Текст книги "Сталинский дом. Мемуары (СИ)"

Автор книги: Виктория Тубельская

Соавторы: Дзидра Тубельская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 17 страниц)

ВДНХ

В памяти то или иное место связано с определенным временем года. На ВДНХ (Всесоюзная выставка достижений народного хозяйства) всегда царит весна.

Я уже миновала огромную серую глыбу входа. Все здесь необъятно. Где-то впереди, за тысячу километров, в дали, подернутой голубой дымкой, – павильон со шпилем до небес, единственный ориентир. Он похож на высотное здание около зоопарка.

На этом просторе я ощущаю себя крошечным лилипутом в стране великанов, но эта уменьшенность мне нравится. Все хорошо, если б только не оглушительная музыка. Мощные хоры выплескиваются их гипсовых рогов изобилия, укрепленных на фонарных столбах. Напрасно стараться ускорить шаг – от песен не уйти. Чуть только звук ослабевает, как туг же нарастает снова, вываливаясь из следующего рога изобилия вместе с гипсовыми яблоками, грушами и фантастическими цветами Мне кажется, что там виднелись и ананасы, но это, скорее всего, аберрация памяти – в ту пору они у нас еще не водились. А вот что точно не сыпалось: буханки хлеба, сыр, колбаса и окорока. На вышеупомянутые продукты, причем не гипсовые, а самые настоящие, а также на масло, молочные продукты и всякие варенья и соленья можно было полюбоваться в павильонах союзных республик. Каждый был выдержан в своем стиле. Например, павильон Карелии легко отличался от других по коричневым толстым бревнам с резьбой. Узбекский был выложен голубыми и белыми изразцами, а вдобавок вокруг него журчал арык с прозрачной водой и водопадиками. Фронтон латвийского украшала желтая майолика под цвет янтаря. Но какая бы ни была республика – южная или западная – все равно по фасаду тянулись многочисленные ампирные колонны.

Интересно, был ли в каждой республике цех, где делали продукты для выставки или все экспонаты изготавливались в Москве? Сейчас бы их назвали виртуальными – в реальной жизни все эти лакомства не существовали, они нигде не продавались – чисто идеологические сказочные продукты.

В стороне от громогласной главной аллеи находился сад, где под надзором бронзового Мичурина в шляпе и с палкой – видно, воров отгонять – тянулись ровнейшие шеренги плодовых деревьев с побеленными до одного строжайше вымеренного уровня стволами. Розово-белые цветы еще только начинали раскрываться. Их розовость была настолько нежна, что казалась не свойством цветка, а игрой света и тени.

Увы, из-за вечной весны мне так и не удалось увидеть ни загадочной бере-зимней, ни сибирских персиков, ни яблок на груше, ни винограда, привитого на чем-то еще. Ничего, из чудес, выведенных Мичуриным, о которых каждый день передавали по радио.

По бокам мичуринского сада располагался передовой огород. Из иссиня-черной жирной земли прямо на глазах, как в научно-популярных фильмах при ускоренной съемке, лезли первые сердцевидные листики редиски, разворачивался нежный салат, кудрявилась петрушка. Над грядками, нагретыми солнцем, дрожало марево – мираж над миражом.

Бравурные хоры в волшебный сад не долетали, сидеть бы и сидеть на скамейке, под теплыми лучами. От долгой ходьбы гудели ноги, одолевала дремота. Но нет – раз уж я туг, то непременно тянула маму в павильон «Цветоводство».

Сейчас цветами никого не удивишь, а тогда это было, пожалуй, единственное место в Москве, куда специально ездили, чтобы на них посмотреть. В стеклянный павильон, похожий на флакон из-под духов, доставлялись цветы из всех республик – цветы-эстонцы, цветы-грузины, цветы-украинцы. Они оставались всегда свежими, как будто их срезали и поставили в воду только что – на ВДНХ, в этом мире социалистической мечты, увядания не существовало.

