Текст книги "Сталинский дом. Мемуары (СИ)"

Автор книги: Виктория Тубельская

Соавторы: Дзидра Тубельская
сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Назавтра на почте я получила поздравительные телеграммы от Женечки и от Евгения Александровича. Я была крайне удивлена, что в такой сложной военной обстановке почта работала исправно.

Через несколько дней Елена Сергеевна пошла с Виртой на улицу Жуковского посмотреть предназначенное нам жилье. Это оказалась крохотная квартирка на втором этаже, которая ей сразу приглянулась. Туда вела шаткая деревянная наружная лестница. Эта квартирка, которую мы сразу прозвали голубятней, состояла из двух малюсеньких комнат. В одной стояла печка. Из мебели – деревянный стол, две скамейки, три кровати, подушки, одеяла. Елена Сергеевна сразу выразила согласие тут поселиться. Вскоре мы уже разложили наши вещички, передвинули кровати. Я помыла полы, окна, соорудили кое-какие занавески. Короче говоря, наладили быт. На следующее утро я побежала опять на почту, чтобы сообщить в Москву и Женечке в Чебоксары наш новый адрес.

Соседями нашими по двору на улице Жуковского оказались драматурги Файко, Николай Погодин, Николай Вирта, Борис Лавренев, поэт Сергей Городецкий с семьей. Через некоторое время после лечения в Куйбышеве к нам присоединился Иосиф Уткин. Теперь за ним ухаживала его сестра. Он все еще не мог владеть раненой рукой. Многие писатели, размещенные в других домах, приходили смотреть, как мы устроились. Самые именитые были поселены в центральной ташкентской гостинице.

Елену Сергеевну навещали многочисленные ее знакомые. Самым частым гостем стал живший в нашем дворе поэт Владимир Луговской[17]17
  Владимир Александрович Луговской (1901–1957) – поэт революционной героики. В 1937 году отдельные его стихи были осуждены как политически вредные. Страдал от тяжелых депрессий. Очень плодотворно работал в последние годы жизни.


[Закрыть].

Я занималась хозяйством, готовила, стирала, убирала, ходила на рынок, топила печь. Хозяйство было примитивное, и все же жизнь потихоньку налаживалась. Меня угнетало, что я все еще нигде не работаю. Я чувствовала, что Елена Сергеевна не очень-то хочет, чтобы я отвлекалась от дома. Кто же тогда будет убирать и готовить еду? Наше финансовое положение было весьма плачевно. Мне все чаще приходилось что-то продавать их моих вещей или менять на продукты. Я поделилась с Каплером создавшимся положением и попросила его помочь мне найти работу. Он посоветовал мне переехать в Алма-Ату, куда уехали все сотрудники «Мосфильма». Он сам собирался туда вскоре и обещал прислать мне вызов на сценарную студию.

Пока же я нашла себе занятие, позволившее мне немного заработать. Туся Луговская, сестра поэта Луговского, была профессиональным театральным художником. Она подрядилась оформить спектакль в ташкентском оперном театре. Для этого спектакля требовалось соорудить множество чалм. Сроки, как всегда, поджимали, и Туся предложила мне ей помочь. Она показала, как правильно накручивать чалму, как обращаться с выданным для этой цели материалом. Так как я прошла английскую школу рукоделия, мне работа с тканью была знакома. Дело закипело, и я даже по ходу работы усовершенствовала процесс. Все чалмы были изготовлены к сроку, заказчики остались довольны, а мы с Тусей даже сумели сэкономить немного материала и соорудили из него занавеси на окна. К сожалению, работы в театре больше не было, и я опять стала искать себе занятие. На выручку пришел Владимир Аталов, актер, отец Алексея Баталова. У него оказались золотые руки и отменный вкус. Под его руководством я изготавливала абажуры. Мы покупали в писчебумажном магазине рулоны залежавшегося там ватмана, промасливали его, складывали «в гармошку», протягивали для образования формы шнуры, немного разрисовывали. В результате получался отличный абажур, вызывавший восхищение наших покупателей. Всем же хотелось хотя бы немного скрасить свой быт. Через некоторое время запасы ватмана иссякли, и мы были вынуждены свернуть «производство».

