сатиновых трусах, тоже до колен. Для купания они эти трусы на глазах у всех снимали, под ними оказывались так называемые «плавки», тоже черные, сатиновые, на завязках справа и слева для быстроты переодевания.

Редкие купальные костюмы были шерстяные вязаные. Дети ходили либо голыми, либо в страшном исподнем.

В конце сороковых – начале пятидесятых вошли в моду пижамы, тоже, кстати, сатиновые, в блестящую полоску, для мужчин. Причем вовсе не для спанья: в них фланировали по пляжу. Дамы прогуливались в длинных ситцевых халатах на пуговичках снизу до верху.

* * *

До Риги добирались на поезде. Мне посчастливилось поездить в «международных» вагонах. Вопреки своему названию, они ходили на внутренних линиях.

Купе – двухместное: нижняя и верхняя полка с одной стороны, мягкие диваны в серых накрахмаленных чехлах. У столика – глубокое кресло. Под столиком – печечка, которую зимой топил проводник. Он же стелил и убирал белье. На окнах – маркизы, шелковые белые занавески с подборами. На ночь спускались плотные, кожистые, которые внизу застегивались на петельку. Утром, едва проснувшись, я эту петельку отстегивала. Штора поднималась, сворачиваясь в трубку, и перед глазами проплывала уже иная земля в радостном предвкушении лета на берегу моря.

Но самое главное: дверь из купе вела в туалет, вернее, в ванную – там кроме умывальника и унитаза был душ. Предназначалась ванная для пассажиров двух смежных купе, так что когда ею пользовались пассажиры соседнего, они запирали нашу дверь изнутри на задвижку.

Разъезжали в «международных» генералы с лампасами, депутаты Верховного Совета и прочая номенклатурная публика. Простым смертным билеты туда не полагались – они входили в так называемую «бронь». Поскольку я не была ни генералом, ни депутатом, совершенно непонятно, как я там очутилась.

Катился привилегированный вагон плавно, солидно, под стать своим сановным пассажирам. Не скрипел, не раскачивался, не трясся, не постукивал – видно, сохранились какие-то особенные дореволюционные колеса или забытые технические приспособления, которые придумал Пульман – создатель этих чудо-вагонов. Мало того, что они были комфортабельны, так еще и выдержаны в стиле art nouveau: округленные рамы зеркал, замкнутые внизу лианным изгибом плюща, ирисы по бокам зеленовато-зернистой матовой двери, орнамент, похожий на раковину улитки, гирлянды прихотливо сплетенных фантастических орхидей.

Как пульмановские вагоны заехали в советскую жизнь, для меня загадка. Почему их с наслаждением не сломали как «буржуазный пережиток» в пылу революционной мании разрушения «старого мира»? Пропали они потихоньку лишь в семидесятые годы. Заменили их на хлипкие синтетические из ГДР, считавшиеся верхом удобства и функциональности. Две кушетки внизу – долой ванную между купе – все ходят в конец коридора.

Может быть, пульмановский вагон занял достойное место в железнодорожном музее, если таковой существует. Но скорее всего его отогнали на запасные пути, где его разворовали, растащили по частям. А когда остов уже совсем проржавел, пульмановский вагон стал добычей пионеров, собиравших металлолом. Для тех, кто не знает: собирать утильсырье было одной из первейших обязанностей членов пионерской организации.

* * *

Чай проводники в поездах подавали в металлических подстаканниках с ручкой, выгнутой в форме уха. В эту круглую подставку с выпуклым узором – мне запомнилась кремлевская стена с башней – помещался тонкий хрупкий стакан. Пригубливали, держа подстаканник за ручку, чтобы не обжечь пальцы: очень уж горяч был чай.

Вне поезда из подстаканников пили чай начальники в своих кабинетах – особый символ чиновной вальяжности. Может быть, они и дома в кругу семьи пользовались подстаканниками, не берусь судить – не знаю. Но у нас дома пили из чашек, и нище – ни на кухнях, ни в гостях на всяких праздничных чаепитиях – меня никто не угощал чаем в подстаканниках.