Я двигалась от одного стенда к другому и осторожно нюхала все, что оказывалось доступно моему росту и, следовательно, носу. Вот розы из Туркмении – огромные, почти черные в середине, винно-бордо-вые по краям. Розы с Украины – с круглыми головками и туго закрученными лепестками, как кочанчики капусты. Розы из Прибалтики – с узким цветком-бутоном на длинном стебле. Считается, что тюльпаны не пахнут, но я улавливала горьковатый аромат, исходивший из самой глубины, от черных тычинок. У некоторых сортов нарциссов внутри белых лепестков росли вытянутые трубочкой желтые – средоточие запаха. Махровые, чуть клонящиеся под собственной тяжестью, не пахли совсем или были недоступны моему обонянию. Зато гиацинты не надо было нюхать вовсе – их коротконогие плотные кисти: белые, розовые, лиловые – сами распространяли очень сильный аромат.

Кроме цветочного маршрута существовал еще один – животноводческий. Оба за одну прогулку было не одолеть. К цветам от входа левее, к свиньям правее. Свинарник, где обитали свиньи-рекордсменки был, естественно, образцово-показательный. Кроме ВДНХ, я увидела такой много лет спустя в специальном колхозе, куда возили иностранные делегации, дабы продемонстрировать достижения социализма.

Свиньи на выставке жили с полным комфортом. У каждой – свой стерильный загон и, вероятно, собственная ванная, настолько они были чисто вымыты. На загородке – табличка со всеми данными обитательницы, ни дать, ни взять паспорт. Разве что фамилии не было. А так, все, как у людей: дата рождения, место рождения. Вместо национальности – порода.

Мою любимую свинью звали Дездемона. По тем временам – разгар холодной войны, когда все заграничное предавалось анафеме – имя шекспировской героини было безусловно идеологически вредным и враждебным социализму. Как такое допустили, ума не приложу. А, может быть, наоборот, тут крылся пропагандистский выпад: вот, мол, выкусите господа-империалисты, только свиньям ваши басурманские имена и подходят.

Дездемоне, впрочем, было не до сталинской политики. Она возлежала на толстом слое соломы, розовая, безмятежная, подставив брюхо несметному количеству сосущих молоко поросят. Когда Дездемоне надоедало лежать, она поднималась и приваливалась боком к ограде. Удостоверившись, что строгих свинарок в накрахмаленных халатах поблизости нет, я осмеливалась украдкой протянуть руку между рейками и погладить свинью по спине. Казалось, я провожу ладонью по платяной щетке. Дездемона жмурилась. Ресницы у нее были белые, длинные – уж не заколдованная ли она принцесса…

По соседству со свинарником находился коровник. С его обитательницами отношения никак не завязывались, даже с Лаймой, коровой из Латвии, названной, как я думаю, в честь знаменитой кондитерской фабрики: шкура у нее была шоколадного цвета. С этой коровой я всегда здоровалась по-латышски. При слове «Sveiki!» она поводила ухом. Но дальше этого дело не шло, к ограде она никогда не подходила.

Я вовсе не собираюсь обвинять коров в высокомерии. Все дело во мне, в моем противоречивом к ним отношении. С одной стороны, я коров очень уважала, а с другой – не доверяла. Мало ли что придет в голову корове, вон она какая огромная. Ясно, что при таких задних мыслях дружбы не получится.

Клички у коров в основном преобладали ботанические – Ромашки, Незабудки, Розы, а в паспортах указывались надои в тоннах. Представить себе такое количество молока я могла только по-сказочному – в виде молочных рек, но без опасных кисельных берегов: вязкие, дрожащие, да они с головой засосут.

Про удои-надои также много говорилось по-радио и писалось в газетах, как и про мичуринские привои-подвои. Я усвоила твердо: колхозы постоянно борются за высокие удои. Только вот с кем было не ясно, наверное, с коровами, хотя к ним слово «борьба» совершенно не подходило. Уж очень выхоленные красавицы с блестящей шкурой, с расчесанной кисточкой на хвосте выглядели неторопливыми и невозмутимыми. Да и с таким огромным выменем не очень-то ринешься в атаку. Может, они бодались, не давая колхозникам себя доить? Или лягались, подтверждая мои тайные опасения. Как бы то ни было, колхозники неизменно выходили победителями: несмотря на коровье коварство, удои, как сообщало радио, все время росли.

В самой глубине выставке, где она граничила с Ботаническим садом, находился павильон «Охота и рыболовство». Посетители туда добирались редко: он стоял на отшибе, в стороне от главных достопримечательностей. Какой-то он был вообще второстепенный. На него, словно, уже не хватило колонн – поставили, что осталось, штуки четыре. Зато у входа была водружена гипсовая статуя охотника, представлявшего эвенков, якутов, чукчей – все северные народы зараз. За спиной у него висели ружье и мешок, на ногах – торбаза, скуластое лицо ровно обрамлял капюшон меховой кухлянки. Абориген радостно улыбался – видно, много сдал пушнины государству.