Спустя какое-то время я нашла новое применение своим силам. На сей раз без материального вознаграждения, но доставлявшее мне большое удовлетворение. Я ходила в госпиталь, читала и раздавала книги раненым, писала по их просьбе письма, иногда что-нибудь рассказывала, даже осмеливалась по их просьбе спеть. Я приглашала знакомых писателей выступить в госпитале, была в таких случаях вроде ведущей.

Местный Союз писателей весьма одобрил эту работу. Налаживались отношения с местным населением. Эвакуированных московских писателей стали приглашать в гости. Принимали всегда тепло и сердечно. За все пребывание мое в Ташкенте я ни разу не встречала ни одного неприязненного взгляда, а ведь местные жители сильно себя потеснили, предоставив жилье такой массе эвакуированных.

Однажды Борис Лавренев и Иосиф Уткин были приглашены к одному известному узбекскому писателю отведать настоящий узбекский плов. Я тоже была приглашена, ибо подружилась с хозяином во время работы в госпитале. Мы расселись вокруг низенького стола, на котором высилось огромное блюдо, источавшее изумительный аромат. Хозяин с приветливой улыбкой повернулся ко мне, захватил из блюда горсть плова и поднес к моему рту. Я успела в этой горсточке разглядеть бараний глаз! По узбекскому обычаю глаз подносится в знак глубокого уважения. Я героически проглотила это подношение под восхищенно-удивленные взгляды моих спутников. Я же радовалась, что не оскорбила обычаи нашего любезного хозяина.

Сытые и растроганные теплым приемом, мы вышли на улицу. Дух захватывало от прелести серебристых тополей в лунном освещении. Лавренев и Уткин замурлыкали что-то себе под нос, а затем дружно, в два голоса, запели знаменитый русский романс «Но то был только сон». Я тоже присоединилась к хору. Так, продолжая петь, мы дошли до нашего двора на улице Жуковского.

На «голубятне» мне посчастливилось познакомиться с двумя удивительными женщинами – Анной Андреевной Ахматовой и Фаиной Георгиевной Раневской[18]18
  Фаина Григорьевна (Георгиевна) Раневская (Фельдман; 1896–1984) – выдающаяся русская драматическая актриса.


[Закрыть]. Обе они приходили в гости к Елене Сергеевне, иногда вместе, иногда врозь. Я всегда к их приходу старалась приготовить к кофе яблочный пирог. Обе с удовольствием пили кофе. Перед Анной Андреевной я всегда робела. Она мне напоминала огромную нахохлившуюся птицу. Она неизменно была в чем-то темном, скорее черном, мешковатом. Я, пожалуй, почти никогда не слышала ее смеха и редко видела на ее губах улыбку. Она молчаливо сидела за столом, внимательно слушала беседующих, но сама очень редко принимала участия в этих разговорах. Я помню ее немного хрипловатый низкий голос, когда она отвечала на вопрос, адресованный именно ей. Елена Сергеевна, как мне казалась, глубоко ее уважала и всячески пыталась вывести Анну Андреевну из ее сосредоточенности в себе.

Однажды Ахматову пригласили выступить на большом концерте, весь сбор от которого шел в поддержку фронту. Она сокрушенно заявила Елене Сергеевне, что не сможет выступить, хотя очень бы хотела, потому что ей нечего надеть. Единственное ее «концертное» платье уже давно потеряло всякий вид. Мы с Еленой Сергеевной решили ее выручить. Я достала из чемодана юбку, привезенную из Англии, и мы вдвоем отправились на Алайский рынок в надежде выменять эту юбку на что-нибудь подходящее для Анны Андреевны. Мы увидели наконец то, что искали – прекрасную белую вышитую шаль. После долгой торговли ударили по рукам и радостно отправились домой, упрятав драгоценную шаль в сумку. Елена Сергеевна сумела сломить сопротивление Анны Андреевны, и она приняла наш скромный дар. Закутавшись в эту шаль, Ахматова еще долгое время выступала перед публикой.