Чай в подстаканниках разносили и официантки в столовой Дома творчества писателей а Дубулты вплоть до самого его закрытия в начале 90-ых годов. Так что в данном случае можно утверждать, что официальная советская чайная церемония прекратила свое существование вместе с советской властью. Как звери чувствуют приближение землетрясения и покидают свои норы, так и подстаканники учуяли надвигавшиеся катаклизмы задолго до их наступления. Уже на закате брежневской эпохи наборы этих экзотических предметов, стоящих в понимании европейцев в одном ряду с балалайкой и валенками, исчезли из «Березки» – достопомятного валютного магазина для иностранцев.

Одновременно с тонким и хрупким существовал стакан толстый, тяжелый, с ребристыми стенками-гранями, сделанный из такого мутного стекла, что он постоянно производил впечатление немытого. Применялся такой стакан для неприхотливого и неуемного питья водки и самогона. Мутный ребристый урод не имеет никакого отношения к сонму коньячных и водочных рюмок, лафитникам, бокалам, фужерам и прочей стеклянной и хрустальной аристократии для изысканного питья. Вообще разнообразие посуды для алкогольных напитков – это безусловный феномен отечественной культуры, присущий только России.

Теперь граненые стаканы – символ убогой жизни – вывелись из обихода. Их давно перебили, а если отдельные особи и завалялись где-нибудь в чулане, то перешли уже в иную знаковую систему – исторической редкости.

«Пахра»

Впервые я увидела колготки на дочке одной высокопоставленной дамы, назовем ее для удобства Эвелина, в доме отдыха «Пахра» во время зимних каникул. Случилось это событие в середине пятидесятых, мне было одиннадцать лет. Проникновение такой сверхновинки из-за железного занавеса в СССР объяснялось просто: муж Эвелины заведовал Книжной палатой (это учреждение культуры, занимавшееся экспортом советских книг), принадлежал к номенклатуре и, следовательно, езживал за границу. Так что девочка Ирочка и ее мама были очень хорошо экипированы, что в те годы встречалось крайне редко.

К Эвелине больше всего подходило слово «дамочка» – этакая пикантная пухленькая брюнетка. Как многие из номенклатурного круга, она любила общаться с «представителями творческой интеллигенции».

То ли слишком говорливая, то ли попросту глупая, она выбалтывала о своей жизни такие подробности, о которых стоило бы помолчать. Впрочем, она, скорее всего, и не представляла, что у других ничего этого нет. Однажды после ее захлебывающегося рассказа о квартире, даче, кремлевских пайках, санаториях, экономках и горничных один наш знакомый не выдержал и спросил:

– А сколько у вас крепостных?

К сожалению, не помню, что ответила Эвелина. Обиделась ли, сочла ли шуткой – они, «представители творческой интеллигенции», такие забавные.

Зачем Эвелина, при ее возможностях, ездила пусть в очень хороший, но для обыкновенных людей дом отдыха? Ответ напрашивается сам собой: его в 50-е годы облюбовали те самые «представители». Зимой там трудился, например, С. Алешин, известнейший драматург. Бывал Литошко – спецкор «Правды» в США, Ю. Гальперин – писатель и журналист, работавший на радио. Любил «Пахру» таинственный Адриан. Езживал и зять Утесова кинорежиссер Альберт Гендельштейн.

Строили «Пахру» пленные немцы – оттого дом и получился таким основательным и солидным. Выглядел он, как русская ампирная усадьба – с фронтоном, колоннами и пологой лестницей, спускающейся к катку. Парк, лес. Нет, не лес, а леса, еще совершенно не тронутые близкой Москвой.

В высоких сугробах – узкие синие тропинки, двоим не разойтись. Более вежливый проваливался в снег по колено, набирая полные валенки. Одна из тропинок была протоптана по просеке через овраг, в котором росла верба. Мне ужасно хотелось ее нарвать – уже выглядывали из-под коричневой кожуры белые барашки. Я упрашивала, занудствовала. Наконец, мама сдавалась и, увязая в сугробах, пробиралась в своей рыжей шубе к кустам. Издалека ее можно было принять за лису на снегу.