На всякие кровожадные охотничьи трофеи веселого охотника: медвежьи и волчьи головы со стеклянными глазами и чучела глухарей и куропаток я старалась не смотреть и сразу устремлялась к аквариуму. Там плавали осетры, тоже, кстати, символ сталинского изобилия. Знаменитый на всю Москву, а, может быть, и на всю страну, рыбный магазин в нашем доме на улице Горького, был разукрашен фресками – румяные рыбаки в резиновых сапогах до бедер горделиво держат на вытянутых руках огромных осетров, хвосты которых свисают до земли. На заднем плане лодка и сеть, из которой низвергается богатый улов. Опять все тот же рог изобилия.

Огромные рыбы подплывали вплотную к стеклу аквариума, и я вставала на цыпочки, тянулась изо всех сил, чтобы оказаться вровень с их головами. Осетры плыли не сворачивая, как будто перед ними была цель, гибкие, несмотря на броню из ромбиков-бляшек, охватывающую их тела до белого живота. Живот с икрой был совершенно беззащитен.

Лаврушинский переулок

Получается, по всем признакам, что по тем временам наша семья была богата – все атрибуты налицо: отдельная двухкомнатная квартира в сталинском доме, домработница, машина «Победа», шофер.

Все это благополучие зависело от авторских, если шли папины пьесы. Существовало страшное слово «лит» и глагол «залитовать» – получить разрешение цензуры. Этого «лита» долго ждали, его не давали. А высокие инстанции с их партийной паранойей могли запретить даже пьесу с «литом», усмотрев в ней нечто идеологически вредное. На этапе «прогона» – сдача готового спектакля чиновникам Министерства культуры – тоже могли возникнуть всякие осложнения. Но если пьесу не запрещали и она с тысячью поправок преодолевала все препоны и ее разрешали ставить во всех городах (бывало, что разрешали ставить только в Москве) – тогда папа получал авторские. Поступали они на счет в Управление по охране авторских прав. Помещалось оно в подвале «писательского» дома, того самого, что крушила Маргарита в романе Булгакова.

Папа, помятуя, что следующая пьеса может оказаться в столе – никакой предыдущий успех не гарантировал от гонений и зубодробительной статьи в «Правде», – с деньгами обращался очень осторожно. Чек он выписывал всегда неохотно. И мы с мамой отправлялись в «охранку» – так среди писателей называлось это благословенное учреждение.

Ехали до метро «Новокузнецкая», а потом, перейдя Пятницкую, шли мимо церкви с уцелевшими барочными ангелками.

В Лаврушинском переулке всегда стояла зима, с серого низкого неба летел редкий снег. Я смотрела под ноги, чтобы не поскользнуться на черных до зеркальности отполированных языках льда на тротуаре. Дверь в «охранку» тяжелая. Солидная, как и сам дом, неохотно впускала посетителей. Но, преодолев ее сопротивление, так приятно было очутиться с мороза в уютном канцелярском тепле. У лестницы помещался гардероб со швейцаром, но мы обычно не раздевались – на получение денег со счета не требовалось много времени. Зато, когда возвращались, швейцар торопился открыть дверь. Ему принято было давать на чай, чтобы услышать замечательную фразу: «Преемного ваме-с благодарен-с!»

Пока мама заполняла бланк у окошечка кассы, я вдыхала замечательный запах конторы: сургучный, чернильный, бумажный. Однако ничего казенного тут не было: кассирша всех знала в лицо и обращалась по имени отчеству, а к ней – по имени. На Новый год и на 8 Марта кассирше приносили подарочки. Не роскошные подношения – их время еще не наступило – а просто от души: плитку шоколада «Гвардейский» или флакончик духов «Красная Москва».

Она никогда не отнекивалась, не говорила «Ну что вы, не надо!» и прочую лицемерную чепуху. Она была рада, и лицо ее, обычно бледное, слегка розовело. В возрасте я тогда не разбиралась. Кассирша, впрочем, с годами не менялась: тот же пучок блеклых волос, неизменный белый круглый воротничок и шерстяная растянутая кофта.