С Фаиной Георгиевной все было значительно проще. Она, наоборот, почти всегда улыбалась, иногда иронично. Всегда была готова к шутке, всегда активно принимала участие в беседе, во время которой нередко раздавался смех.

Безусловно, разница в их поведении была обусловлена их профессиями и жизненными обстоятельствами. Я была слишком молода и неопытна, чтобы осознать это. Мне казалось, что Анна Андреевна оттаивала лишь при прямом общении с Фаиной Георгиевной. Ее глаза начинали светиться, и в них появлялся интерес к окружающему. Мне было интересно наблюдать за обеими. Я неосознанно чувствовала их величие. Анну Андреевну я продолжала побаиваться. Мне все время казалось, что я нарушаю ее какой-то внутренний мир.

С Фаиной Георгиевной все обстояло иначе – она всем сердцем была открыта дружескому общению. Меня покорял ее взгляд, всегда ироничный по отношению к себе самой. Вскоре стало обычаем, что я ее провожаю домой. По дороге она не умолкая рассказывала что-то смешное и трогательное из ее жизни, и я с каждым разом все больше привязывалась к ней. Я тогда еще не была знакома с ее театральными работами, видела ее только в кино. Популярность ее в то время была колоссальна, и я очень гордилась, что имею возможность запросто с ней гулять и беседовать. Она часто говорила мне, что ей нравится моя реакция на ее рассказы, мой смех. Еще и еще раз корю себя за то, что мне не хватало ума записывать по горячим следам ее рассказы, ведь со временем они выветрились из памяти, осталось лишь впечатление чего-то крайне интересного, глубокого и мудрого.

На нашей «голубятне» все чаще и чаще стал появляться поэт Владимир Луговской. Он почти всегда пребывал в некотором подпитии, был громогласен и велеречив, неизменно обращался к Елене Сергеевне с возгласом «моя Королева!» Я бы даже сказала, что он не отличался большим умом. Его поэзия была наполнена пафосом революции и строительства социализма. Лирики его я не знала. Я всегда старалась улизнуть из «голубятни» к его приходу.

Однажды Луговской поднялся в «голубятню», когда Елены Сергеевны не было дома. Он, как всегда, был несколько навеселе. Луговской присел к столу на скамейку и начал что-то рассказывать. Я стояла поодаль и вежливо слушала. Вскоре Владимир Александрович велел мне сесть на скамейку, ибо считал невежливым, что я стою. Я послушно села на противоположный конец скамьи. Тут Владимир Александрович перешел на чтение своих стихов и по мере чтения все ближе и ближе продвигался по скамье ко мне. Наконец я вскочила. Баланс скамьи нарушился, и Луговской рухнул на пол. Как раз в это момент, как в плохой пьесе, вошла Елена Сергеевна. Она гневно на меня обрушилась: «Что тут происходит?!» Мы с трудом вдвоем подняли Луговского на ноги. Елена Сергеевна не желала слушать мои оправдания и продолжала сердито отчитывать за мое бессердечие. Я очень обиделась. Несколько дней Луговской на «голубятне» не появлялся. Затем его регулярные визиты возобновились. Я старалась его избегать.

Мои отношения с Еленой Сергеевной оставались натянутыми. Я все упорнее искала себе занятие. На мое счастье, уехавший в Алма-Ату Каплер сдержал обещание и прислал письмо с предложением работы переводчицы на студии. К письму прилагался официальный вызов в Алма-Ату, без которого тогда было невозможно куда-либо передвигаться. Я радостно приняла предложение и стала готовиться к отъезду.

Елена Сергеевна была чрезвычайно недовольна моим решением. Она винила меня, что я бросаю ее и Сережу на произвол судьбы. Она считала, что я изменяю Жене и еду к какому-то потенциальному любовнику. Все это было неправда – я просто не могла продолжать бездельничать в Ташкенте, не могла существовать без постоянного заработка.

Ранней весной 1942 года я отправилась в путь. Моим соседом в поезде оказался знаменитый в то время оператор «Мосфильма» Аркадий Кольцатый. Он спешил в Алма-Ату к жене и сыну, которых не видел уже несколько месяцев. Кальцатый сильно скрасил мое путешествие, подкармливал меня. Мы много беседовали, и к концу пути мне казалось, что мы давние знакомые.