На изломе верба пахла горьковато и свежо – уже весной.

И все-таки я тоже стала обладательницей, невиданного чуда – колготок. Дело в том, что после XX съезда КПСС благодаря Хрущеву возникли некоторые послабления, крохотные дырочки в «железном занавесе». Выразилось это, в частности, и в том, что латышам разрешили получать посылки от родственников-эмигрантов.

Пережив советскую оккупацию 1940 года с массовой депортацией в Сибирь и расстрелами, те, кто уцелели тогда, естественно, хотели спастись и в 1944 уходили на Запад, кто как мог. Некоторые перебирались в Швецию на лодках. Других уносил с собой откатывающийся вал немецких войск.

Из американской зоны оккупации Германии после всяческих мытарств по лагерям для перемещенных лиц этим людям, покинувшим Латвию, удавалось переехать в США, Канаду, в Швецию, в Австралию. Вот от них-то теперь и шли посылки к родным. Большей частью родственники бедствовали, и посылки были едва ли не единственным источником существования. Сперва присылали продукты, потом – одежду, которую сдавали в комиссионные магазины за жалкие гроши.

Не знаю, кто первый открыл этот вещной Клондайк. С тех пор многие московские дамы одевались в рижских комисках – так тогда назвали эти магазины. Занятие это затягивало, как азартная игра, как своеобразный спорт. Правила выработались быстро. Сперва покупали то, что было выставлено, допустим, американскую кофточку, После оплаты в кассе под чек, который возвращался продавщице, подсовывались деньги. Признательная продавщица в дальнейшем оставляла вещи для своей клиентки, за что снова была благодарима. Иные отводили своих покупательниц прямо в комнатку, куда бедные старушки приносили вещи на комиссию.

На охоту ездили часто, раз в два-три дня. За утро по уже традиционному маршруту объезжали все комиссионные. Самые большие располагались на нынешней улице Тербатас и возле Матвеевского рынка.

Вот тогда-то мне и купили первые колготки – американские, плотные, эластичные, ярко-голубые, со вшитыми трусиками. А первые прозрачные мне удалось купить в ГУМе, выстояв километровую очередь, году этак в 1965-м.

Кроме рижских комиссионных, были, насколько мне известно, и другие источники заграничной одежды: моряки в Одессе и ансамбль Моисеева, который ездил на гастроли по всему миру.

Однажды колготки сыграли со мной злую шутку. Как-то зимой в сильный мороз я имела неосторожность надеть их в школу. Цвета они были скромнейшего, темно-синего, очень теплые. После первого урока я была вызвана в кабинет завуча, которая разъяснила мне, что ходить в колготках неприлично (кстати, откуда она узнала, что на мне колготки, а не чулки, она ведь под форму не заглядывала – вот, что значит бдительность!). В колготках, значит, аморально. А в нитяных коричневых чулках в резинку, которые всегда почему-то были коротковаты, и между ними и теплыми китайскими штанами «Дружба» с начесом ярко-салатного цвета всегда оставалась полоска голого тела, – высоко морально. Тут, несомненно, был некий идеологический аспект – колготки как иностранное изобретение чужды советскому образу жизни.

* * *

В конце 50-х – начале 60-х годов рядом с Домом отдыха «Пахра» началось строительство писательского дачного кооператива, который вошел в историю советской литературы, как и гораздо более старое Переделкино. Кстати, Переделкино не было кооперативом. Дачи там сдавались в аренду Литфондом.

В Пахре же строили собственные дачи, правда, по единому архитектурному проекту – каменный дом в два этажа. Места там сырые, глинистые, ель да осина. И когда распределили участки, по сути, обширные куски леса, писательские жены с детьми стали осваивать целину. Сперва соорудили деревянные избушки-времянки. Жизнь новоселов легкостью не отличалась. Электрички в Пахру не ходили. Добирались из Москвы автобусом, а потом долго шли пешком от остановки, волоча тяжеленные сумки с продуктами. В первые годы там даже хлеба негде было купить. Выручали крестьяне из соседней деревни: то мясо принесут, то молоко, то картошку. А еще– грибы, великое грибное изобилие. Даже в лес не ходили, собирали прямо на участке. Но писательские жены-первопроходицы преодолели все трудности и через несколько лет (тогда строили долго) принялись обустраиваться в дачах.