Она, конечно, была страшно бедна – теперешняя нищета несравнима с той послевоенной, советской. Каково ей было постоянно иметь дело с чужими деньгами и немалыми? Что она чувствовала? Завидовала? Или такие мысли не посещали ее, принимала как должное? Ведь ей внушили с самого детства, что в СССР все равны, значит, так оно и есть. Ведь вера не допускает рассуждений и не принимает вещей очевидных.

Как и у всех, из ее скудной зарплаты еще вычитали так называемый государственный заем. В обязательном порядке, хочешь не хочешь, одалживай деньги любимому государству. Время от времени проводились тиражи облигаций, но с течением времени государство как-то забыло, что долги следует возвращать, да и облигации обесценились после бесконечных денежных обменов и девальваций. В восьмидесятые годы, после долгих проволочек устроили все-таки полное погашение, но это вышли ничтожные копейки, к тому же многие нищие кредиторы сказочно богатой страны к этому времени уже умерли или просто выбросили никому не нужные бумажки. Современная история с «пирамидами» – детская игра по сравнению с той гигантской аферой.

На обратном пути покупали в цветочном магазине на Пятницкой горшок ярко-розовых цикламенов с поднятыми дыбом вверх и отогнутыми назад, как будто под порывом ветра, лепестками. Продавщица заворачивала горшок в несколько слоев бумаги, и мы спешили до метро, скорей, скорей, а то цветы замерзнут.

Но доставленные домой в целости и сохранности, они все равно были обречены на скорую гибель. Цикламены не приручались, не приживались в квартире и умирали через два-три дня – стебли размягчались и полегали, листья желтели. Но все то короткое время, что они жили, мне не сиделось на месте – тянуло еще и еще ими полюбоваться.

Горшок стоял вплотную к балконной двери – считалось, что цикламены любят прохладу. Вьюжило. Странен был контраст между оранжерейной яркостью и нежностью цветов и толстым слоем снега на перилах балкона. Лишь стекло отделяло цикламен от зимы. В голову лезла недавно прочитанная «Снежная королева» (AKADEMIA, 1937, Москва-Ленинград. Ганс Христиан Андерсен. «Сказки и истории»). Чем я хуже Кая и Герды. У них в ящике цвели розы, а у меня, вот – цикламены.

Двор

По дворам ходили старьевщики и кричали: «Старье берем!» Добычу свою они таскали на спине в огромных матерчатых мешках и платили за рухлядь копейки, отчаянно торгуясь. Если учесть, что тогда все донашивали до дыр, то вещи, которые доставались старьевщикам, уж и вовсе носить было нельзя. Куда потом доставлялись эти лохмотья? Кому могли пригодиться и даже цениться? На какую последнюю ступень нищеты они попадали.

В квартиру старьевщиков не пускали, вещи выносили во двор. Очевидно, им не доверяли и подозревали в неблаговидных действиях. Но я-то как раз помню старьевщика у нас в ванной. Мама, вскарабкавшись на стул, поставленный на стол, шарит на антресолях – это такое сооружение под потолком с дверками, подсобное помещение – и выгребает оттуда шинель и унты, папино военное снаряжение.

Еще во дворе водились точильщики в толстых темных фартуках. Работали они за станочком, на котором вертикально укреплялось точильное серое колесо. Точильщик нажимает на педаль станочка ступней, прижимает лезвие ножа к колесу, колесо крутится, точит прислоненный к его боку нож, высекает голубые искры и жужжит. Глаз не оторвать.

* * *

В нашем доме находилось знаменитое кафе-мороженое «Север», ныне там ночной клуб «Ночной полет». Во дворе, около его заднего хода, стояли тележки мороженщиц, похожие на детские коляски: их толкали впереди себя за ручку. В чреве ящика с откидной крышкой помещалось эскимо на палочке в серебряной фольге и брикеты – сливочный, шоколадный, крем-брюле, фруктовый. Особым лакомством считались торты и пирожные из мороженого, украшенные ядовито-розовыми и зелеными кремовыми розами. Чтобы содержимое тележки не таяло, его щедро перекладывали искусственным льдом. Он был горячий, обжигал, если дотронешься. На воздухе лед шипел и обволакивался студеным белым туманом, с резким химическим запахом. Я просила купить мороженого, чтобы завладеть льдом. Дома я смотрела, как он быстро испаряется, вертясь и подпрыгивая, пока от большого куска ничего не оставалось.