Алма-Ата сразу пленила меня своей красотой, чистотой, ухоженностью. После ташкентских арыков и пыльных улиц все здесь выглядело празднично. У меня поднялось настроение. В городе было много современных зданий. Кольцатый посоветовал мне сразу же отправиться в гостиницу, где разместились все творческие работники. Я так и сделала и очень удивилась, когда, предъявив свой вызов, была препровождена в крохотный номер, заказанный мне Каплером.

На следующий день я приступила к своим обязанностям, каковых, должна признаться, оказалось пока немного. Работа с переводами только начиналась, и у меня оставалось много свободного времени. Меня вскоре стали загружать так называемой общественной работой. Я была определена в бытовую комиссию. В мои обязанности входило еженедельное сопровождение Ивана Александровича Пырьева[19]19
  Иван Александрович Пырьев (1901–1968) – кинорежиссер, перед войной стал известен кинокомедией «Трактористы» (1939). В дальнейшем снял очень популярные музыкальные фильмы «Свинарка и пастух», «В шесть часов вечера после войны», «Сказание о земле Сибирской», «Кубанские казаки» с Мариной Ладыниной в главных ролях.


[Закрыть], председателя этой комиссии, в обкомовский распределитель для получения добавочного продовольственного пайка работникам «Мосфильма». Я запасалась объемистой сумкой и бидоном, ибо основными предметами дополнительного пайка были жареные пирожки, свиная тушенка и разливная сладкая сгущенка. Иногда к этому ассортименту добавлялось немного сыра или колбасы, которые Иван Александрович умел виртуозно выпрашивать в этом распределителе. Совсем редко перепадала баночка черной икры. В таком случае Иван Александрович с возгласом «Как я люблю икру, ее не любит никто!» быстро прятал баночку к себе в сумку. Это всегда меня удивляло и смешило. Обиды никакой не было – ведь он заслуживал баночку икры, как никто другой. Вернувшись после такого похода, мне надлежало по списку раздавать полученные продукты. Во время исполнения этой обязанности мне представилась редчайшая возможность наблюдать за поведением и характерами кинематографической элиты. Я знала, что никто из них не голодал, никто остро не нуждался. Все они могли себе позволить что-то покупать на рынке. И все же при раздаче еженедельной порции пирожков и сгущенного молока срабатывало ревнивое соперничество – а не получает ли кто-то больше меня? Все внимательно следили за каждым моим движением, чтобы я, не дай бог, не выдала кому-нибудь лишний пирожок или каплю сгущенного молока. Мне иногда становилось стыдно, будто я заглядывала в их нечто глубоко потаенное.

Совершенно непредвиденной помехой в моей работе стало отсутствие пишущей машинки. Естественно, никто не брал с собой в эвакуацию пишущую машинку. Не позаботились об этом и на студии. Как же я могла сдавать свои переводы? Я стала искать машинку у местного населения. Через несколько дней мне удалось арендовать машинку у местной машинистки за довольно высокую плату. Лента на машинке сильно износилась, купить новую негде. Мои переводы были еле видны на бумаге, которую, кстати, я с большим трудом добывала.

В это время по приказу свыше Григория Александрова решили направить в Баку на должность главного режиссера Бакинской киностудии. Однажды он меня вызвал к себе и сказал, что ему предстоит в первую очередь приступить к съемкам фильма «День Советского Союза в тылу» для показа англичанам и американцам. Картина должна была показать труд тыла в помощь фронту, жизнь советских людей вдали от переднего края. Эту картину предполагалось переводить по ходу съемок. Григорий Васильевич предложил мне ехать с его группой в Баку. Я с радостью согласилась, ибо это сулило мне долговременную занятость.