У нас дачи в Пахре не было, ездили только в гости – к Дыховичным. Создала дом в Пахре Сашенька Дыховичная буквально своими руками. Она была, как принято теперь выражаться, креативная натура. Слова «дизайн», «дизайнер», может, кто и знал, но в жизни они не существовали. Сашенька же умела создавать красоту из ничего – вкусом она обладала отменным. И вот получился дом, Дом с большой буквы, включающий в себя все архетипы: дом как семейный очаг и дом как упорядоченное пространство, противостоящее внешнему хаосу. Это было воистину творение рук человеческих – hand-made. Ведь тогда ничего нельзя было купить для обустройства. Сашенька доставала ситец, крахмалила и обивала им мебель. Руководила столярами. Соорудила камин – добыла где-то чертежи и нашла еще дореволюционного умельца-старичка. Она придумала сажать герани в подоконные ящики, разбила газон и непрестанно сражалась с наступавшими со всех сторон крапивой и лопухами. Привозила из Прибалтики семена цветов, в Подмосковье не виданных. Больше всего любила огромные махровые ромашки – росли они вдоль дорожки, ведущей от калитки к дому.

На огороде – только салат, ароматные травы-приправы и клубника. Черная смородина в саду – настаивать водку на молодых весенних почках.

Ее деяния в чем-то сравнимы с петровскими, она тоже прорубила окно в Европу. Ведь на подмосковных дачах издавна почиталась глухомань – лес, непроходимые заросли. Расчищали лишь кусок под огород с картошкой, морковкой и огурцами. О красоте и не помышляли. Говорят, не до того было. А может быть, просто потребности в красоте не существовало.

А вот у Сашеньки такая потребность была, всегда и во всем. К тому же она превосходно шила и умела готовить как никто. Особенно славился ее рулет из курицы с грецкими орехами. Для того, чтобы его приготовить, нужно было снять с курицы кожу и не сделать при этом ни малейшей дырки – работа ювелирная. За ее хлебосольным столом с лобио, сациви и слоеными пирогами с грибами собиралось много народа, все с женами: Морис Слободской, соавтор Володи Дыховичного, художник Орест Верейский, публицист Евгений Воробьев, Константин Симонов, композитор Марк Фрадкин.

Домработницы у Сашеньки не было. Лишь однажды наняла удивительную женщину по имени Милда. Как эта латышка попала а Пахру и что с ней сталось потом, к сожалению, не знаю. Но представляется мне судьба страшная, в духе времени.

Сама ее манера поведения – молчаливость, вежливость и умение недопустить по отношению к себе никаких личных чувств – создавала четко очерченную границу, которую никто не осмеливался перешагнуть. Ее все немного побаивались.

Однако этой манере поведения совершенно не соответствовала ее одежда. Носила она короткие – по тем временам – платья из-под которых вылезали на всеобщее обозрение ее мощные, как кочаны, колени. Из обширного декольте выпирал внушительный бюст. Поверх платья – белый фартук, отделанный кружевом. Брови – черные, нарисованные, странные при светлых волосах, уложенных перманентом на косой пробор.

Шутили, что хозяин дома к Милде неравнодушен и всегда прячется в кустах возле огорода, когда Милда, обратив к солнцу обширный зад, пропалывает клубнику. Вдохновленный этой эротической историей, Орест Верейский нарисовал замечательную картинку, на которой был изображен Володя в виде мальчика в коротких штанишках. Задрав голову и засунув палец в рот, он любуется грандиозными формами дамы, моющей пол.