В нашем не менее знаменитом рыбном магазине иногда «давали» воблу. Очередь загоняли во двор – она не должна была портить парадный фасад империи – улицу Горького. Состояла она в основном из женщин, одетых по единой «сталинской» моде: валенки с калошами, ватник или плюшевая жакетка, серо-бурый шерстяной платок. Очередь клубилась, собиралась в ком, забивала выход из арки в Малый Гнездниковский переулок и вдруг складывалась в стройный рисунок – концентрические круги, как на рисунке в учебнике физики, изображающем железные опилки под воздействием магнита.

Мешками из-под воблы, сделанными из широких переплетенных полос лыка, после вобловой страды устилали пол в парадном. Пахли они свежо, древесно, не по-городскому.

* * *

Летом носились по нашему узкому и длинному двору мальчишки на самодельных самокатах из досок. Тогда на слуху было странное слово «шарикоподшипник». От этой детали зависели великие свершения, строились заводы, призванные беспрестанно их производить. Соревновались, кто больше произведет.

Мальчишки делали из шарикоподшипников колесики для самокатов. Не знаю, где они ими разживались. Это действительно был шарик, довольно крупный, который металлически посверкивал при быстрой езде.

Шарикоподшипниками был снаряжен и еще один вид транспорта – очень страшный: доски-тележки для безногих инвалидов войны. От асфальта калеки отталкивались каким-то подобием утюгов, упираясь обеими руками. Судя по тому, что катились они через двор, параллельный улице Горького, им, как и очереди за воблой, не полагалось портить главную улицу СССР своим видом.

Вот оно, истинное применение шарикоподшипников, и, конечно, государству, которое высокомерно думало, что это оно победило Германию, их требовалось великое множество, чтобы оснастить истинных победителей. Никакое соцсоревнование не могло обеспечить достаточное количество примитивных колесиков для отверженных пол-человеков, обреченных просить милостыню.

Еда-магазины

Летом на улице продавали газировку. На прилавке, который продавщица могла перетягивать с места на место, закрепленные в металлические кольца помещались длинные стеклянные баллоны с ярким сиропом. Вишневый казался особенно вкусным. Продавщица подставляла стакан под баллон, отпуская резким движением пропеллер запора – и стакан наполнялся до только ей известной отметки рубиновым сиропом. Из другого баллона под напором наливалась газированная вода.

Я так хорошо запомнила все эти манипуляции, потому что мне всегда хотелось газированной воды с сиропом, но мне не разрешали. Еще бы, теперь я очень хорошо понимаю, почему: никаких одноразовых стаканчиков еще в помине не было, их и в Европе еще не изобрели. Газировку наливали в стеклянные граненые.

Мыли их продавщицы газированной воды так: стакан донышком вверх помещали на некое устройство, вделанное в прилавок, и сильно прихлопывали стакан сверху ладонью. Тогда в стакан снизу бил фонтанчик и очень вяло обмывал его стенки.

Действительно, можно было заразиться чем угодно – от фолликулярной ангины до сифилиса. Но ведь все пили, и вроде ничего. Только я так никогда и не вкусила этот запретный плод.

Независимо от времени года утоляли жажду соком в магазинах, которые назывались «консервные». Особенно славился «консервный» на улице Герцена (теперь Большая Никитская), напротив церкви, где венчался Пушкин, в угловом доме. Баллоны, в которые продавщица наливала из трехлитровых пузатых банок сок – яблочный, виноградный, томатный, – были воронкообразные, очень широкие сверху. Почему-то степени вымытости стаканов в этом магазине доверяли больше, и мне иногда удавалось попить. Кроме соков, торговали там продолговатыми очень сладкими крымскими яблоками апорт, выложенными пирамидами – интересно, как они не обваливались? – виноградом из Грузии и абхазскими мандаринами. Экзотические фрукты – апельсины, бананы, ананасы появились гораздо позже, вероятно, при Хрущеве. За ними выстраивались гигантские очереди. Апельсины покупали авоськами

Авоська – примета времени и предмет антикварный – нитяной, вязанный крупными ячейками мешок, вроде рыболовной сети, с двумя ручками. В свернутом виде он занимал мало места и был очень легкий. Когда в авоську попадала добыча, она растягивалась и выдерживала большой вес. Происходит слово «авоська», видимо, от слова «авось». Авось удастся достать какие-нибудь продукты, авось посчастливится.