Незадолго до этого в Алма-Ату приехал из Владивостока, где он жил с матерью, сын Григория Васильевича Дуглас. Он был на несколько лет младше меня, и Григорий Васильевич поручил его моим заботам, так как Григорий Васильевич и Любовь Петровна Орлова были всецело заняты подготовкой к переезду. Кстати, имя Дуглас, сокращенно Дуги, Григорий Васильевич дал сыну в честь американского актера Дугласа Фэрбенкса, который в конце двадцатых побывал в Москве и общался с нашими кинематографистами. А затем в начале тридцатых Александров, Тиссе и Эйзенштейн побывали у него в Голливуде. Забегая вперед, скажу, что во время борьбы с космополитизмом Дуглас по приказу сверху был срочно переименован в Василия. Пока же мы с Дуги гуляли по незнакомому городу, выполняли поручения Григория Васильевича и даже принимали участие в массовках.

Вся наша группа разместилась в гостинице на набережной. Александров тотчас приступил к съемкам. Я всюду сопровождала съемочную группу, заранее обзавелась пишущей машинкой и была готова немедля приступить к переводу комментария для фильма. Процесс наладился, и я стала регулярно получать странички текста.

Через пару месяцев после окончания фильма новой работы Григорий Васильевич мне предложить не мог. Я вновь оказалась не у дел.

Любовь Петровна часто выступала в концертах в местной филармонии. Она стала брать меня с собой, и я ей за кулисами помогала подгладить концертное платье и выполняла любые ее поручения. Иногда эти концерты были не сольными, она выступала вместе с другими артистами, оказавшимися в Баку. Во время таких концертов я познакомилась с очень знаменитой в то время балетной парой Редель и Хрусталев, с певицей Клавдией Шульженко, с поэтами-сатириками Владимиром Дыховичным и Морисом Слободским. С ними у меня как-то сразу установились дружеские отношения. Они часто выступали в госпиталях и брали меня с собой в качестве ведущей. Их эстрадная группа должна была вскоре отбыть в Москву для поездок с новым репертуаром на фронт. Я загрустила, ибо уже успела привязаться к моим новым друзьям. Да мне и поднадоела кочевая жизнь и неопределенность.

В это время я узнала из письма, полученного от Жени, что Елена Сергеевна написала ему, что я бросила ее и Сережу на произвол судьбы, «убежав из Ташкента», что я ему якобы изменяю. Женечка даже не счел нужным объясниться. Он чересчур был уверен в справедливости суждений своей матери. Он потребовал развода. Я послала ему свое согласие. Так, по-детски «я с тобой больше не вожусь» закончился наш недолгий брак. Мне было обидно и больно. Тем более я хотела поскорее вернуться в Москву.

Дыховичный и Слободской официально включили меня в свою группу, и мы отбыли из Баку в Ташкент, где находился штаб фронтовых групп и театров, к которому их группа была приписана.

В Ташкенте я поселилась с группой в гостинице. Я не хотела идти к Елене Сергеевне, незаслуженно меня обидевшей. Я не хотела ни в чем оправдываться.

Но меня поджидал еще один удар судьбы. В ташкентском штабе фронтовых театров, куда стекались все официальные бумаги, вскоре выяснилось, что я у них не оформлена, что не имею к ним никакого отношения. Несмотря на все старания Дыховичного и Слободского, они не могли себе позволить включить меня в группу, тем более, что я латышка и «дочь врага народа». Положение мое становилось тупиковым. Морис и Володя, Аня Редель и Миша Хрусталев очень за меня переживали, но помочь ничем не могли. Близился день их отъезда, а я вынуждена была оставаться в Ташкенте без крыши над головой, без средств к существованию. Я с тревогой смотрела в будущее.

Как-то вечером я зашла в гостиницу к Хрусталевым. У них в гостях оказался знаменитый генерал. За ужином мои друзья поведали ему мою печальную историю. Генерал внимательно глянул на меня и вдруг произнес: «А вы могли бы быть готовой завтра к десяти утра?» Я обалдело уставилась на него: «Конечно, могу!» «Так вот, слушайте. Я могу вас взять в свой самолет и высадить вас в Москве с одним условием, что вы никогда не станете упоминать об этом и тем более не будете называть моего имени, а также обстоятельств вашего возвращения в Москву». Я растерянно посмотрела на моих друзей, те дружно закивали, мол, не раздумывай, соглашайся.