В молодости Сашенька с под стать ее красоте великолепной фамилией Синани танцевала в балете театра им. Станиславского и Немировича-Данченко. Потом, много лет спустя, после смерти Володи, она вернется в балет, теперь уже в качестве начальницы интерната хореографического училища Большого театра. Эта должность, по-моему, очень подходила к ее властному сильному характеру.

В Сашенькиной семье красота переходила по наследству, усиливаясь с каждым поколением. Ее отец Иосиф Ильич, смуглый, стройный, невысокий, с лицом четким и красивым, но как бы еще только эскизно подготавливающим красоту дочери, был караим. Сейчас, через призму моего теперешнего знания, история этого удивительного этноса отблеском ложится на его облик.

Какое странное смешение – потомки древних тюркских племен, входивших в состав таинственной Хазарин, но исповедующие иудаизм. В XIV веке великий князь литовский Витовт завоевал Крым, где они тогда обитали. Видно, оказались караимы так храбры и отважны, что князь Витовт взял их себе в стражу и вывез в Литву. Кстати, прослеживается любопытная тенденция – свои могут легко предать, а чужим можно доверять. Вспомним хотя бы швейцарских гвардейцев, турецких янычар или красных латышских стрелков, охранявших Ленина.

В Литве караимов почитают – они, так сказать, историческая реликвия. В Тракае, где их поселил Витовт, есть интереснейший музей караимской культуры. Самое удивительное, что этот малочисленный этнос за долгие века не размылся, не ассимилировался, не был поглощен литовцами, сохранил свои обычаи и генотип. Уцелеет ли он в наше стремительное, всех и вся унифицирующее время?

Дочь Сашеньки Галя вполне унаследовала красоту своей матери. Вообще с красотой все очень непонятно. Вот, допустим, и папа, и мама красивы, но ребенок у них – мордоворот. И наоборот – у двоих мордоворотов может родиться вовсе не отталкивающий отпрыск. Тут какой-то непостижимый случай, как в азартных играх – как карта ляжет.

В данном случае карта легла правильно, Галя выиграла. Тоненькая, с прямыми черными волосами (по-настоящему черными, как у японок), со смуглой кожей, склонной к нежнейшему оттенку румянца, длинноресничная, она была удивительно хороша.

В последнем классе школы случился у нее роман с блистательным Андрюшей Мироновым, тоже совсем еще юным. Бог знает, почему кончается любовь, какое недоразумение или внешнее неуклюжее обстоятельство разлучает двоих. Или просто – не суждено.

Иерархия возраста в детстве непреодолима. Я была лет на пять младше, так что Галя и Андрей принадлежали к иному, недосягаемому миру, откуда лишь долетала до меня обессиленным эхом эта история. Но у меня осталось ощущение печали. Теперь я понимаю почему: несбывшееся многовариантно, и в нем таится гораздо больше счастья, чем в том, что произошло в реальности.

А свершилось вот что. В старых книгах встречается выражение par depit, разумеется, французское. Оно означает «действовать с досады» – это удел разбитых сердец. За примером далеко ходить не надо: так поступила Татьяна Ларина, став женой князя. Если трезво посмотреть, разве она проиграла? По-моему, только выиграла: знатность, богатство, приближенность ко двору. Да и князь всем хорош и вовсе не стар: если сопоставить даты – ему лет тридцать пять. «Мой муж в сраженьях изувечен» – это ведь война с Наполеоном.

Вскоре Галя вышла замуж за скромного, застенчивого, тихого, худенького юношу. Удивительно, насколько Сашенька оказалась непроницательна: она своего зятя ни в грош не ставила, считала рохлей, который ничего в жизни не добьется. Она проглядела два его основных качества: порядочность и терпение.

А зять меж тем медленно, незаметно для глаз, как стрелки в часах, все продвигался по карьерной лестнице, преданный своей журналисткой работе. Ах, как приятно живописать истории со счастливым концом, с четкой моралью, как в баснях. Человек своим трудом добился всего. Золушк стал принцем, причем без помощи фей, своим горбом, не изменив своей человеческой сути.

Так что да здравствует par depit!