* * *

В Москве было несколько прославленных магазинов: на первом месте, разумеется, Елисеевский и Филипповская булочная. Их всегда так называли, по именам бывших владельцев – тут советская власть ничего поделать не могла. В Столешниковом переулке – кондитерский, где покупали торты и пирожные (за 22 копейки) – эклеры с заварным кремом, наполеоны и «картошку». На улице Горького, в нашем доме, помещался еще один знаменитый кондитерский, с большим отделом печенья. Среди печенья самым-самым почиталось «Суворовское» в коробках – овальное, двухслойное, проложенное шоколадом и наискосок покрытое шоколадной глазурью. А в коробках «Крымской смеси» действительно были смешаны самые разные печеньица: в виде ромашки со сладкой мармеладной каплей посередине, коричневые с вкрапленными кусочкам ореха, рассыпчатое маслянистое «Курабье». Из шоколадных наборов самые лучшие – «Золотой олень», «Садко» и «Пьяная вишня». Из Ленинграда принято было привозить в подарок набор «Пиковая дама» – шоколадные бутылочки с ромом. Оттуда же, из кофе «Норд», еще не переименованном в «Север» в годы борьбы с космополитизмом, – торт «Сюпрем», бисквитный, пропитанный ромом, с нежным белым кремом, густо обсыпанный ореховой крошкой.

Из конфет в обертках выше всех ценились просто «Трюфеля» и трюфеля «Экстра», они же «Посольские», – продолговатые, мягкие с коньячным привкусом, «Мишка», «Мишка на севере» и «Грильяж».

Сливочные тянучки – белые, розовые и коричневые – продавались в кондитерской на Пушкинской (Большая Дмитровка). Их выносили на противнях, еще теплыми, каждая в белой гофрированной бумажке, и они действительно тянулись. Там же покупались конфеты в серебряной обертке в форме большой веерной раковины с начинкой пралине и «Марешаль» – шоколадные палочки с орехами.

Шоколадные зайцы были пределом мечтаний. Они стояли на задних лапах, не в натуральную величину, конечно, но очень большие, полые внутри. Существовали зайцы как отдельно, так и на тортах. Особенно ими любили украшать шоколадно-вафельные, причем вкупе с шоколадными рогами изобилия.

В Елисеевском продавались жареные куропатки и фазаны в великолепных перьях, а в консервном отделе – варенье из грецких орехов, черешневое и дынное. В магазине «Сыр» – на углу Проезда Художественного театра (Камергерский переулок) и улицы Горького, там теперь «Ив Роше» – был большой выбор сыров, естественно, советских, в том числе головки голландского со слезой в красной шкурке и какой-то вроде рокфора в темно-лиловом керамическом горшочке. А напротив, рядом с Театром им. Ермоловой, в довольно неказистой лавке всегда были в продаже маринованные белые грибы в корытцах. В нашем рыбном предлагалось несколько сортов икры, в том числе давно забытая паюсная, балыки, копченая севрюга, семга, лососина, раки.

Что самое странное, консервированные крабы вовсе не считались деликатесом и стоили очень дешево (55 копеек). Спросом они не пользовались, и из банок сооружали на прилавках пирамиды.

В послевоенные годы в Москве открыли магазины союзных республик, где торговали превосходными продуктами. Например, в латвийский магазин на Калужской ездили за маслом и миногой. В грузинском возле площади Маяковского покупали восточные сладости, сыр сулугуни и виноградный сахар. В армянском, на углу Тверского бульвара, – острые сыры с травами и мацони.

Куда потом все пропало – одна из самых загадочных тайн нашей истории. Пропадало постепенно, с середины правления Хрущева, затем резко – во времена Брежнева, когда слово «дефицит» стало главным советским словом. В конце концов основным элементом декора витрин продовольственных магазинов – они назывались «гастрономы» – стали консервные банки, из которых составлялись воистину архитектурные шедевры: полукруглые стенки наподобие Главного штаба на Дворцовой площади в Петербурге. На переднем плане, на фоне бело-голубых банок сгущенного молока, помещалась фаянсовая курица в натуральную величину, выполненная по всем канонам соцреализма. В растопыренных крыльях, как в руках, она держала решето с гипсовыми яйцами. Чуть поодаль красовался муляж швейцарского сыра с большими дырками, в которые набивалась пыль. Над курицей висел муляж тамбовского окорока.