На следующее утро с небольшим чемоданчиком, в котором помещалось все мое имущество, я подошла к условленному месту. Через пять минут подъехал мой новый знакомый. Мы быстро докатили до летного поля, где уже стоял наготове небольшой самолет. В пути генерал дремал на своем сиденье и почти со мной не разговаривал. Я с нескрываемым любопытством оглядывалась – ведь мне никогда прежде не приходилось летать, тем более на персональном самолете! Через несколько часов мы приземлились в Москве, на Центральном аэродроме. У трапа самолета уже ждала машина. Генерал велел мне лечь на заднее сиденье, прикрыл меня одеяльцем, и мы спокойно выехали мимо бдительных часовых. Довезя меня до ближайшего метро, генерал попрощался и высадил меня.

Я сдержала слово и никогда никому об этом не рассказывала, тем более не упоминала имени генерала.

Второе замужество

Вернуться то в Москву я вернулась, но как «легализоваться», как объяснить свое появление без вызова в Москве? Как устроиться на работу и получать продуктовые карточки? Ответа на эти вопросы у меня не было. Но опять пришел на помощь случай. Я встретила на улице школьную подругу и рассказала о своих проблемах. Она подумала и вдруг говорит: «Знаешь что? Я вечером переговорю с отцом. Он как раз занимается оформлением документов на вновь прибывших в Москву. А что если он сумеет помочь?» Она сдержала слово, и через несколько дней ее отец меня принял. В результате у меня снова была прописка на Малой Бронной. Теперь – срочно устраиваться на постоянную работу. Пока держаться на плаву мне помогли несколько переводов, которые я сделала для Сценарной студии.

И вот опять случай. Проходя по проезду МХАТ, я встретила Игоря Владимировича Нежного, директора-распорядителя МХАТ, с которым познакомилась еще у Булгаковых. Он поинтересовался, чем я занимаюсь. Я ответила, что ищу работу. Он посоветовал мне обратиться к его брату, только что назначенному директором Дирекции фронтовых театров. Я немедля отправилась на Малую Бронную, где размещалась дирекция. Владимир Владимирович Нежный любезно со мной побеседовал и принял на работу в качестве заведующей литературной частью. В мои обязанности входило привлекать авторов для написания скетчей и одноактных пьес для исполнения нашими артистами фронтовых театров во время их регулярных выездов на фронт.

Однажды в дирекции с одноактной пьесой появился Петр Тур, один из знаменитых в ту пору драматургов, работавших под псевдонимом братья Тур. Пьесу прочли, одобрили и предложили несколько мелких поправок. Беседуя с Петром Львовичем об этой пьесе, я спросила: а где же его соавтор, Леонид Тур? Оказалось, что во время последней поездки на фронт тот сильно простудился и из дома не выходит. В то время Туры были корреспондентами «Известий» и «Сталинского сокола», и их фронтовые очерки регулярно печатались в этих газетах.

Мы условились вечером зайти к Леониду, чтобы внести поправки в пьесу.

Леонид в полосатой пижаме лежал на широкой кровати. Рядом с кроватью стояли меховые унты, сразу привлекшие мое внимание. Когда мы вошли, Леонид мигом вскочил и одним прыжком оказался в унтах, доходивших ему почти до бедер. Зрелище было забавное, и я расхохоталась. Как потом любил повторять Леонид, именно мой смех его мгновенно покорил. Через несколько дней в дирекцию пришел уже Леонид и пригласил меня пообедать с ним в «Арагви». Я удивилась – какое «Арагви», когда все по карточкам. Оказалось, что ресторан «Арагви» обслуживал и подкармливал режиссеров, артистов, драматургов и других театральных деятелей. Так как Леонид несколько дней болел, у него остались неиспользованные талоны. Для меня это был настоящий пир!

В «Арагви» Леонид рассказал, что недавно разошелся с женой, известной балериной Ириной Тихомирновой. Она ушла к Асафу Мессереру и уехала вместе с ним и театром в эвакуацию в Куйбышев. Труппа Большого театра скоро должна вернуться, и тогда Леонид займется оформлением развода. Квартиру на улице Горького, где он жил с Ириной, придется срочно разменивать.

Мы продолжали встречаться во время его кратких приездов с фронта в Москву. Однажды он предложил мне переехать к нему. Мол, скоро он привезет мать из блокадного Ленинграда, и ему будет спокойнее знать, что она под моим присмотром. Это было странное, но честное предложение. Он сказал, что к новому браку пока не готов, хотя и очень ко мне привязан. Надо некоторое время пожить вместе, а там, после войны, наша совместная жизнь скорее всего наладится.

Должна признаться, Леонид мне с каждым свиданием все больше нравился. С ним было интересно: человек образованный, он хорошо знал поэзию, часто читал стихи наизусть, умел прекрасно рассказывать. У нас образовался круг знакомых. Мы часто ходили в театр. Серьезно обдумав сложившуюся ситуацию, я решила согласиться на его предложение и переехала к нему на улицу Горького. Вскоре Леонид привез из Ленинграда свою мать Фани Израйлевну. Она оказалась милым душевным человеком. С Фани Израйлевной мы стали жить душа в душу. Часто разговаривали о Леониде, которого она обожала. Она мне рассказывала о его предыдущих женах, сильно отличавшихся, как она говорила, от меня. Когда появлялся Леонид, было видно, как она оживает, как радуется каждому его слову, каждой шутке. Я вела хозяйство, работала в дирекции и ухаживала за все еще очень слабой после блокады Фани Израйлевной.

Месяца через два Леонид получил от Ирины Тихомирновой сообщение, что она с Мессерером возвращается в Москву. Теперь в трехкомнатной квартире оказалось сразу шесть человек: Тихомирова с Асафом, ее мать, мы с Леонидом и Фани Израйлевна. Порешили: каждой семье – по комнате и одна общая.

Отношения сложились вполне взаимоуважительные. Забавная ситуация возникала в связи с телефоном, стоявшим в «общей» комнате. Как и у многих артистов и писателей, телефонное общение обычно начиналось поздним вечером, после окончания спектаклей. Телефон у нас трезвонил долго: каждая «сторона» давала возможность другой ответить на звонок. Кончалось это тем, что одновременно в общую комнату вылетали Мессерер и я, часто в неглиже, и быстро прятались обратно в свои комнаты. Нас обоих сильно смешила эта ситуация.

В конце концов Ирина заявила, что получила от высших властей разрешение остаться с Мессерером в этой квартире, а Леонида пропишут в любой другой, какую он найдет.

Опять помог случай. Рядом с улицей Горького в Гнездниковском переулке жила бывшая жена Льва Романовича Шейнина. Она страдала тяжелым психическим расстройством и находилась в больнице. Перед Леонидом было поставлено условие: он сможет занять ее квартиру, если сумеет организовать ее переезд в Краснодар, к родным.

Леонид энергично взялся за дело. В то время братья Тур были широко известны, их пьесы шли в Москве и по всей стране. Это способствовало более быстрому прохождению ведомственных барьеров. Наконец все нужные документы собрали. Договорились, чтобы больной с санитаркой предоставили отдельный товарный вагон для переезда в Краснодар.

Леонид остался на вокзале проследить за погрузкой. Наш знакомый, генерал Осликовский, предоставил Леониду свой джип и адъютанта, и на рассвете мы отправились в больницу. Само здание вызвало у меня чувство непонятного страха. Я вошла в вестибюль вместе с адъютантом. Там нас уже ждала необыкновенно красивая рыжеволосая молодая женщина, прекрасно одетая, рядом с молодцеватой санитаркой. Ничто не говорило о ее болезни, разве что несколько напряженное выражение глаз. Мы молча доехали до вокзала. Санитарка и адъютант взяли женщину под руки и повели по перрону на дальние пути, где стоял стоял состав с прицепленным товарным вагоном. Я шла сзади с ее свертками и лекарствами. Вдруг женщина вырвалась, бросилась к идущему навстречу мужчине и выхватила у него изо рта папиросу. Адъютант и санитарка с трудом ее усмирили и водворили в вагон.

Судьба рыжей красавицы обернулась наилучшим образом. Она благополучно прибыла к своим родным, со временем ее психическая болезнь прошла, она вышла замуж.