Особенно мне жаль, что исчезли по злой воле людей настоящие культурные ценности. Так, например, сгинули заварные бублики, которые продавались в двух местах – в маленькой будочке недалеко от Ленкома и в Зоопарке. Очень было интересно смотреть, как их делают. Сперва тесто варили, а потом выкладывали кольца на противни и сажали в печь. Готовые горячие бублики с твердой хрустящей корочкой нанизывали на бечевку и завязывали узелок. Донести бублики до дома не мог никто – на ходу отламывали бублик со связки, и это при том, что тогда есть на улице считалось неприличным. Стоил бублик пять копеек.

Последними, уже в перестройку, ушли в небытие калачи – символ московского хлебосольства. Почитайте романы русских классиков – там их едят теплыми с черной икрой. Калач был похож на большой амбарный замок. Поедать его начинали с румяной ручки, намазывая маслом, которое слегка растекалось, а потом отламывали куски его пышного белого тельца. Остается загадкой, почему теперь никто не возьмется за восстановление этого раритета русской культуры.

* * *

Многое покупалось на рынке: овощи, мясо, творог, гирлянды сушеных белых грибов. Они были нанизаны на нитку, которая называлась «снизка». Чем длиннее, тем, соответственно, дороже. Рядом находился Палашовский рынок, подальше – Тишинский. В длинных рядах закутанные женщины в ватниках торговали картошкой. Она была черная, вся в земле. Взвешивали ее на весах. На одну тарелку клали картошку, а на другую – гирьки, как матрешка: мал мала меньше, до тех пор, пока тарелки не уравновешивались.

Рынки назывались колхозными, но это было единственное легальное место частной торговли. Продавали то, что выращивали на приусадебных участках, без посредников, один на один с покупателем.

* * *

Летом в Дубултах почти все было с рынка. Из толстых, зеленых в красную крапинку стебелей ревеня делали компот и начинку для пирогов. Для меня покупалась первая клубника, очень дорогая, всего сто грамм, – крупная твердая с зеленоваты кончиком, ягода в ягоду. Хрустела на зубах веселая, яркая редиска с длинным усом на конце, сочная и совсем не терпкая. Одновременно с первыми тонкими морковинками появлялась молодая картошка, чем мельче, тем вкуснее. Продавали на рынке и совсем маленьких цыплят, величиной с кулак взрослого человека (по 50 копеек за штуку).

Телятину жарили куском в собственном соку и ели в горячем и холодном виде. Когда сок остывал, он затвердевал, как холодец. Его тонкий коричневый слой – галантин – был особым лакомством.

Рыбой тогда торговать запрещалось. Весь улов рыбаки, загнанные в колхозы, должны были сдавать государству. Продавали тайком, из-под полы, только своим знакомым клиентам. Прятали копчушек, угрей и бельдюгу под овощами. Свежую рыбу соседская девочка, дочь рыбака, приносила прямо на дачу: салаку, камбалу, сырть, лосося.

Хлеб в булочную по утрам привозили еще теплым: карош, светло-коричневый, круглый, из муки грубого помола и овальные продолговатые буханки кисло-сладкого с плотной мякотью и черной полированной корочкой.

Белый блеск творога, который нарезали специальной лопаточкой. Сливки, такие густые, что в них стояла ложка, но не ярко-белые, а оттенка слоновой кости.

Чернику, росшую в изобилии в дачных лесах, собирали сами. Можно было собирать и клубнику. В ту пору некоторые станции в Юрмале, например Мел лужи, Пумпури, Асари, еще славились клубничными огородами. Договорившись предварительно с хозяйкой, приходили собирать ягоды. Хозяйка потом взвешивала корзинку. Сколько попало прямо в рот, как-то не учитывалось.

Лисички продавались на литры – их отмеривали высокими жестяными кружкам. Я любила чистить эти ароматные желтые грибки, в которых никогда не водятся черви. Оставалось только поскоблить основание ножки и снять со шляпки ниточки мха.