Мы с Леонидом вскоре покинули улицу Горького и обосновались вместе с Фани Израйлевной в однокомнатной квартире в Гнездниковском, в доме Нирензее. Комната была большая, с альковом, ванная с горячей водой, а кухню заменяла двухкомфорочная плита в прихожей.

Для меня переезд был очень удобен, так как к этому времени Дирекция фронтовых театров переехала в тот же дом, в помещение бывшего Цыганского театра.

Вскоре я поняла, что беременна. Выждав некоторое время, я сообщила об этом Леониду. С ужасом я услышала в ответ, что он и слышать об этом не желает, что не создан для отцовства и не намерен погружаться в пеленки и писк ребенка. Идет война, и совсем не время рожать детей.

Я была глубоко опечалена и оскорблена его реакцией. Мне казалось, что мы уже достаточно долго вместе, что он меня действительно любит. Я решила уйти от Леонида, родить и самостоятельно растить ребенка.

Сложившаяся ситуация, естественно, стала известна Фани Израйлевне. Она горой встала за меня, отчаянно ругала Леонида. Она страстно желала иметь внуков. Я же собрала свои вещи и в сопровождении Фани Израйлевны вернулась на Бронную. Мать Леонида твердо решила остаться со мной, пока ее сын не образумится.

Он, конечно же, образумился. Через пару недель мы вернулись в Гнездниковский. Жизнь вошла в прежнюю колею, но в глубине души у меня остались обида и недоверие к Леониду, хотя он смирился с моим растущим животом и даже стал ласково называть меня «слон».

В один из приездов в Москву Туры узнали, что в Союзе писателей выдают так называемые «лимитные книжки» – дополнительный продовольственный паек для творческих работников. Магазин, к которому нас прикрепили, находился у Белорусского вокзала. Мы с Леонидом отправились туда вместе. У входа я тут же уловила запах давно забытой любительской колбасы. Вероятно, только у беременной могло возникнуть такое острое желание немедленно отправить в рот кусочек этого волшебного лакомства. Едва дождавшись, пока мы не выйдем на улицу, я тотчас выхватила из авоськи колбасу и жадно вгрызлась в нее. Виновато взглянув не Леню, я увидела слезы на его глазах.

Леонид был старше меня на 16 лет, но я никогда не ощущала разницу в возрасте. В 1944 ему исполнилось 37 лет. У нас были общие интересы, схожие взгляды. Мне нравились его друзья, ставшие вскоре и моими. Мне было интересно, как работали Туры. Обычно, вернувшись с фронта, Леонид на следующее утро шел к Петру. Они вместе обговаривали каждую фразу, каждое слово. Вскоре я стала им помогать, перепечатывая на машинке текст, написанный утром.

В Театре сатиры в то время репетировали пьесу Туров и Шейнина «Чрезвычайный закон» с Владимиром Хенкиным в главной роли. Это был великолепный комик, и я часто ходила на спектакли, в которых он играл. Хенкин шутя говорил, что готов мне платить за каждое посещение, ибо мой смех заражает весь зрительный зал. Я действительно начинала смеяться, как только Хенкин появлялся из кулис, выкатывался забавно, бочком, лукаво поглядывая на публику. Однажды он заявил, что обязательно поздоровается со мной со сцены. Я думала – он пошутил. На следующий же день, едва появившись перед зрителями, Хенкин полуобернулся в мою сторону и быстро промолвил: «Здрасьте, Зюкочка!» Никто из зрителей даже внимания не обратил!

Вскоре в Театре Ленинского комсомола начались репетиции Туровской пьесы «Особняк в переулке». Ставил спектакль Иван Николаевич Берсенев, художественный руководитель театра.

Берсенева, красивого статного мужчину, я часто встречала на улицах Ташкента. Меня поражало и восхищало, что даже в самую гнетущую жару он – в светлом отутюженном костюме, при галстуке, в легкой шляпе. С ним рядом всегда шла его прелестная супруга, актриса Софья Гиацинтова. И вот в Москве я получила возможность с ними познакомиться.